До самого донышка

Хотел Виктор Афанасьевич, человек весьма уже почтенных лет, поверить в Бога до самого, что ни на есть, донышка.
Не разума, нет. С этим, по мере того, как он, крестившись, честно и беспристрастно, к удивлению и недовольству родных, прочитал великое множество — сначала дающих азы православной веры, а затем и сложных богословских книг — у него всё было в порядке.
А — сердца.
И никак у него этого не получалось.
А что удивительного? Уж слишком крепко сызмальства вбивалось в сознание живших в безбожное время поколений, что Бога — нет. И после смерти тоже нет ничего. Одна пустота. Которой, кстати, он боялся больше всего на свете. И которая отравляла любую, без исключения, — служебную, семейную или личную — радость, ибо в самый счастливый момент, зловеще напоминая о себе, говорила, что и она, как всё прочее на земле, когда-нибудь для него кончится...
Чего греха таить — он не только дома, на улице, в школе и институте учился этому, но и сам потом вбивал его в головы молодым. Когда, совершенно не вдумываясь в то, что говорит, читал, в виде партийной нагрузки, лекции комсомольцам по научному атеизму.
Но вот, наконец, пришло время, и в стране впервые за десятки лет стали открыто говорить о Боге и вере.
Виктор Афанасьевич прислушался. Крестился. Стал читать утренние и вечерние молитвы. Ходить в храм. Исповедоваться... (Первая исповедь длилась два с половиной часа!) Причащаться...
Страх перед смертью исчез. Появилась радость. Жизнь обрела совершенно новый смысл.
И всё-то было бы прекрасно, так что и желать ничего большего нельзя. Если бы не одно но...
Да, он ежедневно, как бы ни торопился и ни уставал, совершал утреннее и вечернее правило. Только как? Больше по чувству долгу, чем по зову сердца. Порой скучая, позёвывая... Регулярно ходил в храм. Ездил в паломнические поездки. Выстаивал даже долгие великопостные службы. Но... ничего при этом не чувствуя, до конца не понимая, зачем всё это, ловя себя на мысли: а не теряет ли он только зря время? И с трудом дожидаясь, когда они, наконец, закончатся...
Он понимал, что всё это неправильно. Что им потеряно то, чем искренне веками жили его прабабушки и прадеды: живая вера. Да что они — вся святая Русь!
И, ища её, то и дело взывал к Богу словами апостолов: «Господи, умножь во мне веру!» А ещё молился апостолу Фоме, чтобы тот, на собственном опыте знавший, что такое обрести истинную веру после сомнения, помог ему.
И, наконец... вымолил!
Только какой ценой...
Однажды с ним случилась беда. Точнее, как, плача, говорили его родные, — несчастный случай. Закончившийся клинической смертью.
А он, первым делом выписавшись из больницы, поправил в первом же разговоре родных, сказав, что этот случай оказался для него на деле самым счастливым!
И что с ним случилось...
Впрочем, тут он умолк, словно удерживаемый кем-то. До поры до времени. И только, сияя глазами и блаженно улыбаясь, повторял:
— Он есть! Есть! Есть! Есть!
— Да кто Он?! — недоумевали родные.
И слышали в ответ торжествующее:
— Бог!
А потом Виктор Афанасьевич с несокрушимой убеждённостью добавлял:
— И рай! И... ад...
И спорить в этом с ним было бесполезно. Причём, что самое главное, в первую очередь — ему самому..

Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf