Что делает человека совершенным

Что делает человека совершенным?
Пост? Молитва? Годы, отданные безмолвию пустыни? Чудеса, творимые силою веры?
Брат пришёл к авве Макарию Великому с сим вопросом — и обрёл ответ, который вмиг преобразил всё его разумение о пути к Богу.
________________________________________
Египетская пустыня в полуденный час — то царство света и безмолвия.
Солнце царит в зените, изливая на землю такое сияние, что всё вокруг становится золотым — и песок, и камни, и сам воздух, дрожащий от жара. Небо — глубокое, бездонное — простёрлось над головой как лазурный шатёр. Тишина такая, что слышно, как бьётся сердце. Ни ветра. Ни шороха. Лишь вечность, разлитая в пространстве.
И посреди этой вечности — инок, идущий к старцу.
Идёт он медленно, размеренно, ступая по раскалённому песку с тем благоговением, с каким входят в храм. Ибо знает: сия пустыня и есть храм. Храм не рукотворный, где стены — небеса, а престол — сердце, открытое Богу.
Он идёт к авве Макарию.
________________________________________
Макарий Великий — таково было имя старца, к коему устремлялись сердца ищущих по всему Египту.
Жил он в сердце пустыни, в месте, именуемом Скит, где песчаные просторы простираются до самого края земли, где нет ни селений, ни дорог, ни даже следов человеческих. Одна лишь бескрайность — песок, небо и Бог.
Келья его была проста до крайности: выдолбленная в скале пещера, в которой едва помещался человек. Внутри — циновка для сна, кувшин для воды да связка тростника для плетения корзин. Вот и всё имущество старца, прожившего в пустыне более шестидесяти лет.
Но слава его распространилась далеко за пределы Египта.
Говорили, что Макарий беседует с ангелами. Что бесы бегут от него, как тьма бежит от света. Что он исцеляет больных одним словом, а сердца человеческие читает, словно раскрытую книгу. Говорили, что он достиг такой высоты духа, что стоит на пороге совершенства.
И вот к нему шёл инок с вопросом.
________________________________________
Когда солнце склонилось к закату, окрасив небо в пурпур и золото, инок достиг кельи старца.
Остановился у входа. Не посмел войти без зова. Ждал, пока старец сам не выйдет или не позовёт. Так требовал обычай пустыни — не врываться в чужое безмолвие, но смиренно ждать, когда тебя примут.
Макарий вышел сам.
Невысокий, сухощавый, с лицом, иссечённым морщинами, как камень — ветром и временем. Седая борода спускалась до пояса. Глаза — глубокие, тёмные, но в них такой свет, что инок невольно опустил взор.
— Мир тебе, брат, — сказал старец тихо. — Что привело тебя в сию пустыню?
Инок пал на колени. Склонил голову.
— Авва, — произнёс он, и голос его дрожал от волнения, — осмелюсь ли вопросить тебя о том, что терзает душу мою?
— Вопрошай, — ответствовал Макарий. — Для сего мы здесь и пребываем — дабы искать истину и делиться ею с ищущими.
Инок поднял глаза. В них читалась мука — мука человека, который идёт путём духовным и не знает, верна ли дорога его.
— Авва, — сказал он, и слова его полились, как вода из переполненного сосуда, — я алчу совершенства. Пять лет провёл я в пустыне. Пощусь. Молюсь. Бодрствую ночами. Избегаю людей. Храню безмолвие. Всё, что заповедали отцы, стараюсь исполнить.
Он замолчал. Потом добавил тише:
— Но не чувствую, что приближаюсь к цели. Не вижу в себе перемен. Словно иду по кругу, а не вперёд. И вот вопрос мой, авва: в чём состоит совершенство? Как достичь его? Что должен сотворить человек, дабы стать совершенным?
Макарий слушал молча. Потом, когда инок умолк, кивнул — как бы соглашаясь с тем, что вопрос сей важен и требует ответа не спешного.
— Войди, — сказал он. — Сядем. Побеседуем.
