Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Старец Самуил
12:31

Старец Самуил

Слова Господни — слова чистые, серебро, очищенное от земли в горниле, семь раз переплавленное. (Пс. 11: 7) В конце февраля, поближе к весне, когда по ущельям зацветает миндаль, начинается на Афоне обрезка маслин. Ветви, оставшиеся от обрезки, жгут тут же, и если ветер силён, дым от костров, не успев подняться, стелется по горам. В такое время привёз один афонский монах своего престарелого отца, монаха Самуила, на Святую Гору и поселился с ним на Каруле в крохотной убогой каливе. Все последние годы этого Самуила непрерывно сопровождали различные чудеса. Живя ещё в России, он тяжело заболел воспалением лёгких, к которому добавилась ещё и водянка. На теле выступало «красное мясо» — большие незаживающие раны от пролежней. Врачи предрекали старику скорую кончину. Однако после чина Елеосвящения и святого Причащения болезнь неожиданно для всех пошла на убыль. Говорили, что это произошло по молитвам известного русского старца. С благословения афонского духовника старик принял постриг в ангельский чин и стал монахом Самуилом на восемьдесят пятом году жизни. После пострига он круто изменил мирское направление своего ума и полностью отрёкся от мира. Возревновав об афонской жизни и оставив мирское жилище, отец с сыном выехали на Афон. Старик-монах почувствовал тягу к молитвенной жизни и не выпускал из рук чёток. Характер до монашества имел своеобразный: говорил прямо, что думал, невзирая на сан и чин, иногда мог сказать и крепкое словцо. Однако отличался рассудительностью, отвечая на вопросы, вкладывал в слова глубокий смысл. На Каруле к нему стали заходить за советом русские паломники и монахи. Греки, видя благоговейного старца с проницательным взглядом, подходили под благословение. Не зная другого языка, кроме русского, и не умея благословлять, монах с гневом в голубых глазах отталкивал назойливых паломников. Это ещё больше усиливало в них чувство своего недостоинства и греховности. Они с ещё большим рвением, становясь на колени, просили разрешения исповедоваться у русского старца. Он садился на пенёк и молча, насколько хватало его терпения, выслушивал паломника, речь которого была совершенно непонятной ему. Когда терпение заканчивалось, монах Самуил отталкивал паломников, иной раз ругая их крепким словцом, и уходил. Некоторых иногда поколачивал палкой, на которую опирался при ходьбе. Этот толчок или пинок воспринимались паломниками как своеобразные знаки благословения прозорливого и духовного монаха. Слава об этом почтенном старце распространялась далеко за пределами Афона и даже Греции. Паломники, побывавшие у отца Самуила, рассказывали с большим воодушевлением, что именно этот странный русский старец помог им осознать свою греховную природу и полностью изменить личную жизнь. Некоторые рассказывали, что даже один гневный взор молчаливого старца заставлял их рыдать слезами. Паломники, прослышавшие о чудесах духовного исцеления, потянулись к весьма отдалённой от нахоженных троп убогой келье, расположенной на довольно крутом склоне горы. Эта келья, где жили три монаха и два послушника из России, никогда прежде не имела такой популярности среди жаждущих духовного утешения посетителей, поскольку главной целью насельников был уход от мира для тихой уединённой молитвы. А теперь мир сам ворвался в их безмолвную обитель. Братия как-то пыталась повлиять на это непредвиденное развитие событий. Пытались вешать на калитку замок и даже объяснять паломникам, что монах Самуил никакой не старец, но келиотам никто не верил. Многие настойчиво прорывались к отшельнику, умудряясь перелезать через каменную ограду. В связи с преклонными годами монаха Самуила игумен русского монастыря, который сам был весьма почтенного возраста, выделил братству мельницу преподобного Силуана Афонского, где число желающих увидеть старца значительно возросло. Он, как и прежде, карающей десницей и гневным взором благословлял паломников. Ситуация далее сложилась ещё более удивительным образом: этому братству был предложен для жительства огромный полуразрушенный скит в самом уединённом месте Афона, в густых сосновых лесах над морским побережьем, бывшим прежде обиталищем для значительного числа престарелых русских монахов. Многие поговаривали, что без содействия Матери Божией здесь не обошлось. Этот скит имел шесть храмов, один из которых не был достроен, множество других сооружений, среди них большой трёхэтажный братский корпус, морской причал с двухэтажной гостиницей и больничное здание. Строительство на территории скита, которое осуществлялось под личным контролем российского царя Николая II, было прервано революцией 1917 года. Братия была обуреваема милостью и доверием русского монастыря и греческого Протата, а также такой, казалось бы, непостижимой задачей. Но все же, уповая на помощь Божию, они приступили к восстановлению скита. Немалым утешением для них явилось то, что в чердачных завалах была обнаружена старинная чудотворная икона Пресвятой Богородицы «Отрада и утешение». Старец Самуил продолжал волчествовать ищущих утешения паломников. Он постепенно стал приходить в дивное духовное устроение и отрешенность от всего суетного и мирского: в чтении молитвы и Евангелия проводил дни и ночи. На все ночные богослужения являлся заранее и, неторопливо перебирая чётки, ожидал начала священной Литургии. Кончина его была праведной: он умер на руках монахов, сделал последний вздох и закрыл глаза. На виду изумлённых молящихся братий и врача, присутствующего при кончине, из макушки головы монаха Самуила вышло некое подобие светлого облака и устремилось к небу. До самого погребения тело его оставалось мягким и тёплым и не имело никакого запаха тления, а голова была горячей. В последние годы вид старца производил неизгладимое впечатление на паломников: седой, с широкой белой бородой и голубыми светлыми глазами, он почти всегда пребывал в молчании и никогда не выпускал из рук длинных чёток, называемых трёхсотницей. Паломники, впервые попавшие в скит, случайно встречаясь с отцом Самуилом в коридоре и поражённые его неземным видом, рассказывали: — Отцы и братия, в коридоре нам встретился седой и голубоглазый старец, словно сошедший с иконы. Кто он такой и откуда здесь взялся? Может, это было видение? Успокоившись и поняв в чём дело, они с благоговением подходили под благословение к молчаливому престарелому монаху. По мере наших скромных сил мы попытаемся ниже передать дух и слова удивительного старца Самуила: — Как к вершине Афона, когда штиль и безветрие, подходят облака и остаются на ней, так и в сердце, прямо к Самому Богу, восходит Иисусова молитва и остаётся у Его стола, когда творится в тишине и покое ума. — Прекрасен наш храм, особенно когда в нём служится священная Литургия, вот так же прекрасна и душа человеческая, когда в ней творится Иисусова молитва. — Думаю снова и снова: как грустно жить на земле, даже в самом прекрасном месте, не видя в душе возлюбленного Христа! — Здесь в скиту жить очень хорошо, но сердцу милее всего жить под сенью святой благодати Отца Небесного, ибо там наше вечное пристанище и обитель. — Искры костра, как ни гнет его ветер, упрямо летят к небу. Вот так же и сердце, упоенное благодатью, неуклонно устремляется к Богу, невзирая на ветер ненавистных и суетных помыслов. — Всякое наше благое слово, покинув уста, в какое затем вселится человеческое сердце? Неведом нам путь его, как и наша судьба, ведомая одному лишь Богу. — Весной или осенью, море за окном всегда беспредельно, так и сердце человеческое, живущее в Боге, не ведает перемен. — Зачем я приехал на Афон? Чтобы любоваться всей этой красотой? Нет, но для того, чтобы навеки отречься от этого суетного мира, ибо «кто любит мир, в том нет любви Отчей» (1 Ин. 2: 15). — Как в миру, так и на Афоне, печальна старость. Однако же, только здесь душа моя в старости обрела совершенный покой, который не от мира сего. — Как ветер морской тщетно пытается распахнуть окно кельи, чтобы наполнить её дождём, так помыслы и пожелания тщетно стараются переменить сердце, исполненное молитвы. — Привык я здесь к безмолвию и покою кельи, не привыкну только к тому моменту, когда всё это придётся оставить. — Более восьми десятков лет я прожил, найдя в конце жизни пристанище на Афоне, когда оставил всё, что имел. Вот так и Царство Небесное приходит к тому, кто навсегда оставит всё земное и тленное. — Как солнечный луч глубоко проникает до самого дна моря, так свет Небесный один только может осветить всю глубину человеческого сердца. — Сколько келий мы переменили здесь, живя на Афоне! Этим самым говорит мне Господь, что нет у меня, как и у всех, постоянного дома на земле. — Как рыбачья лодка в бурю стремится поскорее войти в спокойную гавань, так в искушениях сердце стремится поскорее войти в обитель Царя Небесного — в святую благодать. — Если покаянные молитвенные слёзы не умягчили твою душу, значит, она ещё не пробудилась от мирских мечтаний. — Если в миру сожалеют о тех, кто стал монахом, то в монашестве мы ещё больше сожалеем, что прежде жили в миру. — Если мы ждём встречи со Христом, то нам обвинять в своих грехах некого. — Когда мы прекращаем суету, то видим, что всё сияет: светлячки на земле, звёзды на небе, Господь в сердце. — Если мы каждый день читаем в Евангелии, что мир — это похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, и не оставляем его, как не назвать нас безрассудными и бесчувственными? — Немало мирских людей на словах хотят порвать с суетой, однако, чем я лучше их, хоть и стал монахом? — Напоследок хочется сказать всем: творите постоянно молитву, не покидайте сердцем Христа, не променяйте Его на пустые мечтания о лживом мире! Источник: Иеромонах Симон (Безкровный) - Послушники Царства Небесного - 2018

16 просмотров • 3 недели назад
С горы Афон
монах сильная личность Старец
Не смей!
14:22

Не смей!

— Не смей повторять это никому! — вырвалось у Галины Степановны раньше, чем она успела прикусить язык, и слова эти, отразившись от высоких библиотечных стеллажей, прозвучали в пустом читальном зале куда громче, чем ей самой хотелось. Но крикнуть — не значит остановить. Слово, однажды выпущенное на волю, подобно птице, вырвавшейся из клетки: уже не поймать его обратно, не втолкнуть назад в грудь, сколько ни хватайся вслед руками. И в тот самый вечер, ещё до разговора с Ниной Фёдоровной, Галина Степановна уже успела обронить те же слова, ещё не оформленные, ещё сырые, но уже достаточно ядовитые, — в раздевалке спортивного зала, коллеге по фамилии Лидия, женщине куда менее сдержанной на язык и куда более падкой до чужих секретов, чем сама Галина Степановна себя считала. Библиотека в этот час, ближе к вечеру, была почти пуста — лишь несколько школьников доделывали за дальним столом рефераты да старушка-библиотекарь Нина Фёдоровна перебирала карточки в потрёпанном каталожном ящике, — и провинциальная эта тишина, обжитая запахом старой бумаги и пыли, казалась вовсе не тем местом, где рождаются громкие, резкие слова. Но Галина Степановна, тренер детской спортивной школы, привыкла говорить громко — таков был её голос после двадцати лет тренировок на школьном стадионе, где иначе просто не докричаться до разбегающихся мальчишек, — и потому даже здесь, среди книжных полок, речь её звучала так, будто произносилась с трибуны. Была она женщиной решительной, крепкой, привыкшей командовать и не терпящей возражений, и в этой решительности крылась не только сила её характера, но и его слабость, о которой сама Галина Степановна долгое время не подозревала. Она воспитала не одно поколение борцов и лёгкоатлетов, знала едва ли не каждую семью в районе, — и знание это, накопленное годами общения с родителями своих учеников, незаметно для неё самой превратилось из простой осведомлённости в потребность делиться этим знанием, в удовольствие от того особого веса, который придаёт человеку обладание чужой тайной. "Я же не со зла, — говорила она себе, — просто люди должны знать правду." И под этим оправданием скрывалась страсть куда менее благородная — страсть распускать о людях дурную молву, приправленную будто бы благим намерением предостеречь. Накануне, в раздевалке, она случайно услышала обрывок чужого телефонного разговора — обрывок, из которого можно было понять, что у нового тренера из соседней школы, молодого, недавно приехавшего из области, в прошлом случилась некая скверная история, за которую его будто бы едва не отстранили от работы с детьми. Подробностей она толком не расслышала, смысла произошедшего не поняла до конца, — но услышанного оказалось достаточно, чтобы в душе её родилось острое, почти сладостное желание передать эту новость дальше. И Лидии, столкнувшись с ней у входа в раздевалку, она обронила несколько фраз — обронила легко, между делом, как обронивают монету, не задумываясь о том, куда та закатится. В библиотеку она пришла уже после, чтобы поговорить с Ниной Фёдоровной, и разговор их, как это часто бывало, свернул на то же самое. — А ты знаешь, — начала было Галина Степановна, понизив голос до заговорщицкого шёпота, — что там за история с этим новеньким из области? Говорят, его чуть не выгнали за... — А ты сама-то слышала эту историю, или пересказываешь с чужих слов? — спросила Нина Фёдоровна тихо, не отрываясь от каталожных карточек, и в вопросе этом не было ни упрёка, ни любопытства — лишь спокойное, будничное ожидание ответа. Галина Степановна открыла рот, чтобы ответить, — и вдруг обнаружила, что ответить ей нечего: она не слышала этой истории сама, не видела ни одного документа, ни одного свидетеля, лишь обрывок чужого разговора в раздевалке да собственное воображение, дорисовавшее остальное. Она поняла в этот миг, что уже готова была подтвердить с полной уверенностью то, чего сама не знала, — и от этого понимания ей стало не по себе. — Не смей повторять это никому! — вырвалось у неё вдруг, и слова эти были обращены уже не столько к Нине Фёдоровне, сколько к самой себе, к той части, что всё ещё рвалась договорить начатое. Она замолчала, чувствуя, как густо заливает лицо краска стыда, и, возвращаясь домой в тот вечер, поклялась себе, что впредь ни одного слова не скажет о человеке, не удостоверившись прежде в его правдивости собственными глазами. Но слово это опоздало на несколько часов. Лидия, женщина хоть и не злая, но лёгкая на язык, уже успела пересказать услышанное собственной сестре, а та — соседке по подъезду, чей сын как раз ходил в секцию к молодому тренеру, — и каждый пересказ, точно снежный ком, катящийся с горы, обрастал новыми, всё более мрачными подробностями, которых не было и в помине в первоначальном, случайно подслушанном обрывке разговора. Не прошло и недели, как по всему району зашептались, что новый тренер будто бы был уволен из прежней школы за нечто постыдное, связанное с детьми, — хотя ни одна живая душа, включая саму Галину Степановну, положившую этому шёпоту начало, не знала истинных обстоятельств дела. Развязка настигла её в четверг, на тренировке. Мать одного из мальчиков, занимавшихся у молодого тренера, — женщина взволнованная, растерянная, с покрасневшими от бессонной ночи глазами, — пришла забрать документы сына, отказываясь от дальнейших занятий, и, стоя у порога спортивного зала, громко, не сдерживая слёз, требовала объяснить ей, что за слухи ходят по району об этом человеке, которому она доверила своего ребёнка. Директор школы, вызванный этим шумом, вышел растерянный, не понимая, откуда взялась эта внезапная буря, а сам молодой тренер, стоявший чуть поодаль, побледневший, не находил слов для оправдания против того, чего сам толком не понимал, — против тени, брошенной на него неизвестно кем и неизвестно за что. Галина Степановна, случайно оказавшаяся в тот день в этом же зале — привела своих учеников на совместную тренировку, — стояла в стороне и смотрела на эту сцену с тем особым, леденящим чувством, которое настигает человека, узнающего в чужой беде дело своих собственных рук. Она видела, как мальчик, тот самый, чью мать теперь уводили из зала, стоит в стороне, не понимая, за что забирают его из секции, которую он полюбил всем сердцем за последние месяцы, и как молодой тренер, привыкший к терпеливому, ровному обращению с детьми, впервые за долгое время не находит в себе сил ответить на вопросы директора внятно, до того потрясён обрушившимся на него, ниоткуда взявшимся позором. Не сразу, не вдруг, но с мучительной ясностью Галина Степановна поняла, что слух этот, обрубленный в самом начале её собственным окриком в библиотеке, всё же успел вырваться на волю раньше, чем она сумела его остановить, и что теперь он живёт собственной, уже неподвластной ей жизнью, причиняя вред тому самому человеку, о котором она позволила себе судить, не зная и десятой доли истины. Она подумала было отойти в сторону, сделать вид, что дело её вовсе не касается, — и в этом первом, малодушном движении узнала прежнюю свою привычку прятаться за молчанием тогда, когда следовало бы говорить, точно так же, как прежде не умела молчать тогда, когда следовало бы держать язык за зубами. Но случай представился ей уже через несколько дней, на родительском собрании, куда её пригласили как старейшего, наиболее уважаемого тренера района — обсудить создавшуюся вокруг молодого коллеги ситуацию. Зал был полон, родители сидели рядами, взволнованные, многие требовали от администрации немедленных объяснений, и в этом накалённом, гудящем, как растревоженный улей, помещении одна из матерей, та самая соседка, пересказавшая слух дальше, поднялась с места и, дрожащим от негодования голосом, повторила уже совершенно исказившуюся, обросшую чужими домыслами версию событий, будто бы услышанную "от верных людей", и версия эта была уже настолько далека от первоначального, случайно подслушанного обрывка, что напоминала совершенно иную, куда более чёрную историю. И вот тогда, в этом зале, полном чужих, взволнованных лиц, Галина Степановна поднялась со своего места, чувствуя, как дрожат её собственные, привыкшие командовать колени, — поднялась не потому, что кто-то принуждал её к этому, а потому, что впервые за долгие годы поняла: молчание её теперь было бы вторым, ещё более тяжким грехом, довершающим первый. Голос её, обычно такой уверенный, прозвучал непривычно тихо, почти надломленно: — Эти слухи пошли от меня. Я случайно услышала обрывок чужого разговора, ничего толком не поняла, но не удержалась и передала дальше, приукрасив то, чего сама не знала. Простите меня. Я виновата перед вами всеми, а больше всего — перед ним. И, повернувшись к молодому тренеру, сидевшему у стены с застывшим, каменным от долгих дней незаслуженного позора лицом, она произнесла ещё несколько слов — трудных, тяжело дававшихся ей слов признания в том, что вся история, обрушившаяся на него, не имеет под собой никакого достоверного основания, кроме её собственной несдержанности и её собственной готовности судить о чужой жизни по обрывкам подслушанного. В зале повисла тишина, тяжёлая, гудящая, как тишина после грозы, — и в этой тишине Галина Степановна стояла, не пряча глаз, принимая на себя всю тяжесть направленных на неё взглядов, ибо понимала теперь, что истинное искупление сказанного не может свершиться украдкой, в кулуарах, в тихом разговоре с глазу на глаз, но требует такого же открытого, такого же громкого признания, каким было и само злоречие. Легче было бы промолчать и дать искажённой лжи жить своей жизнью, легче было бы отойти в сторону, сославшись на то, что она ведь предупреждала Нину Фёдоровну никому не рассказывать, — но истинное врачевание языка не терпит подобных половинчатых оправданий, оно требует полной, безоговорочной расплаты за каждое неосторожно брошенное слово. Мать, забравшая было сына из секции, привела его обратно на следующей же неделе, и молодой тренер, хоть и не сразу, но простил Галине Степановне причинённую боль, понимая, что признание её далось ей куда труднее, чем далась бы ему самому долгая, изнурительная тяжба за собственное доброе имя. Но сама Галина Степановна, глядя на то, как мальчик снова выходит на татами, уже не испытывала прежнего облегчения победителя, вернувшего утраченное равновесие, — вместо этого пришло иное, более тихое и более глубокое чувство: понимание того, что каждое произнесённое ею слово отныне будет взвешено куда строже, чем прежде, ибо она узнала на собственном горьком опыте, сколь тяжек бывает путь от небрежно брошенной фразы до чужой, ни в чём не повинной боли. С той поры, встречая на районных соревнованиях родителей своих учеников — тех, что, как и она прежде, с готовностью подхватывали пересуды и наговоры о чужих семьях, — Галина Степановна научилась молчать там, где прежде непременно вставила бы своё слово, — не из робости, не из равнодушия, но из твёрдого, выстраданного убеждения, что чужие тайны и чужие грехи не подлежат суду того, кто узнал о них лишь обрывками, из чужих уст. И тренерская её твёрдость, прежде находившая выход в громких, не всегда справедливых словах о ближних, обратилась теперь на иное дело — на терпеливое воспитание в самой себе того трудного, но самого ценного из всех умений: умения держать язык в узде даже тогда, когда вокруг него уже сомкнулись жадные до чужой славы уши. Она вспомнила вдруг слова, что слышала когда-то давно, ещё в юности, от своей бабушки, читавшей вслух старую, пожелтевшую книгу с житиями, — слова преподобного Исаака Сирина, тогда пролетевшие мимо ушей, как пролетает мимо ребёнка всё, что сказано не вовремя, но осевшие в памяти и всплывшие теперь, после пережитого стыда, во всей своей полноте: наблюдающий за языком своим вовек не будет им обманут и предан. Тогда, в детстве, слова эти казались ей отвлечённым назиданием, произнесённым на языке иного, далёкого мира; теперь же она понимала их так, как понимает их лишь тот, кто сам поплатился за собственное неосторожное слово, — ибо однажды сказанное, как показала ей сама жизнь, возвращается не только на голову сказавшего, но и на голову того, о ком сказано.

16 просмотров • 3 недели назад
Человеческий поступок
покаяние (изменение) сильная личность школа
Иди за Ним!
5:50

Иди за Ним!

