Я умер от героина, но Бог вернул меня обратно

Родился я и вырос при одной эпохе. После армии, это было в восемьдесят девятом, возникла совершенно другая парадигма. Советский Союз рассыпался, и молодым людям как-то приходилось добывать себе пропитание: молодая семья, ребёнок родился…

После армии я поработал немного на заводе, а потом попал в охранное агентство. Тогда это называлось ЧОП. Сейчас структура другая, а тогда это были охранники — а ночью бандиты. Просто выколачивали долги. Много я совершил плохого, много ужасных поступков. Крови на моих руках нет, но всего остального хватает. Мне до сих пор стыдно, хотя я каялся.

Много народу погибло рядом, некоторых посадили. Но у меня как раз родилась дочь, и я решил уйти с этой дорожки. Потихоньку удалось без особых потерь уйти в сторону, как бы в темноту. Я просто переехал на другое место и обрубил все связи — полностью. Пытался строить жизнь, но денег не было. Подрабатывал где угодно: торговал, «бомбил» на своей машине — таксовал.

Познакомился с товарищами на рынке. Тогда это называлось «лохотрон». Три года я проработал на рынках Москвы и Подмосковья. Там и пристрастился к наркотикам.

Я тогда как раз поругался с женой, жил один в коммуналке. У меня собирались большие компании. Я смотрел на их довольные физиономии, когда они кололись, и говорил себе: «Тебе это не надо».

Но попробовал. Сначала страшно. Понюхал — особого эффекта не дало. Потом укололся. Раз, два, три — и всё. Достаточно, я думаю, двух раз.

Героин — очень цепкий демон. Он берёт человека в свои объятия и не выпускает. Сколько народу ни лечилось, ни пыталось слезть — удавалось единицам. Я знаю только одну девочку, которой это удалось. И то — ценой больших усилий, и по женской части у неё фиаско: уже не родит.

Остальные умирали. Причём люди испытывали клиническую смерть и снова шли за новой дозой. Один товарищ… ему при мне делали прямой массаж сердца. Мы сидели на кухне, укололись — он упал. Вызвали скорую. Они выволокли его на лестничную площадку, вскрыли грудину и делали прямой массаж сердца. Зрелище не для слабонервных.

И всё равно это ему ничего не дало. Через два месяца он ушёл.

Я «сидел» где-то год. Некоторые — десять, пятнадцать лет, и им ничего. Я не знаю, почему. Но в основном наркоман живёт пять-шесть лет, максимум.

Тогда были майские праздники. Бытовало мнение, что можно уйти в запой — пить водку, и тогда более-менее слезть с героина. Но оказалось, что это не так.

Майские праздники я всё пил, но не выдержал. В конце концов мы пошли и купили. Это было одиннадцатого мая, в двадцать два часа двадцать минут. Укололись в подъезде.

Водка и героин — это смерть сразу. Я ещё был под парами алкоголя. Помню темноту, сознание схлопывается. Глаза закрываются, колокольчики в ушах. Это момент смерти. Никакой боли.

Героин — «женский» наркотик: мягкий, спокойный. Ты становишься дружественным… Глаза закрылись, и я упал вниз. Скатился к мусоропроводу — там и остался. Прах к праху.

Помню только, как буквально через мгновение — как из-под воды: зеленоватый фон, движения замедленные, будто подводная съёмка. Нас было трое. Девушка бежит, стучит по квартирам — мобильных тогда не было. Просит открыть, позвонить. Товарищ Сергей пытается делать мне искусственное дыхание, но не очень умело.

Дальше помню: я уже лежу перед подъездом. Приехала скорая, лежит моё тело. Что-то делают, а мне уже без разницы. Начало тянуть вправо и вверх, всё ускоряясь. Неприятный гул, завертело, и понесло вверх по большой трубе. Не туннель — туннель это что-то подземное, а труба.

Мысль не прекращалась ни на секунду. Сознание не прекращалось. Осознания смерти не было — это пришло позже. Меня тянуло всё быстрее и быстрее… Потом полупрозрачные стены, полёт, вокруг что-то звёздное — можно сравнить с телескопом Хаббл. А впереди — свет. Ярчайший! Но глаза не болели — глаз-то не было.

Это как аттракцион в аквапарке: летишь по спирали, падаешь в бассейн с тёплой водой — и аккорд неземной музыки.

Вот тогда я посмотрел на себя, и пришло осознание: я умер.

Никакого сожаления. Радость, покой, наслаждение. Гляжу — лежит моё тело в карете скорой помощи. Мне до него — как до тряпки. Безразлично, без презрения, без ненависти. Просто камень на улице — лежит и лежит.

После этого осознания меня потянуло вверх. Тёплой ладонью стало поднимать. Волны счастья, абсолютного спокойствия, абсолютной защиты. Потом — как будто сквозь облака, выше и выше, как самолёт взлетает.

И передо мной возникла фигура. Нельзя сказать, что человеческая: без рук и ног, но вертикальная, в ослепительном белом сиянии. И тогда я всеми фибрами души понял: это Он. Он как отец родной.

Со мной так никто никогда не разговаривал. Он не укорял, не убеждал, не ругал. Он просто показывал мою жизнь. Там не говорили словами — всё мыслями. И каждое Его слово было Законом. Без обсуждений, без сомнений.

Мне запомнилось сравнение: горшечник правит глину. Так Он правил мою душу. Она была грязной. Но если уронить золото в грязь, ты его поднимешь и сотрёшь грязь — под ней золото. Так и Он: для Него наша душа — золото, грехи Он стирает.

Мы разговаривали. Он прокрутил передо мной картины моей жизни. Это как кинокартина. Но самое интересное: в любом месте ты мог войти, посмотреть на себя со стороны, почувствовать, как это воспринимали другие. Прожить сразу несколько жизней. Увидеть, как ранит слово. Пулевое ранение и ножевое — ничто по сравнению со словом. Как оно запоминается, к каким последствиям приводит…

Люди думают: вот эта жизнь, а потом — темнота и ничего. Нет, друзья мои. Всем придётся отвечать. Абсолютно всем.

Потом мы оказались в белой области. Он взял меня за руку, мы пошли. Под ногами — туманная субстанция, переливалась. Ярчайший свет — тени нет вообще. Я чувствовал себя полупрозрачным — как человек-невидимка, где только границы обозначены.

Он вёл меня, и Свет просвечивал меня насквозь — как рентген. Я понял, что очистился от всего.

Потом мы снова оказались там, где встретились. И я понял: я должен вернуться. Перед глазами промелькнули жена, ребёнок… Мы тогда год не жили вместе — поругались. Это важно.

Я понял, что мне нужно вернуться. Глубочайшая печаль — но мне дали понять, что мы ещё встретимся. Этой надеждой я и живу до сих пор. Честно говоря, мне хочется туда в любую минуту. Настолько там было прекрасно — сильнее всех наркотиков, вместе взятых, умноженных на бесконечность.

Но я понимаю: насколько хорошо было мне, настолько плохо может быть тем, кто окажется в аду. Я не был в раю — был в преддверии, в «предбаннике». Но там Он — Отец. Настоящий Отец.

Помню закат. Опускаюсь — деревья, крыша машины, тело. Рывком сознание входит обратно.

Делаю глубокий вдох, сильно болят рёбра, хватаю за руку фельдшера. У него в ладони мои часы, ключи, деньги — карманы вывернуты. Я был трупом. Как выяснилось — четырнадцать минут. Реанимационных действий уже не предпринимали. Просто везли в морг.

Я схватил его за руку. Глаза у него были — такого ужаса я никогда не видел.

Отсчитал и отдал ему половину — как раз хватало на бутылку пива. На вторую половину купил себе. Сел, сижу, думаю.

Когда вышел из машины, у меня мелькнула мысль: я понимаю всё. Понимаю структуру вещества, могу одной мыслью изменить всё — чтобы деревья росли вниз, или камень растекся в лужу. Ощущение всевозможности, вседозволенности.

На следующий день звонок в дверь. Я ещё не осознавал, что произошло — осознание пришло через несколько недель. В дверях стоит жена. Мы год не виделись. Поговорили час, я бросил всё, закрыл комнату, и мы уехали к ней. Больше я туда не возвращался. Обрубил все концы — второй раз.

Но героиновая зависимость никуда не делась. К концу дня мне стало плохо. Последующие два с половиной месяца были «диета»: водка, димедрол, тазепам — чтобы просто выключиться. Моя жена — святой человек. Она выхаживала меня: шла на работу и покупала мне водку, а я валялся дома.