________________________________________
Они вошли в келью — тесную, прохладную после дневного зноя. Макарий опустился на циновку, скрестив ноги. Инок сел напротив. Между ними — ничего, кроме воздуха и тишины.
Старец молчал долго.
Инок ждал, не смея прервать молчание. Он знал: старцы не отвечают второпях. Они вслушиваются в вопрос, словно врачи, вслушивающиеся в биение сердца больного. Ищут корень, а не только поверхность.
Наконец Макарий заговорил.
— Брат, — сказал он тихо, и голос его был подобен журчанию ручья, — ты вопрошаешь о совершенстве. Скажи мне: что разумеешь ты под сим словом?
Инок растерялся. Он ожидал ответа, а не встречного вопроса.
— Я... я полагаю, — начал он неуверенно, — что совершенство — сие есть состояние, когда человек более не грешит. Когда все страсти побеждены. Когда душа чиста, как кристалл, и ничто не препятствует ей видеть Бога.
Макарий кивнул.
— Хорошо сказал. И верно. Но вот что скажу тебе: всё, что ты перечислил, — суть плоды совершенства, а не корень его.
— Не понимаю, авва.
— Поясню, — старец поднял руку, указывая на тростниковую корзину в углу. — Видишь корзину?
— Вижу.
— Она сплетена из тростника. Тростник — сие материал. Но корзина становится корзиной не оттого, что тростник хорош, а оттого, что мастер знает, как сплести его правильно. Понимаешь?
— Кажется, да.
— Так и с совершенством. Пост, молитва, безмолвие, воздержание — всё сие есть тростник. Материал. Хороший, необходимый. Но сами по себе они ещё не делают человека совершенным. Нужно нечто иное. Нечто, что скрепляет всё воедино и даёт форму.
— И что же это, авва? — спросил инок, подавшись вперёд.
Макарий посмотрел ему в глаза — долгим, проникновенным взглядом. Потом сказал одно слово:
— Смирение.
________________________________________
Инок замер.
Смирение? Только смирение?
Он ожидал чего-то... большего. Какого-то тайного знания. Особой молитвы. Откровения, которое перевернёт всю его жизнь.
А старец говорит — смирение.
Макарий словно прочёл его мысли. Улыбнулся — чуть заметно, уголками губ.
— Ты разочарован, — сказал он. — Думал услышать нечто более величественное?
Инок смутился.
— Прости, авва. Не смею судить. Просто... смирение — оно кажется таким... простым. Все о нём говорят. Все его знают.
— Знают? — переспросил Макарий, и в голосе его прозвучала лёгкая ирония. — Полагаешь, люди знают, что такое смирение?
— Разве нет?
— Нет, брат. Люди знают слово "смирение". Но не знают самого смирения. Как человек может знать слово "море", но никогда не видеть моря. Знает, что оно существует. Слышал, что оно велико и глубоко. Но пока сам не увидит — не поймёт.
Он сделал паузу. Потом продолжил:
— Послушай же, что есть смирение истинное.
________________________________________
Макарий встал. Прошёлся по тесной келье — три шага туда, три обратно. Руки сложил за спиной. Говорил негромко, но каждое слово ложилось в душу инока, как камень в основание здания.
— Смирение, брат, — сие не просто одна из добродетелей среди прочих. Не украшение на древе духовной жизни. Нет.
Он остановился. Посмотрел на инока.
— Смирение — сие корень всего. Основание. Фундамент. Без него всё прочее — лишь груда камней, не складывающаяся в храм.
Инок слушал, затаив дыхание.
— Что значит быть смиренным? — продолжал Макарий. — Означает ли сие ходить согбенно, говорить тихо, униженно кланяться всем встречным?
Он покачал головой.
— Нет. Всё сие — лишь обличие смирения, а не суть его. Истинное смирение — гораздо глубже.
Макарий вернулся на своё место. Сел. Взял в руки тростинку — видимо, готовился плести корзину — и начал медленно, задумчиво перебирать её в пальцах.
— Смирение, — сказал он, — есть состояние души, при коем человек не ценит себя ни за какое дело. Понимаешь?
— Не... не совсем, авва.