Заходим в келью впятером под шёпот келейника: «Заболел батюшка. Мы из Пскова уже «скорую» вызвали, чтобы госпитализировать его. Не задерживайте батюшку, а?» Но и без слов келейника видно — батюшке плохо, и благословляющая рука обжигает огнём. Все стараются говорить кратко, и лишь один инок разливается соловьём: — Ещё святитель Игнатий Брянчанинов писал, что истинных старцев уже не стало, и даже в монастырях не владеют Иисусовой молитвой. — Покороче можно? — шепчет келейник. — Ну, если вкратце, то ещё святые отцы утверждали: «Не все в монастыре спасаются, и не все в миру погибают». Вот у нас в монастыре не братия, а братва, и отец наместник — дракон. — Значит, хочешь уйти из монастыря? — спрашивает батюшка. — А знаешь ли, брат, что монах, покинувший свой монастырь, приравнивается к самоубийце и даже лишается христианского погребения? — Мама болеет, — сникает инок, — и просит вернуться домой. — Вот и меня мама о том же просила. И была, брат, такая история… Впрочем, эту историю я уже знаю от московских знакомых старца. А дело было так. Однажды отец Адриан получил от матери слёзное письмо, где сообщалось: сгорел их дом, живут теперь в землянке. А в землянке в дожди вода по колено, и тяжело заболела мать. Вот и умоляла мать сыночка хотя бы на время оставить монастырь, заработать денежку и построить им дом, ибо помощи ждать больше не от кого. Из монастыря отец Адриан тогда не ушёл, но денно и нощно молил святителя Николая Мирликийского помочь его больной матери. Долго ли молил, не знаю, но вдруг приносят ему сумку с деньгами, а в сумке записка с просьбой передать эти деньги матери монаха, у которой сгорел дом. Кто прислал эти деньги — до сих пор неизвестно. Но когда, купив дом, мать отца Адриана стала осматривать его, то обнаружила на чердаке большую икону Николая Чудотворца, и Святитель улыбался ей. — Тяжело тебе, брат, понимаю, — утешает батюшка инока и суёт ему в карман свёрток с деньгами. — Тут мне денежки передали, а ты матери их перешли, чтоб лекарства самые лучшие и питание хорошее. Главное, веруй — не оставит Господь. — Погибаю я, батюшка, — плачет инок. — Хочу спастись, а осуждаю всех. — А на это вот что скажу… Но договорить им не дают — приехала «скорая». А батюшка всё силится продолжать приём, обращаясь теперь ко мне: — Прошу, ответь на это письмо. Беру у батюшки нераспечатанное письмо от знаменитой спортсменки-чемпионки, из которого позже узнаю: после травмы позвоночника её парализовало. Никакое лечение не помогает, но в Бога она верует, крещена ещё во младенчестве, и знакомый священник причащает её на дому. — Напиши ей, — диктует ответ батюшка, — что она некрещёная. А что крестили её во младенчестве, она ошибается. Теперь многие ошибаются так. А после крещения ей полегчает и, глядишь, на поправку пойдёт. — Батюшка, но вы же не прочитали письмо и даже не распечатали его, — недоумеваю я. — Разве не прочёл? — удивляется старец и даёт последние наставления. — Без меня ходи к батюшке Иоанну (Крестьянкину). Он духовный, а я кто? Это раньше были великие старцы, а теперь остались одни старички. Много позже архимандрит Иоанн (Крестьянкин) напишет мне в письме: «Отец Адриан — вот истинный старец, а я лишь душепопечитель». И слово в слово повторит сказанное отцом Адрианом о былых великих старцах и нынешних старичках, имея в виду самого себя. Старцы иногда говорят одинаково, но они очень разные. У архимандрита Иоанна дар слова, и к нему часто ездили в ту пору именитые интеллектуалы, чтобы послушать богомудрые поучения старца. А к батюшке Адриану всё больше лепится тот горемычный народ, где жизнь — скорбь на скорби, и одолевают болезни. — Да что вы ходите за мной толпами? — сокрушается батюшка. — Я же не Пантелеймон Целитель. Господи, покоя нет и помолиться не дают. Покоя батюшке действительно нет. Вот и сейчас «скорую» облепил народ. Женщины плачут, жалея батюшку. А отец Адриан раздаёт им в утешение приготовленные в дорогу припасы, вручая пакет фруктов и мне. — Батюшка, да полно у нас дома фруктов, — отказываюсь я. — Лучше дайте напоследок духовный совет. — Ты о чём? — О том, как жить. — Как жить? — задумывается батюшка. И говорит проникновенно, как говорят о личном. — А ты живи просто. Смотри, куда ножки Христа идут, и иди за Ним. «Скорая» увозит батюшку в больницу, а я вдруг понимаю — ножки Христа ведут на Голгофу. Это тесный путь, но иного нет. Источник: https://azbyka.ru/fiction/mihajlov-den-zapiski-ochevidca-nina-pavlova/#ch_0_2_4

22 просмотров • 1 месяц назад
Слова назидания
вразумление доброе слово сильная личность
15 лет в секте
14:02

15 лет в секте

Поиски некой Высшей Истины, поиски Бога в моем случае начались довольно-таки рано. Я рос в семье, которая всегда имела большой интерес к чему-то духовному. Наверняка все хорошо помнят время разрушения Советского Союза, время разрушения многих идей и ценностей. В ту эпоху, в начале девяностых годов, было такое тотальное увлечение различными духовными практиками. Люди пытались найти ответы на жгучие вопросы о своей жизни. Мои родители тоже были людьми ищущими. Они увлекались восточными практиками: кришнаизмом, рерихианством, магическими медитативными практиками — это было очень модно тогда. Но, несмотря на увлечение эзотерическими традициями, мои родители, как люди, выросшие в нашей культуре, всё равно считали себя православными христианами. Мы время от времени заходили в храм, молились, ставили свечки. Но о какой-то сознательной духовной жизни речи не шло. Мои воспоминания детства почему-то всегда связаны с внутренним поиском. Хотя это несколько необычно для детей, я очень хорошо помню, как, когда мне было шесть лет, я попал под КамАЗ и чудом остался жив. Эта трагедия обострила духовные поиски в нашей семье. Я помню, как с гипсом на растяжках рассуждал о Боге, о смысле жизни и о причинах страданий, обсуждая это с родителями. Атмосфера духовных исканий была в семье всегда, но ответов мы не находили. К сожалению, в начале и середине девяностых Церковь не была способна в большинстве случаев дать людям то, чего они искали. Иногда это был просто банальный ответ на вопрос, некое духовное пастырское попечение, которого не хватало. И ответы были найдены в совсем другом источнике. Это был 1997 или 1996 год. Мои родители, после неудачной попытки воцерковления, связанной с близким знакомством с псевдостарцем, который занимался экзорцизмом, попали к Свидетелям Иеговы. К улыбающимся людям, которые пришли и сказали, что готовы уделять своё время, чтобы дать ответы на те вопросы, которые задают все думающие люди. Так началось наше близкое знакомство со Свидетелями Иеговы. Мне тогда было одиннадцать лет. ________________________________________ Что позволило укорениться в этой организации Человек может стать полноценным Свидетелем Иеговы только если он начнёт посещать собрания и так называемые конгрессы — большие мероприятия, которые собирают множество общин целого района. Свидетели Иеговы знают: если человек, с которым они изучают Библию, не придёт на собрание, значит, он, скорее всего, не станет Свидетелем. Эффект от этих собраний невероятный. Ты видишь огромный стадион, заполненный десятками тысяч улыбающихся, красивых, опрятно одетых людей, чувствуешь абсолютную чистоту, порядочность, тёплое отношение, любовь. Это производит колоссальное впечатление. Я много размышлял над этим, анализируя путь своей семьи и многих знакомых. Сценарий один и тот же: люди влюбляются в организацию. Они влюбляются в людей. Богословская сторона вторична. Она очень хорошо ложится на сознание человека, уже влюблённого в организацию. Человека окружают невероятным вниманием и заботой. Могут помочь финансово, с работой. Человек влюбляется, и уже потом он полностью готов к восприятию различных идей. Начинается процесс тонкой доктринации — специальный учебный курс, распределение Библии с сугубо конфессиональной интерпретацией, местами весьма странной и натянутой. Но это замечательно ложится, потому что человек уже влюблён. Потом градус внимания ослабевает. Когда человек принимает крещение, становится полноценным членом организации, он уже сам должен проявлять те же чувства к новым. Он этому обучен. Он становится частью огромного механизма. В Свидетелях Иеговы я состоял порядка пятнадцати лет. ________________________________________ Что подтолкнуло меня к Православию Это был очень долгий, болезненный путь. Прежде чем прийти в Церковь, нужно было сначала выйти из организации «Свидетели Иеговы». В 2005 году я был приглашён в качестве сотрудника в главный управленческий центр Свидетелей Иеговы в России — в посёлок Солнечное под Санкт-Петербургом. Это считается очень привилегированным служением. Для многих Свидетелей это предел мечтаний. Я прослужил там четыре с половиной года. Если бы я туда не попал, возможно, я до сих пор оставался бы Свидетелем Иеговы. Пребывание там обнажило многие проблемы организации. Оказавшись в самом сердце организации, где служат самые авторитетные люди, я воочию убедился, что все те немощи, страсти, духовные болячки, которые были у людей до вступления, так и остались. Особого духовного преображения там не происходит. Ничто человеческое не чуждо даже элите: лицемерие, обман, гнев, сплетни, алкоголизм. Но это лишь помогло мне более объективно смотреть на организацию. Находясь в управленческом центре, я имел доступ к большой библиотеке. Там был раздел, посвящённый разным религиям. И в этом разделе было много книг православных авторов начала XX века — работы Глубоковского, профессоров Киевской, Казанской и Московской Духовных Академий, Толковая Библия Лопухина. Я впервые в жизни увидел серьёзную православную литературу. Я был поражён. Свидетели Иеговы крайне низкого мнения о Православной вере, а здесь я увидел, насколько глубоко, интересно и убедительно звучит то, что там написано. Мне всегда не хватало глубины в изучении Библии, а здесь я столкнулся с кладезем информации. Тогда был сломлен один из главных стереотипов: что подлинное богословие невозможно вне организации «Свидетели Иеговы». Я позволил себе думать независимо. Ключевым фактором стало прочтение книги бывшего члена руководящего совета Свидетелей Иеговы Реймонда Френца — «Кризис совести». Реймонд Френц — человек, который шестьдесят лет посвятил себя служению организации, из них десять лет был членом руководящего совета. Он написал книгу, разоблачающую организацию изнутри. Я нарушил главный запрет любой авторитарной системы — чтение источников от бывших членов. Я читал эту книгу в страхе, находясь в самом сердце организации. Я закрывал дверь, опускал шторы и читал. Меня потрясало всё, что я читал. Это было болезненное состояние: дрожь, ощущение поднимающейся температуры. Каждая строчка рушила мир, в котором я находился с одиннадцати лет. С одной стороны, я понимал истину, с другой — мне становилось страшно, как жить дальше. Эта книга сыграла ключевую роль в моём выходе из организации, который растянулся на несколько лет. ________________________________________ Выход из организации Выход был очень сложным и для моей жены, которая тоже была в организации с шести лет. Мы познакомились там, женились, даже год служили вместе в управленческом центре. Вся моя семья — родители, братья — Свидетели Иеговы. Вся наша жизнь была связана с ними. Мы понимали, что выход разрушит весь этот мир. Так и произошло. Свидетелям Иеговы запрещено общаться с людьми, которые вышли из организации, особенно с теми, кто вышел по идейным соображениям. Я в числе так называемых «отступников». Со мной нельзя здороваться на улице, общаться. Родители, искренне верующие, пытались меня образумить. С их стороны — сын уходит из «ковчега спасения». Выход из организации для них равносилен тотальному уничтожению на Армагеддоне. Мои друзья и знакомые не слышали меня. Прежде чем выйти, я написал несколько писем в руководящий совет в Америку. В них был разбор противоречий и ошибок организации — явных расхождений с греческим подлинником Нового Завета. Письма не хотели отправлять. Мне сказали, что это «сквозит недоверием к верному рабу». В ответ я получил отписку: «Брат Григорян, мы хотим тебя похвалить, но ты должен ждать. Когда Иегова посчитает нужным, Он прольёт больше света. А если не прольёт — продолжай служить и держись крепче организации». Ответов на конкретные вопросы я не получил. Это окончательно убедило меня, что в организации поиск истины никому не нужен. Догма важнее. Мы с женой написали письмо о выходе, разослали его всем друзьям и знакомым. Нас исключили из организации. Весь мир был разрушен. ________________________________________ Что помогло после выхода из секты Я даже боюсь представить, что было бы, если бы жена решила остаться. Я знаю такие примеры, и они часто приводят к разводу, разрушению семьи. Мы поддерживали друг друга. Мне помогало осознание того, что я освободился. Теперь я могу сам изучать Священное Писание с разных сторон, без догматических рамок. Несколько лет я пересматривал все свои прежние представления — от Книги Бытия до конца. Я находился вне конфессионального христианства. ________________________________________ Как многолетний поиск привёл меня в Православие Можно выделить два основополагающих момента. Первый: я осознал, что Священное Писание не самодостаточно, как утверждается в протестантском тезисе. Чем больше я изучал, тем больше сталкивался с различными интерпретациями и текстологическими проблемами. Я понял, что текст и понимание текста — не тождественные вещи. Без живой традиции, в которой этот текст был сформирован, его невозможно понять. Второй: я обратился к древнему христианству. Я купил «Сборник мужей апостольских» — произведения, которые в Церкви идут сразу после Нового Завета. Я читал Климента Римского, Игнатия Антиохийского. Это меня поразило больше всего. У Свидетелей есть теория, что после смерти Апостолов наступает тотальное отступничество. Но я всегда считал эту теорию странной — она делает из Апостолов плохих учителей. Получается, что они не смогли создать общины, которые остались бы верны их учению. Это поражение Бога. Когда я прочитал апостольских мужей, я увидел, что традиционное христианство — это то, что было у них: исповедание Божества Христа, епископат, Евхаристия, понимание загробного воздаяния. Всё это Свидетели Иеговы отрицают, считая поздними наслоениями. А здесь мы видим это на стыке первого и второго века. ________________________________________ Первый контакт с Православной Церковью Для Свидетеля Иеговы зайти в православный храм невозможно — это считается языческим капищем. После выхода, когда я интеллектуально пришёл к Православию, я ходил мимо храма и мне хотелось зайти, чтобы поговорить со священником. Однажды я набрался решимости. Зашёл в маленькую церковь. У свечной лавки стояла женщина. Я спросил, можно ли поговорить со священником. Она ответила грубо: — А что вам вообще нужно? Зачем священник, чего непонятно? Я говорю: — Ну, мне нужно поговорить, у меня непростая история. Она: — Чего, непростая история? Ты крещён хоть? Я говорю: — Да, крещён. — А крест-то носишь? — Нет, не ношу. Это вывело её из себя. Она сказала: — Если крест не будешь носить, Бог тебя не увидит. Но я уже знал о Православии, возможно, больше, чем она. Я спросил: — А вы, когда так утверждаете, на какую святоотеческую традицию опираетесь? Вы знаете, что Апостолы крестиков не носили, но Бог их почему-то видел? Она возмутилась: — Ах, ты спорить со мной хочешь? Чуть ли не скандал произошёл, и я поспешил удалиться. Это был мой первый контакт. ________________________________________ Настоящее вхождение в Церковь Настоящее вхождение в Церковь произошло через живую общину — с катехизацией, богослужебным общением, библейскими группами. Я увидел полноценное Православие. Люди не просто приходят и ставят свечи, а живут настоящей евхаристической жизнью. Они знают друг друга, любят друг друга, имеют совместные трапезы, изучают Священное Писание. Я глубоко убеждён, что подлинная православная миссия по отношению к людям, находящимся в сектах, возможна только если мы можем предложить им лучшую альтернативу. Помогая людям выходить из организации, я много раз убеждался, что никакие интеллектуальные аргументы не действуют. Людей убедило нечто другое — любовь, внимание, община. Поэтому важно показать людям живую христианскую жизнь. И уже потом обсуждать концептуальные идеи. Источник: Ковальчук Сергей - От и До. Книга 2. Свидетельства бывших атеистов.