Ломка — страшнейшая боль. Не порез, не ушиб. Скорее сродни ревматизму, когда выворачивает суставы, помноженному на бесконечность. И ты не завяжешь это, не приложишь ничего — это внутри. Тебя выкручивает, плюс кошмары.

Выйти просто: поднять трубку, позвонить — через полчаса ты уколотый, и всё нормально. Но я дал слово Там — бросить. Господь сподобил жену ухаживать за мной, дал мне силы. Один бы я не выдержал.

Я оклемался. Потом бросил пить. После всего я резко пожелтел. Приехала скорая, сказали: «Гепатит С. Если будете дальше пить — цирроз и привет». Стал пить пиво — а пиво ещё хуже. Дело близилось к концу. Мы поехали в клинику «Дар», по методу Довженко. И вот, я не пью уже семнадцать лет.

Меня не тянет. Смотрю на выпивающих — смешно. Цирк. Люди не помнят, что творят. Надо снимать и показывать.

Я перестал участвовать в компаниях — мне скучно. Бросил пить — само собой, после того случая. Внутренняя директива. Ты начинаешь отказываться от вредных привычек.

Я понял: это всё связано с Богом. Он ставит на путь. Я пошёл работать. Перестал изменять жене — сразу.

Через месяц после того, как я пожелтел, я снова сдал кровь. Диагноз не подтвердился. Я сдавал ещё несколько раз — гепатита нет. Исчез.

Что касается Церкви — это долгий путь. Сначала я читал Блаватскую, Рериха — искал истину. И понял только одно, когда прочёл Библию: «Бог есть Любовь». Об этом трактует Православие. У других я этого не нашёл.

И Там Бог есть Любовь. Абсолютная любовь. Я был защищён, любим, понят. Я — сын своего Отца. И, руководствуясь этим, я пошёл в Церковь. Исповедался и причастился. Наверное, впервые после крещения. Меня крестили в восьмидесятом году во Владимире. Мать крестила — хотя сама коммунист, отец тоже. Я тогда не придал этому значения. До двадцати лет даже не задумывался, есть Бог или нет.

В армии какая-то молния в голове: «Что-то не так». Взял комсомольский билет и выкинул.

Шесть лет назад я стал регулярно приходить к Причастию — раз в три недели. Когда я причастился в первый раз — это было нечто неземное. Я человек резкий, грубый, но здесь я расслабился, и все люди казались добрыми ангелами. Длилось это сутки. Очень похоже на то ощущение, которое я испытал Там. Схождение благодати. Мы становимся сродни Христу, когда причащаемся Его Крови и Тела. Первый раз меня чуть с ног не сшибло в Церкви.

Я понял: туннель ведёт наверх, к Солнцу. А те, кто падает в ад, выкидываются во тьму внешнюю. Душа сама отдаляется от Бога, сама себя осуждает — Малый Суд. Я даже думать не хочу о том, чтобы прогневить Господа.

Раньше я совершал безумные поступки. Теперь, зная, что там может быть, я веду себя как паинька. Я не хочу туда — там страшно. И это навечно.

Ещё я понял: у нас два рождения. Первое — от родителей. Второе — по смерти. Душа отделяется от тела — как бабочка из куколки. Гусеница ползает, потом выкукливается — это смерть. И взлетает. И в этой жизни мы должны определиться: с кем мы, какие поступки совершаем.

Мне дали второй шанс. Надо вовремя одуматься. Как говорил Серафим Саровский: надо стяжать здесь Духа Святого.

Я рассказал это, чтобы люди услышали: личность неуничтожима. Сознание не прерывается. Мы не умираем. Здесь — всего лишь взлётная полоса. А Там мы взлетаем наверх.

Для атеистов и тех, кто отвергает Бога: здесь они надеются на князя мира сего, а Там он их не защитит. Там воздастся по заслугам. И в этом плане Православная Церковь — флагман. Ортодоксия. Единое верное учение. Именно оно ведёт к жизни. А что эта жизнь есть — я убедился на самом деле.

Мне говорят: галлюцинации, бред, мозжечок засыпает… Я слышал академика Бехтереву: она пришла к выводу, что мозг — не эволюционное развитие. Это нечто, созданное Кем-то. Это Божественное проявление.

Источник: Ковальчук Сергей - От и До. Книга 2. Свидетельства бывших атеистов