— Поясню. Человек постится — и в глубине души думает: "Вот, я воздерживаюсь. Я силён. Я достоин похвалы." Человек молится — и мыслит: "Вот, я усерден. Бог видит мои труды." Человек творит милостыню — и радуется: "Вот, я добр. Я лучше тех, кто не подаёт нищим."
Макарий посмотрел на инока:
— Видишь? Всё, что он делает, он использует как повод возвыситься в собственных глазах. Оценить себя. Похвалить себя. Даже если не вслух — в сердце своём.
Инок медленно кивнул. Он узнавал в этих словах себя.
— Смиренный же, — продолжал старец, — творит те же дела. Постится. Молится. Подаёт милостыню. Но не думает о себе. Не оценивает себя. Не ищет похвалы — ни от людей, ни от самого себя.
— Но как же так? — вырвалось у инока. — Разве можно не видеть, что творишь добро?
— Можно, — спокойно ответил Макарий. — Если помнишь, что всё доброе в тебе — от Бога. Не ты сам силён воздерживаться — Бог даёт силу. Не ты сам молишься — Дух Святой молится в тебе. Не ты сам милостив — милость Божия изливается через тебя, как вода через глиняный сосуд.
Он поднял тростинку, которую держал в руках:
— Сосуд гордится ли тем, что через него течёт вода? Нет. Он лишь служит. Так и смиренный: он служит Богу и ближним, но не присваивает себе заслуг.
________________________________________
Инок молчал. В голове его что-то переворачивалось. Словно огромный камень сдвигался с места.
Макарий продолжал — негромко, размеренно, давая словам проникать в душу:
— Смирение означает также считать себя ниже всякой твари.
— Ниже? — переспросил инок. — Но ведь человек — венец творения! Так сказано в Писании!
— Сказано, — согласился Макарий. — Но смиренный взирает не на то, кем он призван быть, а на то, кем он стал. Призван быть — образом Божиим. Стал — грешником, исказившим сей образ. И потому всякая тварь — птица, зверь, даже червь — вернее исполняет волю Творца, нежели он.
Инок вздрогнул. Эти слова резали, как нож.
— Птица поёт хвалу Богу просто потому, что существует, — продолжал старец. — Не ропщет. Не завидует. Не гордится. Живёт в согласии с волей Создателя. А человек? Он один восстаёт. Он один считает, будто знает лучше Бога, как ему жить.
Он посмотрел на инока:
— Вот почему смиренный считает себя ниже всякой твари. Не по природе своей — но по греху.
________________________________________
Инок опустил голову. Слёзы стояли в глазах.
Макарий помолчал. Дал словам улечься. Потом продолжал — мягче, тише:
— Смирение означает никогда не осуждать никого, кроме себя самого.
Инок поднял глаза.
— Видишь брата, согрешившего, — говорил Макарий, — и что думаешь? "Вот, он пал. А я стою." Так?
Инок кивнул, не в силах солгать.
— Смиренный же думает иначе. "Вот, брат пал. Значит, искушение было сильно. А я? Устоял бы ли я на его месте? Нет. Я слабее его. Если бы то же искушение пришло ко мне, я бы пал ещё быстрее."
Макарий наклонился вперёд:
— Видишь разницу? Гордый использует чужое падение, дабы возвыситься. Смиренный — дабы увидеть собственную немощь.
________________________________________
Инок сидел, не в силах вымолвить слова.
Макарий говорил дальше — перечисляя признаки смирения один за другим, как драгоценные камни, нанизываемые на нить:
— Смирение означает переносить обиды и бесчестия — не со скрежетом зубовным, а с миром в сердце. Ибо смиренный знает: он достоин худшего.
— Смирение означает исторгнуть из сердца всякую нечистоту — зависть, злобу, похоть, тщеславие. Ибо смиренный не защищает грех свой, но видит его и ненавидит.
— Смирение означает быть долготерпеливым — не требовать от Бога и людей немедленных ответов и утешений, но терпеливо ждать, доверяя Промыслу.
— Смирение означает быть благим — милостивым к падшим, снисходительным к немощным, готовым прощать семьдесят раз по семь.
— Смирение означает быть братолюбивым — видеть в каждом человеке образ Божий, пусть и помрачённый грехом, и любить его не за заслуги, а просто потому, что он — брат.
— Смирение означает быть целомудренным и воздержанным — не от гордости перед своею силой, а от благодарности Богу, Который даёт силу.
Макарий умолк. Посмотрел на инока:
— Вот что есть смирение.
________________________________________
Тишина была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками.
Инок сидел неподвижно. Слёзы текли по его лицу — тихо, беззвучно. Он плакал не от горя. От потрясения. От того, что вдруг увидел: всё, что он делал пять лет, было правильным — но делал он это не так.
Постился — но гордился постом.
Молился — но считал себя усердным.
Безмолвствовал — но внутренне судил тех, кто не безмолвствует.
Избегал людей — но возносился над ними в мыслях.
Всё — правильно. И всё — мимо.
Потому что не было смирения.
________________________________________
Макарий встал. Подошёл к иноку. Положил руку ему на голову — легко, как благословение.
— Не скорби, брат, — сказал он тихо. — То, что ты сейчас увидел, — сие уже есть начало смирения. Ибо смирение начинается с того момента, когда человек видит своё несовершенство.
Инок поднял заплаканное лицо.
— Но, авва... как же мне стяжать смирение? Если оно так велико, так глубоко — как мне достичь его?
Макарий улыбнулся — и в улыбке этой была такая доброта, что сердце инока сжалось.
— Не ты стяжаешь смирение, брат. Бог даёт его. Твоё дело — лишь желать его. Молиться о нём. Искать его. И когда видишь в себе гордость — каяться.
Он присел рядом с иноком на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне:
— Помнишь слова Писания? "Царствие Небесное нудится, и нуждницы восхищают его"?
Инок кивнул.
— Вот и ты — нудь себя. Принуждай. Всякий раз, когда видишь в себе возношение, — останавливайся. Говори себе: "Я — прах. Я — ничто. Всё доброе во мне — от Бога." Всякий раз, когда хочешь осудить брата, — останавливайся. Говори: "Кто я, дабы судить? Я сам — грешнее всех."
Он выпрямился. Протянул иноку руку, помогая подняться.
— Иди, брат. Возвращайся в келью свою. Продолжай пост, молитву, безмолвие. Но теперь делай всё сие не ради достижения совершенства. А ради смирения. Ищи не высоты, а глубины. Не возвышения, а умаления.
Инок встал. Поклонился до земли.
— Благодарю, авва. Слова твои — как живая вода для иссохшей души.
— Иди с миром, — сказал Макарий. — И помни: совершенство — не цель. Совершенство — это плод. Плод смирения. Взращивай корень — и плод придёт сам.
________________________________________
Инок вышел из кельи, когда солнце уже клонилось к закату.
Небо пылало багрянцем и золотом. Пустыня, которая днём казалась мёртвой, теперь ожила — наполнилась красками, тенями, прохладой. Песок под ногами был ещё тёплым, но уже не обжигающим.
Инок шёл медленно. Не спеша. Внутри что-то изменилось.
Он по-прежнему не чувствовал себя совершенным. По-прежнему ощущал в сердце немощь, греховность, удалённость от Бога.
Но теперь знал: это и есть начало.
Не гордость совершенством. Не довольство собой. А видение собственного несовершенства.
Смирение.
________________________________________
Много лет спустя, когда иноки приходили к нему самому за советом — ибо он стал старцем, к которому шли со всего Египта, — они спрашивали:
— Авва, как ты достиг такой высоты?
И он отвечал всегда одно и то же:
— Не я достиг. Бог вознёс. А я лишь старался быть малым. Ибо сказано: "Бог гордым противится, а смиренным даёт благодать."
И когда его просили рассказать, как стяжать смирение, он вспоминал тот давний день в пустыне. Вспоминал келью аввы Макария. Вспоминал слова, которые перевернули всю его жизнь.
И рассказывал — слово в слово, как когда-то слышал сам.