Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Первый улов — Богу

Со сборщицами ягод я познакомилась после отъезда батюшки. Оказалось, что они заготовители. Собранные ягоды сдают в приёмный пункт, а на заработанные деньги кормят семью и даже строят дома. — Мы без благословения батюшки в лес не ходим, — рассказывали женщины. — А помолится батюшка, благословит нас, и мы сезон отработаем без устали и заработаем хорошо. Однажды я попросила женщин взять меня с собою в лес. С 15 августа, как объявили по радио, разрешается собирать бруснику, и мы отправляемся за брусникой. Правда, женщины сразу предупредили — первую ягоду они берут не для себя, а для Бога, отдавая всё собранное в монастырь. Вместе с нами отец келарь отправляет в лес за грибами четырёх паломниц во главе с Катей, потому что в Успенский пост грибы особо нужны. На опушке леса все молятся, а старшая женщина Валентина читает молитву священномученику Харалампию, великому страдальцу, которому перед казнью явился Господь и сказал: — Проси у Меня, чего хочешь, и Я дам тебе. И старенький епископ (а было Харалампию 113 лет) стал молить Господа о людях, которые «суть плоть и кровь». И да дарует им Господь в память о его страданиях изобилие плодов земных, чтобы люди насыщались и славили Бога. И было нам даровано в тот день такое изобилие земных плодов, что и не знаю, как рассказать. Застреваю у первой же брусничной поляны и ахаю от изумления: вся поляна так густо устлана ягодами, что уже не видно земли. Брусника крупная, как вишня, и растёт гроздьями. Тут не по ягодке берёшь, а сразу пригоршнями. Довольно быстро набираю ведёрко и иду к паломницам собирать грибы. Но и тут диво дивное. В молодом ельнике стоят шеренгами крепкие, нарядные белые грибы, а по зелени мха стелятся рыжики. Все корзины уже переполнены. Но разве можно уйти от таких грибов? Снимаем с себя фартуки, платки и кофты, увязывая собранные грибы в узлы. Наконец с брусничника возвращаются женщины, и у каждой по два ведра брусники, а за спиной — полные ягод пестери. Они профессионалы, собирают ягоды сразу двумя руками, и при этом очень быстро и ловко. Отдыхаем на опушке, перекусывая хлебом с помидорами, и всё не налюбуемся на эту дивную крупную бруснику. — Такой красивой брусники, — говорю, — я сроду не видела. — А я и не замечала, что брусника красива, — признаётся бывалая сборщица ягод Марина. — Почему не замечала? — Как объяснить? Муж с весны безработный, а трое детей. Я не ягоды собираю, а деньги считаю: вот на сотню набрала, ещё на полсотни. Спешу и не вижу вокруг ничего. А сегодня собираю бруснику бесплатно, и дух захватывает от красоты. Господи, думаю, я такая счастливая. Слава Тебе, Господи, слава Тебе! — А правда, радость, будто праздник сегодня, — говорит Валентина и наставляет меня. — Ты первые огурчики и помидоры со своего огорода обязательно в церковь снеси. И будешь, поверь, всегда с урожаем. — Выходит, дай Господу рубль, чтобы получить взамен сто? — обличает Валю красавица Катя. — Но это же корыстная торговля с Богом! — Какая торговля? Не понимаю, — недоумевает Валентина. Но, кажется, я понимаю её. За древним обычаем нести в церковь начатки урожая стоит привычка христиан святить свой быт и ставить на первое место Бога, а не свой достаток и горделивое «Я». За уличённую в корысти Валю вступается Марина: — Послушай, Катюша, про моего брата. Работал он раньше в рыболовецкой артели. И был у рыбаков обычай — первый улов посвящали Богу и везли потом рыбу в монастырь и в детдом. И был тот первый улов как при море Тивериадском, когда лишь чудом не порвались сети от множества рыб. Встречаем, бывало, рыбаков на берегу, а они ещё издали кричат от радости: «Божий улов! Божий улов!» Всю путину рыбка хорошо ловилась. А потом купил их рыболовецкое хозяйство какой-то богатей и сказал рыбакам: «Я не позволю раздавать рыбу на дармовщину. Наша цель — получить прибыль. И при чём тут Бог и Божий улов?» А без Бога рыбка перестала ловиться. Прогорел богатей, и разбежалась артель. Я понятно говорю, Катя? — Куда уж понятней? — насмешничает Катя. — Дай Богу взятку, чтоб получить капитал! — А я ещё понятней скажу, — невозмутимо продолжает Марина. — Живём мы, действительно, при море Тивериадском, но по воле Божией жить не хотим, батюшку не слушаемся и лишь добиваемся своего. И выходит у нас, Катя, как у тех рыбаков, что всю ночь ловили рыбу, устали, измучились, и не поймали они ничего. Тут хоть лоб расшиби, а ничего не получится, если нет воли Божией на то. Ты поняла меня, Катенька, а? Катя отворачивается и всем понятно, о чём речь. Катя не монашеского устроения, но вообразила себя однажды монахиней и с тех пор бьётся как рыба об лёд. Обличает всех, ссорится и живёт на деньги родителей, ставя себя превыше мира сего. Но на Катю не обижаются, понимая, что несчастна она. А ещё вспоминается история одного невесёлого геолога. Он два года поступал в геологический институт, чтобы, окончив его, понять, что перепутал геологию с туризмом. И сколько таких путаников на земле! По словам одного американского учёного, человечество лишь на пять процентов живёт реальностью, а на девяносто пять процентов — иллюзиями. Рано или поздно иллюзии рушатся, и несчастье — удел мечтателей, построивших свой дом на песке. Но сегодня на нашем море Тивериадском праздник. Как в раю побывали, насладившись красотой и дивясь изобилию Божиего урожая. Уходить из леса совсем не хочется, но Валентина уже прилаживает на спину пестерь со словами: — Отдохнули, и хватит. Пора, сёстры, в путь. https://azbyka.ru/fiction/mihajlov-den-zapiski-ochevidca-nina-pavlova/#ch_0_2_4

5 просмотров • 6 дней назад

Как-то радостно и тепло

вразумление молитва

21:11

Странник Божий

Странник Божий На святом источнике монастыря безлюдно. Конец ноября, тихо падает снег, деревья в инее. Часовенка стоит белоснежная. И от морозного воздуха вода купели кажется ещё холоднее. Топчусь нерешительно у купальни и собираюсь с духом. – Смелее, сестричка! Это ж только на пользу – для здоровья… Оборачиваюсь и вижу: рядом с часовенкой сидит путник. Одежда простая, но тёплая, для дороги – в самый раз, за плечами рюкзак, видно: паломник опытный. Очень добрые и умные глаза – они привлекли моё внимание. Завязалась беседа. Так я познакомилась со странником Володей. Несколько дней мы вместе ходили на святой источник, расположенный километрах в трёх от обители. А потом Володя ушёл. Многие странники по обету не остаются в одном месте больше двух-трёх ночей. А я узнала его историю, которую он разрешил мне рассказать. Володе пятьдесят лет, а выглядит он лет на десять моложе. Вообще, заметила я, что многие верующие люди, внимательные к своей духовной жизни, выглядят моложе своих лет. Может, из-за постов и благочестия? А может, потому, что к старости все наши страсти на лице проступают: и гнев, и похоть, и гордыня? А они со страстями всю жизнь борются? И чистота души внешне проявляется, светится в добрых глазах, во всём облике… Отчего люди становятся странниками? Все по-разному… Сначала Володя был и не странником вовсе, а маленьким бродяжкой. Ему было восемь лет, когда умерла мама. В дом вошла мачеха. – Почему ты убежал из дома? Мачеха плохая была? – Почему плохая… Хорошая… – Ладно. Осуждать ты не хочешь, понятно… Поставим вопрос иначе: она тебя любила? – Она любила водочку… В первый раз Володя убежал из дома, когда ему было двенадцать лет. А потом ушёл из дома совсем. Объездил всю страну на электричках. К спиртному его не тянуло никогда, Господь уберёг. Нравилось путешествовать, места новые видеть. Кто знает, может и пропал бы, превратившись в бомжа. Но Господь промышлял о сироте. В Бога Володя верил с детства, мама была верующей. Но после её смерти в храме он не бывал. И вот как-то в электричке один убогий калека, сидя на скамейке и болтая обрубками ног, сказал юноше: – Вижу я, что ты пока парнишка чистый. Что ты в миру-то трёшься? Чему ты здесь научишься? А ты вот поезжай в Почаев! Что это такое? А это, братец, монастырь такой… Сама Божия Матерь там прошла… И стопочка Её есть… Там так хорошо! Эх! Как начнут молиться, как будто и не на земле стоишь, а уже на небесах! А Володя к тому времени ноги уже сильно обморозил во время своих путешествий на электричках. И очень захотелось ему в этот самый Почаев. Может, маму вспомнил, может, службы церковные, когда ребёнком был. Зима, сугробы, ветер завывает. А в храме тепло с мороза, лампадки так уютно горят, пахнет чудесно. Всё это ожило в памяти парнишки. И решил Володя: «Еду в Почаев!» И ведь доехал! Это был конец семидесятых годов, и атеистической пропаганде не было видно конца. В монастыре не разрешали оставлять молодых насельников, регулярно устраивали облаву. Преследовали и паломников. Пойманных судили за тунеядство. А то и в психиатрическую больницу отправляли. Оттуда выпускали, превратив в инвалидов. Увидят, что не жилец уже, тогда и выпустят. В этой больнице мучили в шестидесятые годы и прославленного ныне в лике святых Амфилохия Почаевского. Вывело его живым оттуда только заступничество дочери Сталина, Светланы Аллилуевой, которую старец когда-то вылечил. Будущая духовная мать Володи, схимонахиня, тоже этой лечебницы не избежала. Выпустили умирать. Ходить она уже не могла. Ноги отекли и стали как тумбы от сильнодействующих лекарств, которыми пытались «вылечить» её от веры в Бога. Священник соборовал умирающую. После соборования на ногах открылись язвы, и из них потоком хлынула дурно пахнущая жидкость. А потом ноги приняли обычный вид, и она отправилась в храм, благодарить Бога за исцеление. Когда Володя добрался до Почаева и вошёл в церковь, у него было сильное искушение. Как будто кто-то шептал ему в ухо, да злобно так: «И зачем только ты сюда приехал?! Плохо здесь, плохо! Уезжай быстрей отсюда!» Смотрит Володя: действительно, плохо. Не нравится ему здесь. Один клирос – мужской, поют слишком громко. И чего орут?! А второй женский, что ли? Или смешанный? Пищат чего-то… Ничего не разберёшь, что пищат. А вокруг бабульки с котомками толкаются. То одна его своей котомкой пихнёт, то другая. Нет, ничего хорошего нет здесь, надо скорее уезжать… Решил Володя уехать, да побыстрее. Только поднял глаза на икону Божией Матери, да так и застыл. Пережил он в тот момент настоящее чудо. Видимо, Богородица это чудо сотворила, чтобы бесовские прилоги от неопытного паломника отогнать. Почувствовал Володя теплоту, которая как бы сверху на него спустилась, на голову. И прошла через всё тело. И стало враз всему тело так тепло, так хорошо! И сами собой слёзы полились. Льются потоком, да и только. А вокруг всё оказалось в каком-то розовом сиянии. И слышит он: один клирос поёт – мощная и сильная молитва. А другой клирос – нежно так, как ангельский хор. А толкают его со всех сторон – так это как будто волны в море покачивают. И стало Володе так хорошо, так хорошо! И понял он, что это его Божия Матерь вразумляет. И показывает, как всё вокруг него духовно выглядит. В духовном мире. Так и остался Володя в Почаеве. В самом монастыре прожил год. Но остаться там постоянно молодому человеку в то время было очень трудно: власти строго следили, чтобы молодых в монастырь не принимали. И Володя присоединился к Божьим странникам. Странники эти знали ещё преподобного Кукшу и Амфилохия Почаевского. Они ходили по одному и тому же маршруту: Почаев – Божья гора – источник святой праведной Анны. На Божьей горе тоже был святой источник. Вот за ними и ухаживали странники. Источник святой праведной Анны, по преданию, был построен на месте явления чудотворной иконы Божией Матери. В те времена было принято на месте обретения икон возводить часовни и устраивать купальни. И вот когда икона Пресвятой Богородицы явилась людям, они рассказали об этом местному помещику. Тому жалко было денег на возведение часовни, и он заявил: «Какая там икона?! Я ничего не вижу!» После этих слов помещик на самом деле перестал видеть – ослеп. Прозрел он только после слёзного покаяния и строительства часовни. Сейчас здесь находится скит. К святым источникам приезжали тысячи людей. Исцелялись, искупавшись, и приходили к вере или укрепляли её. Когда исцеление происходит на глазах у всех, то вера становится крепкой, живой. Володя рассказывал, как на его глазах в источнике искупалась хромая женщина, которую с трудом привёл на Божью гору её сын, молодой неверующий мужчина. Как с иронией и насмешкой наблюдал он за молитвой матери перед иконами. И как сменилась эта насмешка слезами раскаяния и радости, когда после купания мать оставила костыли и потихоньку пошла, а потом и побежала по горе, ликуя от счастья. Сам Володя, окунувшись в источник, увидел, что обмороженные когда-то ноги стали синими. Сначала испугался. А после купания увидел, как больные ноги принимают совершенно здоровый вид, какой был у них до обморожения. Так исцелился и начинающий странник. Атеисты не могли, конечно, терпеть укрепления в людях веры в Бога. Собирался комсомольский актив сёл, общественники, коммунисты, с ними обычно были представители власти, милиция. И вот они приезжали и закапывали источники, просто забрасывали их мусором, битым стеклом, песком, лили масло. Ломали или сжигали иконы, каплицы. И уезжали. Источник святой праведной Анны вообще залили бетоном, но вода всё равно пробилась. Когда источник снова засыпали землёй, вода вновь ударила с новой силой, исцеляя и даруя жизнь. А странники приходили и восстанавливали святые источники. Расчищали место, снова вешали иконы и чистые рушники, убирали песок и стёкла, весь мусор. И всегда находились люди, которые помогали им материально: давали краски и доски для икон, рушники, материал для восстановления. Интересно, что часто эти благодетели были из числа тех самых общественников и представителей властей, которые принимали участие в разрушении святых источников. Днём они делали то, что диктовала безбожная власть, а ночью – то, что шептал им голос совести. Неделю, самое большее месяц всё оставалось в порядке, после чего следовал следующий визит безбожников и снова – разрушение. А странники приходили и снова всё восстанавливали. Жили они милостью Божией. Спали где придётся, в лесу так в лесу, под кустом. Пустят в баньку или в хату – спаси Господи! Ели тоже что придётся. Большинство из них сожгли свои документы, отказавшись быть гражданами безбожного государства. – А ты, Володя? – Я? Тоже, конечно, всё попалил. – А вас ловили? – А то как же?! И охотники на нас шли с двух сторон строем, а мы, как зайчики, под кустами сидели. И милиция приезжала, облаву на нас устраивала. И общественники преследовали. – Тебя хоть раз поймали? – И в милицию забирали неоднократно, и допросы устраивали. Но Господь хранил как-то. Приедет милиция с облавой к хате, где мы ночуем, из машины выйдут. А мы в окно их увидим – и все на колени. Читаем девяностый псалом «Живый в помощи Вышняго». Сердечко бьётся, трепещет. Молитва горячая… Они постоят, покрутятся вокруг хаты, в шеренгу выстроятся. А заходить – не заходят. Как будто решиться не могут. А потом или кто-то позвонит им по рации, или просто как будто они чего-то испугались – сядут все быстро в машину и уедут восвояси. А мы в изнеможении на пол опустимся… Володя научился писать иконы, резать по дереву. Двадцать лет провёл он в Почаеве, оберегая и восстанавливая святые источники с Божьими странниками. А потом пришли времена, когда канула в прошлое безбожная власть. И никто больше не разрушал святые источники. И отпала нужда прятаться по лесам от преследователей. Жизнь большинства странников Божьих, которые ходили с юным Володей по лесам и полям, подошла к концу. Переселились они в другие края, туда, иде же несть печаль, ни болезнь, ни воздыхание. Да и сам Владимир был уже не юношей. Годы перевалили за сорокалетний рубеж. И стал Володя странствовать по святым местам России. Опять на электричках, а когда и пешком. Был у любимой Матронушки в Москве, в Троице-Сергиевой Лавре, в Дивеево… Да где только не был! И на Дальнем Востоке, и в Крыму, и на Урале… А устав от многолюдства городов и сёл, он жил подолгу в лесу. Прошёл пешком всю Чусовую по уральской тайге. На перевале Дятлова чуть не погиб в снегопаде, еле успел спуститься вниз. – Знаешь, как в тайге хорошо?! Город или село – люди, музыка, шум, крики… Где человеку отдохнуть?! А в тайге – хорошо! Очень я люблю лес! Зверюшек люблю… А они меня не трогают: чуют, что я человек мирный, не охотник, не рыбак. – А кого из зверей видел? – Мишку несколько раз видел… Иду мимо речки, смотрю: игрушка, что ли, такая большая плюшевая? Страха, главное, никакого нет… А он на меня смотрит – глаза круглые такие, нижняя губа отвисла, от удивления, видать. Я отвернулся в сторону, чтоб его не сердить, да и пошёл тихонько. А он рыкнул – и в другую. Я манси одному рассказал, что подумал про мишу: «Мишка плюшевый». А манси смеётся: «Ну-ну… А он про тебя подумал: “Завтрак туриста”». – А ещё кого видел? – Косулю. Она кричит – как собака лает. Лося видел. Кабана. А знаешь, какие птицы любопытные?! Вот, представь, две сойки на двух деревьях сидят и на меня по очереди выглядывают. Интересно им. А филин тоже – любопытный такой! Как начал надо мной летать! А потом сел и головой так – в разные стороны, как будто думу думает. – И как тебе там – в тайге? Одному? – Знаешь, так хорошо! Чувствуешь потом такой мир в душе, такой покой. И любовь. К людям, к зверюшкам, птичкам – ко всему миру Божьему. Чего думаешь, злиться, сердиться… Смотрите, как хорошо! Как чудесно всё Господь сотворил! Красота! – А не страшно одному-то? – Так я ж с молитвой иду! Всех святых вспомню: Матронушку, батюшку Серафима Саровского, Николая Чудотворца. Батюшка Серафим один в лесу жил, снытью питался, травой такой… И Трифона Вятского вспомню, и Симеона Верхотурского. Тоже ведь странники были… Как о них подумаю, так сердце и взыграет! А начнёшь Иисусову молитву читать, так и тепло станет, согреешься весь… – А если дождь, снег, мороз? – Да я вот встретил в тайге туристов. Один из них, при полном параде, мне и говорит: «Что это на тебе одежда такая – прошлого века? И почему ты без палатки? Сейчас новые материалы есть – современные. Наденешь такую одежду – и холода не чувствуешь совсем! А палаточки! Лёгкие, комфортные! А ты – как первобытный человек! Так и замёрзнуть можно! Хочешь, я тебе подарю вот комбинезон из суперсовременного материала?» Поблагодарил я, но отказался. А про себя подумал: «Да уж… Если надеть современную туристическую одежду, да ещё палаточку, да ещё удочку и ружьишко… Так, может, тогда и вовсе никуда не ходить? Остаться в доме, в квартире? Тепло, и сухо, и комфортно… Все удобства…» Володя улыбается по-доброму, а я вспоминаю оптинского схиигумена Гавриила (Виноградова). Он отказывался, когда чада пытались усовершенствовать быт любимого больного батюшки. Ему дарили заварочный чайник, а он его возвращал назад, приговаривая: «Так к такому чайнику нужно же ситечко! А потом и пошло-поехало!» Сколько лишних вещей можно приобрести, когда приобретение чего-то одного тянет за собой покупку массы другого… Володя продолжает: – Понимаешь, ты идёшь и сливаешься с природой. И молишься. Чувствуешь природу так, как будто ты – часть её. Не отгораживаясь синтетикой. Понимаешь? – Володь, я понимаю, только мы вот с тобой с источника идём, и я замёрзла сильно после купания… Ветер ещё такой в лицо… Вот как раз магазинчик. Давай зайдём – чуть согреемся? – Зайди, зайди… Я захожу и вдыхаю тёплый воздух магазина, тру ледяные щёки и нос. Оборачиваюсь и вижу, что Володя не зашёл вслед за мной. Жду пару минут и выхожу на улицу, где сильный ледяной ветер метёт позёмку. Володя спокойно стоит на ветру и ждёт меня. – Ты чего не зашёл? Замёрз ведь? – Да, замёрз. Так и хорошо… Когда мёрзнешь, ум просветляется… – Ты и в тайге так же? – Понимаешь, это не я такой супермен. Я – так себе, обычный, слабый человек. Вот те Божьи странники, которых я знал, – вот это были настоящие странники. Идёшь с ними – по колено в воде, по болоту, под дождём… Несколько суток напролёт мокрый. По естеству должен человек заболеть. А под защитой Божией – даже не чихнёшь. Есть бывает нечего несколько дней. Бывало, ели рябину, шиповник, грибы, даже листья смородины дикой. По естеству ты должен ослабеть от голода. Ведь проходишь много километров. А под защитой Божией голода не чувствуешь. Есть совсем не хочется. Звери тебя могут в тайге растерзать. А ты идёшь – и чувствуешь Божий покров. И Божью помощь. Звери тебя не боятся, и ты их не боишься… Идёшь по дикой тайге и по естеству должен заблудиться. А с Божией помощью не заблуждаешься. Вот как преданная хозяину собака за много километров находит свой дом, даже если путь не знает. Так и ты – молишься, включается интуиция, как бы компас такой внутренний, и Господь ведёт тебя. А вот если начнёшь не на Бога, а на себя полагаться – на одежду суперсовременную, да ещё на ружьё или удочку – тогда не знаю… А ночью у костра откроешь Евангелие и читаешь, и как будто открывается тебе всё новое и новое. Читаешь главу, много раз перечитанную, смотришь – а вот то, что ты раньше не понимал! Смысл открывается… Володя вздыхает. Он устал – давно так много не разговаривал. Через несколько дней мы попрощались. Я смотрела ему вслед и думала: разными путями идём мы к Богу. Вот круг: к середине его, к центру, сходится множество радиусов, идут они все к одной точке, но с разных сторон – сверху, снизу, справа, слева. Центр – Христос, радиусы – люди, идущие к Нему разными путями. Один спасается путем смирения, другой – терпения, третий – рассуждения, четвёртый – милосердия. Кто-то – благочестивой семейной жизнью, кто-то – монашеским подвигом, кто-то – путём Божьего странника. Как различны эти пути! Мы – в кругу семьи, друзей, коллег, в монашеской семье (ведь это тоже семья), а он – один. Душа и Бог. Мы покупаем и приобретаем, и, даже, когда полон дом вещей, находим, что ещё прикупить. А он всё своё носит с собой. Мы опасаемся денежных реформ и кризиса. А у него нет не только денег, но и пристанища, а часто и хлеба. Наши глаза и чрево вечно несыты. А он привык обходиться малым. Вот такие мы разные. Но разве нам нечему поучиться друг у друга? Казалось бы, что общего между монахом-аскетом и мирскими замужними женщинами? А вот послан же был Макарий Великий поучиться именно к ним. Чему же мы можем поучиться у Божьего странника? Может быть, умению видеть волю Божию в жизненных обстоятельствах? Уповать ежеминутно на Его Благой о нас Промысл? Терпению? Привычкой обходиться малым? А ведь на самом деле между нами много общего… Все мы – странники по жизни, и время неумолимо отсчитывает часы нашей короткой земной биографии. Господи, Ты проведи нас Сам по нелёгкой нашей дороге! Нас, заплутавших, запутавшихся, заблудших, обремененных грехами многими и жестокими скорбями. Не оставь нас, милосердный Господи, не дай заблудиться твоим странникам. Помоги рабу Божьему Владимиру не сбиться с пути! А дай Ты, милосердный Господи, нам, блудным сыновьям Твоим, упование – в конце пути увидеть Тебя, Отца и Бога нашего. И устало вздохнуть, и тихо заплакать от счастья в Твоих Отеческих объятиях. Источник: https://azbyka.ru/fiction/i-promysl-bozhij-ne-obizhaet-nikogo/#ch_0_13