23 просмотров • 1 месяц назад
Моя исповедь
вразумление доброе слово сильная личность
Анекдот
24:44

Анекдот

Каждое время являет своих героев, и те, кому поклонялись, и пытались подражать ещё лет пятьдесят тому назад, сегодняшними поколениями могут быть не поняты и даже освистаны. Последним островком консерватизма, где предпочтения к героям не меняются уже столетиями, остаются наши монастыри. Может, именно, потому от одного монастырского послушника я и услышал эту историю. Не знаю, насколько она подлинна и будет ли у неё продолжение, может, через десятилетия рассказ обрастёт чудесными подробностями и превратится в такую же легенду, как и легенда о знаменитом разбойнике Кудеяре, покаявшемся и окончившим свои дни в монастыре под именем монаха Питирима. Не берусь гадать, время покажет. А начиналось всё в Москве ещё в самом конце восьмидесятых годов прошлого столетия. В то время в нашем отечестве был взят курс на перестройку, быстрыми темпами стало расти кооперативное движение, вышли из тени подпольные производители и появились первые легальные миллионеры. Тогда же параллельно с кооперативным движением, подобно цепной реакции, начался и вполне ожидаемый рост бандитских формирований. Ещё бы, должен же был кто-то получать дивиденды с растущего класса богачей. И ещё стали восстанавливаться храмы и монастыри, а люди массово приходили в церкви и требовали креститься. Вся территория Москвы была поделена между бандами на отдельные участки. Один из таких секторов и «обрабатывала» бригада Марата. Как его звали на самом деле, я не знаю, только послушник называл мне именно это имя, уточняя, что Марат по национальности был татарином и имел маленького сына десяти лет. Матери у мальчика не было, и отец воспитывал его сам. Когда-то, очень давно, Марат приехал в столицу из Казани, окончил институт, и остался здесь навсегда. Вопросы веры никогда прежде его не интересовали, и потому он в одинаковой мере не мог считать себя ни мусульманином, ни православным. Группировка Марата железной рукой поддерживала «порядок» на своём участке. Большинство предприятий, которые «крышевали» бандиты, исправно делились с пацанами, и те не бедствовали. Конечно, порой приходилось ставить на место зарвавшихся кооператоров, из тех, что пытались упорхнуть из-под тяжёлой руки «защитников». Случалось иногда отбиваться и от наглых вечно голодных выскочек, что стремились выбить ребят Марата с их территории, и прибрать к рукам нажитое нелёгким бандитским трудом. Так что ухо им приходилось держать востро. Вот на разборку с очередными конкурентами на его московский участок и ехал Марат в то дождливое осеннее утро. Стрелку забили за городом, так что добираться пришлось прилично. Они мчались кортежем из трёх больших чёрных машин. Марат сидел и молча смотрел в окно, он уже привык к подобным встречам и не боялся разборок. Его окружали испытанные бойцы, хорошо вооружённые и закалённые в многочисленных стычках, до последнего вздоха преданные своему «крестному отцу». Редкие прохожие шли сутулясь, кутаясь в плащи, или держа над головами раскрытые зонтики. Но ни плащи, ни зонтики не спасали от промозглости хмурого утра и ещё от какого-то всепроникающего чувства осеннего неуюта и одиночества. Среди спешащих людей и машин взгляд Марата выхватил на секунду одинокую фигурку человека в чёрном. Он стоял на обочине в надежде поймать машину, но никто не останавливался. Оно и понятно, кому охота в свой маленький тёплый мирок впускать вслед за случайным попутчиком вдобавок ещё и уличную слякоть. Тот человек в чёрном что-то держал в руках. Это что-то, завёрнутое в тряпицу и полиэтиленовую плёнку, одной рукой он бережно прижимал к себе, а другой устало взывал к сочувствию. А ещё у него не было ни зонтика, ни плаща. Кортеж крестного отца по началу было пронёсся мимо одинокой просящей фигурки, и вдруг тому нестерпимо захотелось узнать, что же такое ценное прижимает к себе этот человек, что даже не имея зонта, пытается собой защитить это что-то от дождя. И Марат, сам не ожидая, вдруг закричал: — Остановка! Всем стоять. Потом дал команду сдать назад, и его автомобиль поравнялся со странным незнакомцем. — Садись, брат, — предложил ему Марат, — нам по пути. Незнакомец в длинной мокрой одежде скромно присел на самый краешек заднего сиденья. Было видно, как не по себе находиться ему в этом богато отделанном салоне. Он сидел, продолжая прижимать к себе всё тот же большой плоский свёрток. В нелепой чёрной одежде с небольшой седеющей бородой, человек резко отличался от хорошо одетого, ухоженного хозяина автомобиля. С нескрываемым любопытством неприлично долго рассматривая попутчика, Марат наконец спросил: — Ты кто? — Я священник. Священников тогда ещё было немного, и пересекались с ними редко, потому Марат никак не мог сообразить, кто это перед ним. — Так, значит, ты поп?! Вот здорово, — удивился бандит. — Никогда ещё не общался с попами. Ага, ты поп, а я «крёстный отец», так что мы с тобой, как говорится, из одной оперы, — и заулыбался, довольный получившимся каламбуром. — Быть настоящим крёстным отцом нелегко, — не улавливая подвоха, отозвался батюшка. — Это точно, — кивнул головой Марат, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться. — Слушай, поп, а что это у тебя в руках? Я смотрю, ты всё время к себе прижимаешь эту штуковину, наверно, ценное что-то, а? Не жадничай, делись «опиумом» с народом, — и, уже не в силах сдержаться, расхохотался в голос. Священник секунду было помедлил, словно сомневаясь, стоит ли ему это делать, но потом принялся распаковывать мокрый полиэтилен и достал из свёртка старинную икону. Вернее то, что от неё осталось. На иконе почти не различались одежды, да и сама фигура терялась на общем тёмном фоне, но сохранилось прекрасное лицо молодой женщины и её глаза. В них было так много выстраданного покоя, сострадания и любви к мятущейся человеческой душе, что с лица Марата, в руки которому священник передал икону, сошла саркастическая ухмылка, и уже в его собственных глазах читались растерянность и даже страх. — Кто это, поп? — только что и смог выговорить бандит. — Это Пресвятая. Икона, что ты держишь в руках, в наших местах когда-то почиталась чудотворной. В годы гонений её долго скрывали в разных местах, образ пострадал, и сейчас я везу икону в монастырь на реставрацию. Бандитский эскорт на большой скорости за несколько минут домчал до развилки, после которой дороги попутчиков должны были разойтись, но Марат велел сворачивать и ехать к монастырю. — Марат, — возмутился кто-то из его ближайшего окружения, — мы так на стрелку опоздаем. — Плевать, подождут, — ответил тот, с видимым сожалением возвращая икону священнику, — да здесь и недалеко. Батюшка вздрогнул: — На «стрелку» едете? Вы что же, разбойники? — Разбойники? — рассмеялся Марат, — так меня никто ещё не называл. Нет, я не разбойник, скорее пастух, которых пасёт жирных овец, и иногда их стрижёт. Прошло время. После той мимолётной встречи со священником в душе Марата что-то как будто бы сдвинулось с давно устоявшегося фундамента. Он всё чаще и чаще вспоминал образ Пресвятой, Её глаза, такие пронзительные и всепрощающие. Татарин, человек другой культуры, укоренённой в иной вере, никогда раньше не задумывающийся о Боге, вдруг ощутил, что душа действительно существует и даже способна болеть. И эта боль может быть нестерпимой. Однажды ночью он не выдержал, сел в машину и помчался туда, где однажды уже пересекался с человеком в чёрном. Оттуда по инерции проехал в монастырь искать реставратора. Поднял человека ни свет ни заря, а тот уже указал ему место, где служил знакомый Марату священник. Рано утром Марат, наконец, подъехал к каким-то развалинам. Оказалось, когда-то, очень давно, здесь стоял величественный красавец храм, но сейчас от него сохранились только стены. Рядом с храмом крестный отец и отыскал избушку, в которой жил священник. Он подошёл к запертой двери и принялся стучать. Батюшка испуганно выскочил из-под одеяла и поспешил открывать. Марат вошёл, и, даже не поздоровавшись, сразу потребовал: — Поп, где Она? Покажи мне Её немедленно. Священник не удивился и повёл того в храм. Он вёл себя так, будто с минуты на минуту ожидал появления бандита в своём доме. — Вот она, уже поновлённая. Если хочешь, помолись, не стану тебе мешать. — Я не умею молиться, и вообще я из мусульман, хоть и неверующий. — Тогда просто постой возле Пресвятой и помолчи. Марат долго стоял и смотрел на лик Пречистой. Потом оторвал взгляд от иконы и огляделся вокруг. — Нет, в развалинах ей не место. Вечером привезу деньги, и начнём восстанавливать твой храм. И на самом деле, уже вечером бандиты привезли деньги, и Марат высыпал на стол перед изумлённым батюшкой целую гору зелёных долларов. — Здесь много, должно хватить. Нужно будет, ещё привезу. Послушник, рассказывавший мне историю про Марата, дойдя до слов «целую гору зелёных долларов» картинно расставил руки и закатил глаза. Глядя на него, легко представлялась сценка в лицах: батюшка-подвижник сидит за столом, и перед ним целая гора денег. В тот момент я подумал, да, на такую сумму чего только ни сделаешь, и храм можно до ума довести, и часовню отстроить, да ещё, пожалуй, и на духовный центр останется. Только тот священник, к которому приехал Марат, был одним из первых «буиих Христа ради», «безумцев», оставляющих спокойную сытую жизнь в столице и забирающихся в глухие спившиеся деревни, чтобы без всякой изначальной поддержки, уповая только на Господа, поднимать из руин осквернённые храмы и строить храмы собственной души. — Откуда такие деньги, Марат? Это что же, шерсть, которую ты состриг с твоих жирных овечек? Думаешь, Она, — он кивнул головой в сторону храма, где хранилась икона, — согласится принять такие деньги? Сомневаюсь, брат, Ей нужна чистая жертва. Марат ожидал какой угодно реакции со стороны священника, представлял, как тот обрадуется такой куче долларов, станет кланяться и благодарить. Он привык к тому, что власть денег в этом мире непререкаема, и представить, что найдётся человек, способный отказаться от такого сверхщедрого дара, не мог. Ладно, если бы им оказался кто-то состоятельный, но этот-то, нищета, голь перекатная, у него даже зонтика своего нет, он-то куда? И всё-таки отказывается. Батюшка, видя, как Марат огорчился, предложил ему: — Ладно, давай поступим так. Посчитаем, сколько за свою жизнь ты заработал честных денег, их и оставим. После тщательного подсчёта с карандашом в руке, учитывая даже то, что было заработано Маратом в студенческих стройотрядах, и обмена бывших советских рублей по курсу один к одному, на столе осталась маленькая кучка долларов. — Вот эти и возьмём, а остальные забирай назад. И впредь, если надумаешь жертвовать, прежде заработай. Все знавшие Марата стали замечать, с ним что-то происходит, а что, он и сам бы не смог объяснить. Среди пацанов пошли слухи, что их шеф по ночам разгружает на станции вагоны. Причём разгружает сам, а охрана в это время привычно наблюдает по сторонам и прикрывает его от возможного нападения. Время шло, Марат принял крещение в храме, который они теперь восстанавливали вместе с тем батюшкой. Невозможно описать привычными словами, как меняется человек под влиянием благодати, и что должно было в нём произойти, чтобы то, что ещё вчера казалось ему смыслом жизни, перестало вообще что-либо значить и превращалось в ничто. Бывший бандит уже откровенно тяготился тем, чем занимался со своими братками, но из этой среды, тем более, если ты в авторитете, просто так не уйдёшь. И Марат стал готовиться к побегу. Для начала он надёжно спрятал сына. Потом постепенно, отходя от дел, передал деньги и бразды правления своим помощникам. Он не хотел уходить от бывших друзей так, чтобы те потом плевали ему в спину, да и повода к мести тоже давать не хотелось. А потом он исчез, чтобы объявиться в одном из северных монастырей. Может, на Валааме, может, на Соловках, или Конь-острове. Да это и неважно, где. Послушник рассказывал о каких-то забавных ситуациях, при которых Марату приходилось вспоминать своё бандитское прошлое и выручать монашествующих. Я запомнил историю, как на остров, где подвизались монахи, нагрянула толпа пьяных молодцов. Они приехали отдохнуть, немного расслабиться на природе, водочки попить, а тут монахи. А что им монахи, куда этим святошам против таких качков? Тогда к братве и подошёл Марат, скромный послушник в потёртом подрясничке со скудной растительностью на лице. Что он им сказал? Не знаю, только ребята, извиняясь, мгновенно убрались с острова. Зато известие, что лидер одной из могущественных бандитских группировок скрывается в таком-то монастыре, докатилось до Москвы. И бывшие друзья Марата засобирались в путь. В это время сам Марат, внезапно тяжело заболевший, лежал и умирал в своей келье. Понимая, что жить ему осталось совсем немного, игумен монастыря предложил умирающему принять постриг. До этого отец игумен сомневался, стоит ли ему вообще принимать разбойника в число братии. Насколько искренен человек в своём покаянии, мало ли, что у него на уме… Может, поблажит несколько месяцев, а потом к старому вернётся. Но тяжёлая болезнь заставила поторопить события. И чуть ли не в тот же день в монастырь нагрянули бандиты. Что ожидало Марата в случае этой встречи? Не думаю, что хорошее, у тех людей свои законы и своё понятие о чести. Но когда они увидели бывшего товарища умирающим, то, сменив гнев на милость, в свою очередь, стали уговаривать его немедленно лететь в Германию лечиться. — Марат, у тебя ещё есть шанс выжить, соглашайся и возвращайся в Москву. — Нет, обратно я уже не вернусь. Если мне суждено умереть, то лучше здесь и умру монахом. Он принял постриг в честь преподобного Агапита, врача безмездного, а ещё спустя месяц чудесным образом поднялся с постели. — Правда, теперь, — рассказывал послушник, — у него часто кружится голова, и ему тяжело нагибаться, но он благодарит Бога и говорит, что это совсем малое наказание за те дела, что в своё время успел натворить. По благословению отца игумена пришлось ему вспоминать то, чему когда-то учился в медицинском институте. Теперь к нему за помощью идут и монахи, и местные жители. — Да, — задумчиво протянул Андрюха, выслушав уже от меня историю покаявшегося разбойника Марата, — ну и дела. Чтобы отказаться от такой кучи бабок, что-то не верится. Вот ты бы отказался? В ответ я только пожал плечами. — То-то и оно, — философски заключил мой собеседник и закурил. Ночь, мы сидим у меня на работе в будке обогрева среди многочисленных путей и вагонов. Андрюха — профессиональный вор, у него несколько ходок в зону, и последнее время он «работает» на железке. — Нет, Шура, ты не подумай чего, сам-то я человек верующий, — он вынул из-под свитера алюминиевый крестик на простой верёвочке, истово на него перекрестился и поцеловал. — Вот он, — указывая на крестик, говорит Андрюха, — Никола Угодничек, без него я ни на одно дело не пойду. Вера верой, а кушать тоже что-то надо. Скажи мне, разве не ради денег мы живём? Пойди, попробуй заработать у нас честным трудом, ничего у тебя не получится. Кругом все воруют, вот и самому по-волчьи выть приходится. Ты чего улыбаешься, я разве не прав? — Андрей, у тебя получается прямо как в том анекдоте. И я рассказал ему один из многочисленных вариантов известного шуточного диалога: — Хвала Богу, какая встреча! Как поживаете? — Бог милует, без куска хлеба не сидим, воруем понемногу. — Помилуй Бог, а что же понемногу? — Бог милостив, бывает и грабим. Только, прости Господи, случаются и накладочки. Бабушку, вон, на большой дороге вчера убили. Жалко бабушку. — Что значит «жалко»?! Не гневите Бога. Вы что же, не доверяете Промыслу Божию относительно этой бабушки? Стыдитесь сомневаться, вы же верующие люди. Я ожидал, что мой собеседник сейчас рассмеётся, но он и не улыбнулся, даже просто из вежливости. Видать, не понял. Андрюха с подельниками частенько заглядывали к нам на огонёк. Начальство знало, что ночью станцию наводняет множество воришек, но реально что-то изменить не могло. Зато нас, работяг, предупредили, если у кого на рабочем месте заметят чужаков, немедленно лишат за месяц всех премиальных. Для моих коллег такая угроза оставалась пустым звуком, воровали на станции почти все. Но для меня угроза лишиться премиальных означала фактически оставить семью без куска хлеба, потому я, наверно, был единственным, кто прогонял воров. Правда, это было небезопасно, потому я не столько их прогонял, сколько просил уйти. Воры знали: Шурик верующий, по их понятиям это означало — Шурик немного того, с приветом, а на таких, слава Богу, не обижаются. Поздно вечером зайдут, поздороваются и обязательно предупредят: — Шура, ты только не волнуйся, мы к тебе транзитно, следуем на другой участок. Идут назад — обязательно отчитаются за «проделанную работу». Иногда предлагали подарить что-нибудь из добычи. Странное было время. Сейчас вспоминаю, удивляюсь. У нас были отличные отношения. Иногда кто-нибудь из них выручал меня взаймы деньгами. Дать дадут, а взять назад отказываются, но я понимал, что не верни им деньги хотя бы раз, мои отношения с ними из равных сразу превратятся в зависимые, потому каждый раз неизменно возвращал долги. Воры всегда имели с собой крупные суммы денег. Андрюха меня даже поучал: — Идёшь на дело, всегда имей при себе бабки на тот случай, если попадёшься. Откупился и иди, воруй дальше, только уже старайся не попадаться. Те, кто с голодухи за мешок картошки в зону угодили, те в основном там и сидят. А у кого есть денежки, отсиживаются условно. Послушаешь, вон, по телевизору: пять лет условно, шесть лет, и даже девять лет условно. Чего ж так не воровать-то? После того как на станции навели порядок, чужаки больше не смели появляться в наших местах. Исчез и Андрюха, и долгое время о нём ничего не было слышно. Потом я стал священником и уволился со станции. Прошло ещё лет пять, и вот однажды иду по городу, тому самому, куда ездил когда-то целых десять лет работать составителем поездов. А город из тех, что традиционно считаются криминальными. Прохожу по одной из центральных улиц и краем глаза замечаю, как возле меня притормаживает большой чёрный «бумер» и тихонько продолжает ехать рядом. Когда в таком городе тебя вдруг начинает ненавязчиво сопровождать «боевая машина воров», то знай — ничего доброго это явно не предвещает. Что делать, куда бежать?.. Иду и начинаю молиться: — Заступись, Господи! Защити, Господи! Да воскреснет Бог… И вдруг слышу, как из машины меня окликает чей-то знакомый голос: — Шурик, это точно ты? Наконец бумер останавливается и из него выходит Андрюха. Но не тот воришка, которого я когда-то знал, а представительный, хорошо одетый, уверенный в себе мужчина. От прежнего Андрюхи остались только походка и голос, всё остальное было другим. Весь его внешний вид говорил, что передо мной удачливый бизнесмен или высокопоставленный чиновник. Мы обнялись. — Шура, рад тебя видеть. Знаешь, я собирался наводить о тебе справки и искать, где ты служишь. Нет, — смеётся Андрюха, — давно уже не ворую. — Зачем всю жизнь рисковать? Главное — вовремя и правильно вложиться. Теперь у меня своя транспортная фирма, сеть магазинов. Тачка вон, видал, какая? — Зачем искал? Да как сказать, есть у меня к тебе несколько вопросов по твоей же духовной линии. Почему именно к тебе? Ты понимаешь, вот захожу в церковь, хочу к батюшке подойти, вопрос задать, а не могу. То ли робею, а может, потому, что в нём сомневаюсь, а тебе верю. По «железке» тебя ещё помню, ты и тогда, будучи работягой, не врал. Ты понимаешь, вот всё у меня есть, что душа пожелает, то и будет. Бабла невпроворот, а радости никакой. Мы долго сидели у него в машине и разговаривали, потом он проводил меня до вокзала. Прощаясь, мы пожали друг другу руки, и Андрюха сказал: — А тот твой анекдот я понял. Нельзя свою грязь Богом прикрывать. Какой есть, такой и есть, и нечего подличать. Кстати, ты мне ещё тогда историю про Марата рассказывал, помнишь? Это правда? Я уже хотел было ответить ему, как обычно отвечаю в подобных случаях, мол, за что купил, за то и продал. Но увидев в его глазах плохо скрываемое волнение, понял, как для него это важно, и почему-то, совершенно не сомневаясь, ответил: — Да, это правда. — В каком, ты говоришь, монастыре он подвизался? Я ответил, и прежде чем зайти в электричку, сказал ему: — Андрюха, ты видишь, если бы не случай, мы бы с тобой и не встретились. Так что ты, давай, теперь-то не пропадай, заезжай, хотя бы иногда. Он обещал, стоял на перроне, и всё махал мне рукой, пока не тронулась электричка. Больше я его никогда не видел. Источник: https://azbyka.ru/fiction/vozljubi-blizhnego-svoego-svjashhennik-aleksandr-djachenko/2/#ch_0_2

79 просмотров • 2 месяца назад
Слова назидания
бандиты вразумление доброе слово истории из жизни сильная личность
Путь к храму через SMS
16:50

Путь к храму через SMS

«Валерка! Почему не отвечаешь на все мои звонки? Что, решил сбежать от меня? Не выйдет! Не откликнешься и на мою смс-ку, так и знай, покончу с собой. И заявление в милицию напишу, что это ты во всём виноват!!!» «Простите, Вы, очевидно, ошиблись номером. Здесь нет и никогда не было никакого Валерки. А кончать с собой не смейте. Это будет непоправимая ошибка!» «Брось притворяться, придурок!! Скажи лучше честно, что испугался? Скорее звони! Не позвонишь — немедленно выброшусь из окна!!! Учти, я не шучу!» «Я тоже серьёзно. Повторяю, это не Валерий, а совсем другой человек! И, кстати, на каком этаже Вы живёте?» «Гм-мм! Точно — разница номеров в одну цифру. А кто же это тогда?» «Ну, допустим, Олег!» «Да, судя по "Вы", да ещё с большой буквы и другим учтивым словечкам, это действительно не Валерка. Но... с какой стати Вас интересует мой этаж? Второй! В высотном элитном доме самого престижного района Москвы. А что?» «А то, что если Вы, действительно, решили броситься вниз, то вот Вам самый добрый совет: поднимитесь для этого повыше, лучше всего на самый верх». «Это ещё почему?» «Чтобы не создавать больших проблем травматологам и своим родителям. Вам-то они в любом случае будут гарантированы, причём все нынешние, по сравнению с ними, покажутся самым невинным пустяком!» «И это Вы так отговариваете человека, который находится на грани отчаяния? Так я тогда и вас в заявление добавлю. За... неоказание помощи! Номер-то ваш уже мне известен!» «Кстати, я только что звонила вам, почему вы мне тоже не ответили?» «Простите, мне проще общаться перепиской. Последний раз я разговаривал по телефону девять... нет — девять с половиной лет назад». «А я, наоборот, последнюю смс-ку лет десять назад отправила. Когда ещё совсем девочкой была. Родители тогда в целях воспитания много денег мне не давали. А вы что, такой экономный? Так давайте я вам с банковской карты на счёт перекину. Сколько нужно: тысячу рублей? Сто тысяч? Миллион? Учтите, для меня большой разницы нет!» «Нет-нет, ничего не надо! У меня безлимитный тариф на смски». «И у меня безлимитный. Но только на разговоры! Может, всё-таки подбросить? А то я вот шучу, а у вас это — по бедности так?» «Повторяю, ничего не нужно. Отправлю обратно. И вообще у меня всё есть!» «Надо же, первый раз встречаю человека, которому ничего не надо! Вы что, хотите сказать, что вы — олигарх, то есть богаче моих родителей или родителей моих друзей?» «Да, я не считаю себя бедным. И, пожалуй, даже буду богаче их!» «Ну, знаете... Хотите, я вам фамилию хотя бы одного из них назову?» «И он всем доволен?» «Ну как бы сказать... Жаловался недавно моему отцу: "Я хочу себе получить. Старая, хотя и без того всем на зависть, уже не устраивает. Новый дворец..."» «А другие?» «Что другие? Тоже каждому что-то нужно!» «Вот видите, а мне ничего! В смысле — материально...» «Как это? Совсем-совсем?!» «Абсолютно!» «Ну, знаете... Я была уверена, что меня ничем нельзя уже удивить. А вы — просто поразили!» «Да есть одна давняя мудрость. Не помню дословно, но смысл её в том, что самый нищий на свете человек — это тот, которому что-то ещё нужно. А самый богатый — который доволен всем!» «А-а... вон вы о чём! Я тоже где-то читала об этом. Но не придала внимания». «Зря. По-настоящему мудрые мысли — это наши лучшие советчики и друзья!» «А вы случайно не учитель?» «Нет, скорее, наоборот!» «Значит, студент какого-нибудь философского факультета? Только не разочаровывайте меня, пожалуйста, а то я звать от скуки начну!» «Нет, в этом мы одного мнения — философию я тоже не признаю. Хоть она и переводится как "любящая мудрость", но на самом деле всегда была бесконечно далека от истинной мудрости!» «Как интересно! Давно я не слушала других с таким интересом! Знаете, в вас есть какая-то глубина. И — тайна. Обычно я с первых же минут общения понимаю, с кем имею дело. А тут... Никак не возьму в толк... Кто вы, человек-загадка?» «Вы же сами только ответили — человек! По крайней мере, стараюсь им быть!» «А вы мне начинаетесь всё больше нравиться! Скажите, а вам какие больше девушки нравятся: черненькие или беленькие?» «Умненькие!» «Надо же, и тут ответили не так, как все! И чтобы так сказать, нужно быть самому семи пядей во лбу. Тогда... может, Вы ответите на мой главный вопрос?» «Постараюсь. Если, конечно, смогу. Какой же именно?» «Вы только не смейтесь! Понимаете, у меня есть всё. Масса богатых и влиятельных друзей. Валерка — это так, между прочим, олимпийский чемпион, думала, хоть он настоящий. Есть не только целый гараж подобранных даже под цвет туфель машин, но и собственный самолёт. Настоящее, не купленное высшее образование в лучшем университете мира. Возможность роскошно жить в любой стране. И при всём этом... мне — нечем жить! Я всё перепробовала!» «Значит, не всё!» «Что Вы имеете в виду?» «Для начала ответьте, вы — русская?» «Да». «То есть православная!» «Ну да, крещена с детства. А при чём тут это?» «Очень даже при чём! Вот, для начала, когда Вы последний раз были в храме? И носите ли нательный крестик?» «Постойте-постойте! Я, кажется, начинаю догадываться... Больше похожее на угрозу напоминание в начале нашего разговора о страшной участи самоубийц... Неприязнь к философии... Уточнение, что вам ничего не нужно именно — материального. То есть, выходит, нужно только духовное. Вы что — священник?!» «Увы, нет! И, опережая второй Ваш вопрос, добавлю, что, к сожалению, даже не монах. А что Вас, собственно, в этом так ужаснуло?» «Как это что? Ведь тогда сразу начнётся такая проповедь... А я живой человек и хочу быть счастливой сейчас. Слышите. Здесь и сейчас. А не в — неизвестно, будет ли она ещё или нет — загробной жизни! Нет, такой разговор меня начинает напрягать, и, пожалуй, пора ставить точку в нашем общении». «Постойте! Погодите! Ещё буквально несколько минут. Я ведь, кажется, знаю единственно верный ответ на Ваш вопрос». «Вы в этом уверены?» «Да». «Любому другому, как говорится, я бы сразу указала на дверь. Но Вам почему-то не могу. Вам почему-то хочется верить! И я... слушаю Вас!» «Тогда давайте договоримся: задав вопрос, не ищите в себе уже готовый ответ. Иначе, зачем тогда его задавать? Чтобы только утвердиться в своём мнении? Это вообще не только Ваша беда, но и болезнь нашего времени. Почти всех нынешних людей. Спросят и, услышав не то, что хотели бы услышать, тут же начинают говорить о своём. Доказывать. Горячиться. Спрашивается: зачем тогда вообще задавать вопрос? А вы, насколько мне помнится, задали его сами!» «Всё, я буду молчать как рыба!» «Почему? Спорьте! Доказывайте! Если у Вас действительно есть веские доводы и аргументы! Но только прежде этого — терпеливо и, главное, беспристрастно выслушивайте хотя бы начало!» «...» «СпасиБо!» «Ой, у Вас первая опечатка!» «Это не опечатка. Я сделал это намеренно. Правда, не полностью, как в переписке с близкими мне по духу знакомыми. А так, сокращённо, чтобы не изменить Истине и не оттолкнуть Вас. Дело в том, что слово "спасибо" — это изобретение неверующих людей. Раньше всегда, благодаря кого-то за что-то, говорили: "Спаси Бог", то есть — спаси тебя Господь за то добро, что ты мне сделал. И ответом неизменно было: "Во славу Божию". То есть наши предки веками, даже тысячелетиями сознательно творили добро — во-первых, ради Христа и только после этого — на благо ближним. Потом, когда после 17-го года стали убирать из жизни Бога — и физически, и идеологически, то исказили и это слово. Убрав в конце одну только букву "я". И изменив его до неузнаваемости. Но, простите. Мы несколько отвлеклись». «Почему? Мне это очень даже интересно. И так необычно... Я нигде, ни в России, ни за границей, этого не проходила!» «И тем не менее. Задан вопрос: как быть, когда всё перепробовано, но ничто не насытило и не удовлетворило до конца. Собственно, так оно и должно быть. Душа-то наша создана для Вечности, и она не пустая. В ней есть много места, и она, благодаря этому, должна за время земной жизни очиститься от всего греховного, наполниться благодатью Святого Духа и принять в себя самого Бога. И вот, если место в ней не наполняется святостью, то оно начинает забиваться всем, чем угодно». «Постойте-постойте, я, кажется, начинаю догадываться...» «Да, не зря Вы приобрели навык серьёзной учёбы. Иное дело, насколько важна она была для вечной жизни. Но, кажется, умеете схватывать на лету». «Спасибо! Ой, простите, я, кажется, не так написала, но, если Вы меня сумеете убедить до конца, со временем буду писать, как надо!» «Будем надеяться! Человек тогда, сам не отдавая себе отчёт, почему так происходит, пытается чрезмерно, — то есть забывая о Боге и о том, что в первую очередь следует думать о Главном, — насытить себя самыми различными житейскими делами, работой, семьёй, а то часто и совсем не полезными для души развлечениями, такими, как, например, музыка, телевизор с его сериалами, спорт, мода...» «Мода-то тут при чём? Что в ней плохого?!» «Сама по себе, если она не вызывает в противоположном поле похотливых чувств, а в обладательнице, скажем, нового платья — тщеславия или гордыни, она не является злом, иными словами — грехом. Как и любой другой предмет. Всё зависит от нашего отношения к ней, ненасытности в приобретении всё новых и новых вещей, излишней страстной привязанности к этому делу, острой зависти к тем, у кого это есть, а у тебя нет. Но это ещё полбеды. Есть и вообще вредные, даже губительные страсти, которыми человек заполняет — и не может заполнить, потому что она бездонная! — свою бессмертную душу: пьянка, азартные игры, блуд, гонка за большими деньгами, наркотики... Этот список можно продолжать и продолжать...» «Да, к сожалению, Вы тут совершенно правы. Всё это я испытала на собственном опыте». «Вот видите! Как говорится, своя рубашка ближе к телу!» «Да... И Вы почти-почти ответили мне. У меня ещё сотня, даже тысяча вопросов, даже такой, как избавиться от наркозависимости! Но... уже за полночь. Я почему-то смертельно устала — нет-нет, не бойтесь, я уже ничего не сделаю с собой. И очень хочу спать... Можно я задам Вам их завтра?» «Конечно же! Отдыхайте! Кстати, а как Вас зовут?!» «Ой, простите, я даже не назвала себя, услышав Ваше имя. Светлана». «Очень приятно! Доброй ночи, Фотиния!» «Что? Вы, кажется, снова ошиблись! Или... я уже ничего не могу понять! Всё словно переворачивается с ног на голову». «Скорее наоборот — встаёт, как и положено, с головы на ноги. Светлана по-православному — Фотиния или Фотина, в зависимости от того, в каком месяце Вы родились». «В январе!» «Значит, я не ошибся — Фотиния». «Надо же! А, скажите-ка мне... Хотя, впрочем, мы уже договорились, что я задам Вам свои вопросы завтра. Доброй ночи, Олег!» ________________________________________ «Здравствуйте, девушка! Простите, что я вмешиваюсь в вашу беседу с Олегом. Это ухаживающая за ним сиделка, сестра милосердия — Зоя. Я Вас очень прошу завтра не очень перегружать его. Всё дело в том, что он очень болен. Десять лет назад его сбила машина. И с тех пор он прикован к постели. Не может разговаривать… Только немного двигать пальцами. И он переписывается с людьми, несмотря на то, что каждая буква причиняет ему сильнейшую боль. Ежедневно к нему сейчас приходят домой десятки людей. Со своими жалобами на болезни и жизненные скорби, прося совета и даже просто успокоиться. И хотя Олег гораздо больнее всех их, вместе взятых, он тут же, на приспособленном для него ноутбуке, утешает всех их. Поэтому прошу Вас, не выдавайте меня, но постарайтесь не сильно загружать его!» ________________________________________ «Доброе утро, Олег! Всю эту ночь я не спала. Думала. Размышляла. И, наконец-то, окончательно всё поняла. А то, в чём ещё не совсем разбираюсь, чтобы не отвлекать Вас лишними вопросами — постараюсь узнать в книгах. Сегодня же объеду Москву, куплю их в храмах и, если будет мало, скачаю из интернета. Разумеется, с наших русских, то есть православных, сайтов. И тогда уже, более подготовленная, — я умею учиться, поверьте — обращусь к Вам. Совсем чуть-чуть. Ненадолго. Ведь на главный вопрос я совершенно неожиданно получила разом отметший всё, в чём я ещё сомневалась, ответ. Это уже случилось после нашей беседы. Как — не спрашивайте. Это не моя тайна. А вот свою, так уж и быть, открою. Вчера я действительно хотела покончить с собой. Но, разумеется, не из-за Валерки. А из-за того, что мне нечем стало жить. Конечно, я не собиралась прыгать из окна второго этажа — не такая уж я, как это может поначалу казаться, глупая! А выпить сильнодействующих таблеток. Всё время нашего разговора они были у меня в руке. И когда я заметила их, то увидела, что они совсем размокли. От пота — поначалу я так была взволнована и напугана многим, что даже вспотела ладонь. И... от слёз, которые потом я вытирала этой свободной рукой. Так что Вы вчера спасли меня не только для этой жизни, но и, надеюсь, для Вечной. За что Вам большое, нет, просто огромнейшее — спасиБо!» Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

23 просмотров • 2 месяца назад
Слова назидания
вразумление доброе слово жертвенность истории из жизни сильная личность

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект
Своя рубашка
7:50

Своя рубашка

Всё готов был понять и даже принять (правда, как он сразу предупреждал, — со временем!) в православной вере Леонид Булатников, который в свои пятьдесят лет любил, чтобы его называли просто Ленькой. Но только не это. То, что Бог прощает на исповеди даже убийц. — И вообще — где справедливость? — с вызовом вопрошал он. — Согрешит человек. Сходит — покается. И Бог простит его. Это я понимаю. Это всё даже хорошо. Но ведь он опять идет и снова делает то же самое. Я знаю много таких! — А сами вы, — спросил у него однажды приехавший в деревню на похороны близкого родственника спокойный такой монах, — хотели бы, чтобы Бог простил лично и вас? — Ой, только давай будем на «ты» и называй меня лучше Ленькой! — сразу предупредил Леонид. И, поразмыслив, признался: — Ещё бы! Конечно! Как не хотеть? Он вообще всегда отличался честностью и справедливостью. А ещё — быстрой сообразительностью. Поэтому с самодовольной усмешкой тут же сказал: — Но для этого сначала нужно серьезно согрешить! — А ты, стало быть, Леонид, никогда не грешил? — согласившись на первое предложение и решительно отказавшись от второго, уточнил монах. — Ну, по крайней мере, не убивал! — Допустим, хотя мы ещё вернёмся к этому! — подчеркнуто временно согласился монах. — Ну, а как, скажем, насчёт того, чтобы ругаться матом? Случалось хоть иногда? — Почему это иногда? Постоянно! А что здесь такого? — изумился Булатников. — Все в нашем селе ругаются. Даже малые дети. Какой же в том грех? — Ну, во-первых, у вас не село, а деревня, потому что в ней нет храма, — поправил его монах. — А во-вторых... И, видя, сколько народа собралось вокруг него, уже не столько Леониду, сколько всем принялся объяснять, что это грех и великий. И вот почему. Мало того что человек оскверняет себя — свою душу и тело, всё окружающее пространство грязными, непотребными словами. Так ведь самое страшное — он ещё и оскорбляет ими Саму Пресвятую Богородицу. Которая, как хорошо известно из давней и современной истории, держит над миром Покров, умоляя Своего Сына — Иисуса Христа — смилостивиться, пощадить погрязший в грехах человеческий род. Дать ему ещё время на покаяние! Страшно даже представить, что будет с нами, если Она хоть на миг опустит его... А ведь именно такое случается с теми, кто оскорбляет Её. Такой человек сразу лишается спасительного заступления Божией Матери и мгновенно становится игрушкой в руках бесов. Он жестоко мучается, невероятно страдает, сам даже не понимая, почему. И, в конце концов, погибает уже здесь, на земле, и затем — навечно! Ты, Леонид, стало быть, хочешь этого? — Бр-рр! — зябко передёрнул плечами Булатников. — Нет, мне такого не надо! — То есть ты всё же пошёл бы на исповедь, чтобы Господь отпустил тебе этот (я уж не говорю о, как минимум, сотне других) грех? — глядя ему прямо в глаза, уточнил монах. — Ну да... — А если опять сорвёшься? — Значит, снова пойду! — забыв про своё непримиримое несогласие с тем, что Бог множество раз прощает одни и те же грехи, воскликнул Леонид. Ко всему прочему, он был ещё и на редкость эмоциональным человеком. — Не погибать же, как ты говоришь, — здесь и навечно! — Вот тебе и ответ на твой давний вопрос о, якобы, вопиющей несправедливости. А что же касается твоих слов про убийц... Ты что — и правда уверен в том, что сам никогда никого не убивал? — Да ты что?! — снова взъерошился Леонид. — Я ничего, — спокойно возразил монах. — А вот ты хорошенько подумай. И вспомни. Вот, к примеру, жена твоя аборты делала? — Ну, допустим... — И ты, стало быть, ни при чём? — Почему это? Раз не возражал и даже порой настаивал — значит, очень даже при чём! — Вот видишь! А ведь аборт — это самое настоящее убийство. Живого, в отличие от тебя, ещё не крещенного и ни в чём не повинного человека. А не какого-то там ничего не понимающего и не чувствующего зародыша, как говорят об этом сами преступные, то есть делающие аборты, врачи. Но даже допустим, что не было в вашей семье ни одного аборта. Где гарантия, что ты не толкнул однажды ненароком локтем, пробиваясь без очереди в автобус, какого-нибудь слабого, немощного человека? А у того развилась после этого злокачественная опухоль. Из-за чего его давно уже нет на свете? Леонид подавленно молчал. — Да что там автобус... — наконец вымолвил он. — И почему ненароком? Я ведь и драться всегда любил. А кулаки у меня — что чугунные гири. И многих уже нет, кого я ими как следует отходил. Откуда мне теперь знать, моя в том вина или нет? — К счастью, и для таких случаев есть бесконечная Божия милость, — ответил ему монах. — На исповеди мы называем все отягощающие нашу совесть, а значит, и душу, грехи. А есть такое таинство, называемое елеосвящением, или соборованием, в котором отпускаются грехи, совершенные нами по незнанию или неведению! — Слушай, — обрадовался Булатников, весь так и рванувшись к монаху. — Так отпусти ты мне их прямо сейчас, а? Но тот остудил его пыл. — Отпускает грехи один только Бог! — сказал он. — И потом, эти таинства — исповеди и соборования — может совершать только священник! В первое же воскресенье после этой беседы Булатникова видели в храме на исповеди. Потом около его дома однажды около двух часов — на таинство елеосвящения уходит никак не меньше времени — стояла машина священника. Так что не зря в народе говорят: своя рубашка ближе к телу. А тут к тому же был, пожалуй, тот самый случай, когда она оказалась необычайно близкой и для души! Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

28 просмотров • 2 месяца назад
Слова назидания
вразумление дедушка доброе слово сильная личность
Золото испытывается в огне
7:45

Золото испытывается в огне

История эта — о временах страшных гонений на верующих в сталинские годы. Наиболее жестокими были 1937–1938 годы. Тогда в руководстве РПЦ осталось всего 4 (!!) штатных архиерея, включая Патриаршего Местоблюстителя. Репрессирован был и архиепископ Николай (Могилевский). Когда много лет спустя Владыке задали вопрос: «Как Вы отнеслись к этому переселению? Не было ли в сердце ропота или обиды?» — Владыка отвечал: «На всё воля Божия. Значит, было необходимо перенести мне это тяжёлое испытание, которое закончилось большой духовной радостью. А вы подумайте: что будет, если человек всю жизнь станет проводить в неге и довольстве, в окружении близких и родных людей? Жизнь, пресыщенная благами земными, приводит к окаменению сердца, к охлаждению любви к Богу и к ближнему. Человек от излишеств становится жестоким, не понимающим чужого горя, чужой беды». На станцию Челкар поезд прибыл ночью. Охранники вытолкали Владыку на перрон в нижнем белье и рваном ватнике. В руках у Владыки было только удостоверение, с которым он должен был два раза в месяц являться в местное отделение НКВД на отметку. Оставшуюся часть ночи Владыка пересидел на вокзале. Настало утро. Надо было куда-то идти. Но как идти зимой в таком виде? Да и идти было некуда. Владыке пришлось обратиться за помощью к старушкам, и на его просьбу откликнулись добрые женские сердца. Старушки подали ему кто — телогрейку, кто — шапку, кто — залатанные валенки. Одна старушка приютила его в сарае, где у неё находились корова и свинья. Владыке в это время шёл уже 65-й год. Голова его была бела, и вид невольно вызывал сострадание. Владыка пытался устроиться на работу, но никто не брал его — он выглядел старше своих лет. Отец Николай вынужден был собирать милостыню, чтобы не умереть с голоду. Впоследствии, когда духовные чада спрашивали у Владыки: «Почему Вы не сказали старушкам, которые дали Вам одежду, что Вы — епископ?» — Владыка отвечал: «Если Господь посылает крест, Он же и силы даёт, чтобы его нести, Он же его и облегчает. В таких случаях не должна проявляться своя воля, нужно всецело предаваться воле Божией. Идти наперекор воле Божией недостойно христианина, и после того, как человек терпеливо перенесёт посланные ему испытания, Господь посылает духовную радость». Так до глубокой осени 1942 года Владыка продолжал влачить своё нищенское существование. Физические силы его были на исходе. От недоедания и холода у него развилось худосочие, тело покрылось нарывами, от грязи завелись вши. Силы покидали не по дням, а по часам… И вот пришёл момент, когда иссякли последние силы, и отец Николай потерял сознание. Очнулся он в больнице, в чистой комнате, на чистой постели. Было светло и тепло, над Владыкой склонились люди. Он закрыл глаза, решив, что всё это ему кажется. Один из склонившихся проверил пульс и сказал: — Ну вот, почти нормальный! Очнулся наш дедушка! Поправлялся Владыка медленно. А когда поднялся с постели, сразу же стал стараться принести пользу окружающим: кому воды подаст, кому судно принесёт, кому постель поправит, кому скажет доброе слово. В больнице полюбили этого доброго старичка. Все стали называть его ласково «дедушка». Но только один молодой врач знал трагедию этого «дедушки», знал, что выпишут его из больницы — и опять пойдёт он просить милостыню и жить рядом с коровой и свиньёй. И вот настал день, когда врачу предложили выписать «дедушку» из больницы. Владыка Николай стал молиться Господу, снова отдавая себя в Его волю: «Куда Ты, Господи, пошлёшь меня — туда и пойду!» И когда все собрались проститься с добрым «дедушкой», вошла нянечка и сказала: — Дедушка, за вами приехали! — Кто приехал? — спросили все разом. — Да тот самый татарин, который вам иногда передачи приносил, разве не помните? Конечно, Владыка не мог забыть, как регулярно, через каждые десять дней, ему передавали от какого-то незнакомого татарина пару татарских лепёшек, несколько яиц и несколько кусочков сахара. И ещё знал Владыка, что именно этот татарин подобрал его, полуживого, без памяти лежащего на дороге, и отвёз в больницу. Ошеломлённый, Владыка пошёл к выходу. Действительно, у больничных дверей стоял татарин. — Ну, здоров, бачка! — сказал он Владыке и улыбнулся добродушной улыбкой. Владыка тоже поздоровался с ним. Вышли на улицу, татарин посадил Владыку в сани, сел сам, и они поехали. Был конец зимы 1943 года. — Почему вы решили принять участие в моей жизни и так милостиво отнеслись ко мне? Ведь вы меня совсем не знаете, — спросил Владыка. — Надо помогать друг другу, — ответил татарин. — Бог сказал, что мне надо помогать тебе, надо спасать твою жизнь. — Как сказал вам Бог? — изумлённо спросил Владыка. — Не знаю как, — ответил татарин. — Когда я ехал по своим делам, Бог сказал мне: «Возьми этого старика, его нужно спасти». Для Владыки началась спокойная жизнь. Татарин имел связи и смог устроить так, что через некоторое время в Челкар приехала Вера Афанасьевна Фомушкина, его духовная дочь, которая также была сослана, но в другую местность. Думаю, что каждому, знакомому с Библией, сразу вспоминается притча о добром самарянине. В данной истории им оказался добрый татарин… Владыка Николай был исключительным человеком. У него было такое прекрасное лицо, которое называли ликом. Он всегда улыбался, никогда никому ни в чём не отказывал и всегда молился за всех. Служил всегда благоговейно, никогда не спешил. Молился со слезами, особенно при совершении Литургии, когда пели «Тебе поём, Тебе благословим…», — он всегда плакал. Говорил, что плачет от радости, что Господь сподобил его совершать эту Литургию, и от счастья, что он может принести молитвы за всех своих духовных чад, за всех пасомых. Таким стало его сердце после всех перенесённых гонений и скорбей… «Золото испытывается в огне, а люди, угодные Богу, — в горниле уничижения».

20 просмотров • 3 месяца назад
Выдающиеся люди
внутренняя сила дедушка жертвенность испытания сильная личность
Пустая клетка
3:30

Пустая клетка

Священник вышел на проповедь, держа в руках клетку. Он поставил её на пол, не обращая внимание на изумленные взгляды прихожан: ⠀ - Вчера я шёл и увидел мальчика с этой клеткой в руках. В клетке были три маленьких птички, которые дрожали от испуга. Я остановил мальчика спросил: - Что это у тебя, сынок? - Три старые птицы,- ответил он. - И что ты собираешься с ними делать? - Я отнесу их домой и буду там с ними веселиться!" - ответил мальчик, весело улыбаясь, - Я буду дразнить их, я вырву им перья, чтобы услышать, как они кричат, я буду стравливать их, чтобы они дрались между собой! - Но ведь потом тебе это надоест. Что же ты будешь делать? - У меня дома есть кошка, и ей очень нравятся птицы... Я отдам их ей!" Я на мгновение задумался. - Сколько ты хочешь за этих птичек, сынок?"- спросил я. Думая, что я сумасшедший, он выпалил: - 1000 рублей! - Взяв клетку, я принёс её на луг и выпустил их на свободу. Вот откуда у меня эта клетка, - сказал проповедник. Когда это объяснение было закончено, проповедник начал рассказывать другую историю: Однажды сатана расхвастался перед Иисусом: - Я захватил всё человечество! Да! Я использовал ловушку, которую придумал, и даже не увидел сопротивления! Я получил их всех, и все их потомство! Всех до одного! - И что же ты будешь с ними делать? - спросил Иисус. - О! Я буду с ними играть, веселиться! Я научу их, как жениться, а потом разводиться. Как ненавидеть друг друга и предавать самых близких, как причинять друг другу боль. Как пить вино, употреблять наркотики и ругаться матом. Как создать оружие и опасные вирусы. Как лгать, унижать и убивать друг друга и бросать своих детей... Я буду веселиться в этом "созданном" мною мире! - А потом, когда ты закончишь с ними играть, что ты сделаешь с ними? - Я возьму их с собой в огненную гиену! - с гордостью воскликнул сатана. -Сколько же ты хочешь за них" - спросил Иисус. - Ты хочешь этих людей?! Они же будут ненавидеть Тебя! Они будут плевать на Тебя! Они предадут Тебя! Ты не можешь хотеть этих людей! Они не достойны твоей милости. - Что ты хочешь за этих людей?" - снова спросил Иисус. Сатана, посмотрев на Иисуса, сказал: - Всю твою кровь! Все твои слёзы! Твою жизнь! РЕШЕНО! - ответил Господь. И Он заплатил эту Цену! В храме стояла абсолютная тишина...

22 просмотров • 3 месяца назад
Жертвенная любовь
кротость сильная личность христианская любовь
Показано 1-9 из 56 рассказов (страница 1 из 7)