Плачь о себе

Что ты увидишь, если заглянешь в свое сердце честно?
Не торопись с ответом.
Большинство людей, если спросить их напрямую, скажут примерно одно и то же. Ну, есть кое-что. Бываю раздражительным. Иногда завидую. Порой говорю лишне. В целом — старайтесь жить правильно. Грехи есть, но не такие уж страшные.
Это ответ нормальный. Честный ответ.
Но авва Диоскор ответил иначе.
И то, что он сказал ученику в тот день — тихо, буднично, как если бы речь шла о чём-то обычном, — оказалось одним из самых пронзительных слов во всём Патерике.________________________________________
Египетская пустыня в четвёртом веке была местом притяжения.
Тысячи людей ходили туда — оставляли город, семью, привычную жизнь — и селились в пещерах, в заброшенных сооружениях, в наспех сложных кельях из камня. Они искали тишины. Они искали Бога. Они искали — себя. Того настоящего себя, которого в городской суете разглядеть невозможно.
Среди этих людей был старец по имени Диоскор.
О нем не осталось подробного жизнеописания. Мы не знаем, откуда он пришел и сколько лет сражался со своими страстями в пустыне. Но сохранилась одна короткая история — и в ней весь он.
Ученик его жил в соседней келье. Они виделись каждый день. Молились вместе, трапезничали, вместе беседовали о Писании, о борьбе с помыслами, о том, как не падать духом в долгие дни, когда молитва не даётся и сердце молчит.
Ученик любил своего наставника. Уважал его. Считал его человеком, добившимся многого на духовном пути.
И всё же одна вещь его беспокоила.
________________________________________
Приходя к старцу, он неизменно находил его плачущим.
Не иногда. Не в дни особой скорби или усталости. Всегда. Авва Диоскор сидел в своей келье — и слёзы текли по его щекам тихо и ровно, как вода из родника.
Ученик смотрел на это день за днём и не решился спросить.
Может быть, что-то случилось? - Думал он. Может быть, старца посетила какая-то скорбь, о которой он не хочет говорить? Может быть, он тоскует о ком-то из близких, оставшихся в мире?
Но скорбного в облике Диоскора не было. Он не выглядел сломленным. Наоборот — в нем было что-то тихое и спокойное, как в человеке, который точно знает, что делает и зачем.
Это сбивало с толку ещё больше.
Наконец — прошла неделя, вторая, месяц — ученик не выдержал.
— Отче, — спросил он, садясь рядом, — о чём ты плачешь?
Старец поднял на него глаза.
— О грехах моих, чадо.
________________________________________
Ученик растерялся.
Он смотрел на учителя — и не мог понять. Перед ним был человек, который держал пост. Который молился ночами, когда все вокруг спали. Который ни разу не повысил голоса на брата, не произнёс грубых слов, это был человек, глядя на которого, другие монахи укреплялись в своем подвиге.
И этот человек плачет — о грехах?
— Но у тебя нет грехов, отче, — сказал ученик. Он говорил это искренне. Ему казалось, что это самая очевидная вещь на свете.
Диоскор помолчал.
Старец посмотрел на ученика — долго, внимательно, без спешки. Потом заговорил.
________________________________________
— Поверь мне, сын мой.
Он произнес это тихо. Не для того, чтобы убедить. Просто — потому что это была правда, которую он знал твёрдо.
- Если бы на самом деле Господь позволил мне увидеть мои грехи такие, какие они есть... Если бы Он открыл их мне во всей мере - без покрова, без снисхождения, без той милости, которая скрывает от нас глубину падение нашего...
Он остановился на мгновение.
— Трёх или четверо других братьев не хватило бы, чтобы оплакать наши грехи.
Ученик молчал.
В этих словах не было ни рисовки, ни желания казаться смиренным. В них была — особая трезвость. Та трезвость, которая приходит к человеку после долгих лет честного взгляда на себя. Когда иллюзии уже не работают. Когда привычка оправдывать себя — отмерла. И остается только то, что есть.
________________________________________
Мы не видим себя.
Это не красивая фраза. Это закон, о котором говорили все отцы пустыни без исключения.
Представь человека, который живёт в полутёмной комнате. Он видит себя в зеркале — что-то видит. Общие очертания. Лицо, руки, одежда. Ему кажется, что он знает, как выглядит.
Но однажды кто-то открывает ставни — и в комнату врывается яркий солнечный свет.
И человек видит то, чего раньше не заметил. Пыль на лице. Пятна на лице. Морщины, которые в полутьме казались незначительными. Всё это было там всегда — просто не хватало света.
Духовная жизнь устроена похожим образом.
Когда человек только начинает путь — он видит себя в полутьме. Грехи замечаются только самые грубые, самые очевидные. Солгал — заметил. Обидел кого-то — заметил. Украл — заметил.
Но чем дальше он идет, чем больше молится, чем внимательнее наблюдает за собой — тем больше света. И тем больше он видит то, чего раньше не замечал. Тонкие помыслы. Скрытое тщеславие. Незаметную злобу, которая умеет прятаться под видом доброго негодования. Равнодушие, которое носит маску спокойствия. Гордость, которая называет себя уверенностью.
Авва Диоскор прожил в покании достаточно долго. И свет в его комнате был очень ярким.
И то, что он видел — его пустынника вынуждало плакат.
________________________________________
Есть соблазн подумать, что это — уныние. Тот человек, который каждый день плачет о своих грехах, — это человек, потерявший надежду. Сломленный. Загнавший себя в угол.
Но отцы пустыни думали наоборот.
Авва Пимен — тот самый, который много лет спустя будет пересказывать эту историю, — учил: плачь имеет двойную силу. Он рождает добродетелей — и бережет их.
Плач — это не конец. Это начало.
Это момент, когда человек перестаёт притворяться перед собой. Когда он опускает щит самооправдания, которым мы все так искусно пользуемся, — и смотрит прямо в глаза. Не чужой правде. Своей.
И в этом взгляде — странным образом — возникает покой.
Не потому, что стало лучше. А потому что — честно.
________________________________________
Авва Пимен рассказывал эту историю братания в особых случаях.
Когда кого-то из монахов начинали одолевать помыслы о чужих грехах. Когда взгляд невольно соскальзывал с себя — на соседа, на брата, на того, кто согрешил явно и громко. Когда в сердце начинало закипать знакомое чувство: вот он — грешник. А я — нет.
В такие моменты Пимен останавливался и говорил: посмотри на Диоскора.
Вот человек, который нашёл себе занятие на всю жизнь. И не глядел по сторонам в поисках чужих грехов. Просто потому, что был слишком занят своими.
________________________________________
Что ты увидишь, если заглянешь в свое сердце честно?
Может быть — немного. Это нормально. Это честно.
Но авва Диоскор смотрел в это зеркало всю жизнь. И чем дольше смотрел — тем больше видел. Не потому, что стал хуже. А потому что стал Зорче.
И слёзы его — тихие, ежедневные, неостановимые — были не слабостью.
Они были свидетельством того, что этот человек видел себя по-настоящему. Без прикрас. Без самооправданий. Без той удобной полутьмы, в которой предпочитает жить большинство из нас.
Увидеть себя таким образом — и не отчаяться, плакат с надеждой — это и есть смирение.
Настоящее. Живое. Редкое.

Источник: Древний Патерик, глава III «О сокрушении сердца»
https://azbyka.ru/otechnik/Feofan_Zatvornik/drevnik-paterik-per-svt-feofana-zatvornika/3