7 просмотров • 1 неделю назад

Как-то радостно и тепло

гонения животные истории из жизни молитва

12:33

За жизнь

Принято у нас, священников, служащих в храмах, особенно настоятелей, называть «ангелами». Это нормальное явление, тем более, что имеет основание в Священном Писании. А нашему храму, повезло, у нас не один, положенный по штату «ангел», в моём лице, а целых два. И под вторым ангелом мы понимаем нашу старосту Нину. Помните, в том смешном фильме про стройку, на которой происходили забавные приключения Шурика и хулигана Феди? Как в конце фильма Федя на все предложения потрудиться, всё время выходит вперёд, и кричит: «Я»! Вот это про нашу Нину. Нужно в храме подежурить: «Я»! Нужно посидеть у постели больного после операции: «Я»!. Помочь похороны организовать одинокого старичка, и ещё во множестве других подобных ситуаций, это постоянное и неизменное: «Я»! Человеку уже под 60, а она не признаёт выходных, ей не нужна зарплата. Летом, где Нина? На куполе где-нибудь со строителями. Как-то к нам с Волги приехали двое рубщиков, они у нас церковный дом рубили. Здоровые такие мужики, степенные, окают. Слышу, кричат испуганно: «Батюшка! Ты посмотри, куда Нина забралась». А она на одном из малых куполов, это всего-то метров 17, работу у жестянщиков принимает. А ведь когда-то и мыслей у неё о Боге не было. Всегда была душой коллектива, членом профкома, солисткой самодеятельного хора. И так до тех пор, пока Господь однажды не посетил тяжелейшей болезнью. Когда человек слышит о таком страшном диагнозе, то он воспринимает его как приговор. «Хирург, — говорит она, — перед тем как оперировать, размечая предстоящее операционное поле, произнёс: «Жалко такую грудь резать, но по-другому нельзя». Вспоминает дни послеоперационной терапии, как тяжело было. Однажды подняла голову с подушки, а все волосы на ней и остались. «Лежу, вся в слезах, надежды никакой». В этот самый момент заходит заведующая отделением к ним в палату и говорит: «Девочки, поверьте моему опыту, если хотите жить, идите в церковь, молитесь, просите Бога. За жизнь бороться нужно». «Я тогда пришла в наш кафедральный собор, — рассказывает, — а никого не знаю, ни одного святого. Смотрю на фрески. Кому молиться, как? Ни одна молитва на ум не приходит. Подхожу к одной иконе, на ней изображён пустынник. Теперь-то я Иоанна Крестителя ни с кем не спутаю. А тогда увидела, что уж больно истощённый у него вид, ноги совсем тонкие. И говорю ему: «Святой человек, у тебя такие тоненькие ножки, ты наверно настоящий святой, помолись обо мне, я жить хочу. Только сейчас понимать стала, что такое жизнь, и как она мне ещё нужна. Оглянулась на прожитое, а вспомнить нечего. Я теперь по-другому жить буду. Обещаю тебе, помоги мне, святой человек». Через какое-то время молитва, бесхитростная, но такая, какой можно молиться только в самые тяжёлые минуты жизни, захватила её. Женщина полностью растворилась в ней. Помнит, что от долгого стояния стали натирать туфли. Тогда она их скинула и стояла на железных плитах босиком, не чувствуя холода. Вдруг слышит: «Владыка, благословите попросить её уйти»? Только тогда она, придя в себя, огляделась вокруг глазами полными слёз. Она и не заметила, как началась и уже достаточно долго идёт вечерняя служба, что Владыка стоит практически рядом с ней, а священники окружают её. Святитель ответил: «Не трогайте её, вы же видите, человек молится. А мы ради этого сюда и приходим». Оказалось, что из всех, кто тогда лежал с Ниной в палате, она одна единственная услышала слова врача и пошла в церковь. Остальные, кто стал нетрадиционными методами лечиться, кто по экстрасенсам и колдунам поехал. Чуть ли не в первый же день по возвращении из больницы домой, Нина пришла в наш храм. Тогда он был ещё совершенно другим. Только недавно срубили берёзки с крыши, и закрыли деревянными заплатками проломанные полы. Она подошла к Распятию, встала перед Ним на колени и сказала: «Господи, я не выйду отсюда, только оставь мне жизнь. Я обещаю, что буду служить Тебе до конца». И, буквально, месяца через три, Нину, ещё совсем больного человека, выбирают старостой. Как трудно восстанавливать храм, особенно если этот храм стоит в селе. Как трудно ходить по кабинетам и постоянно просить о помощи, а когда ты ещё сам продолжаешь проходить химиотерапию, это тяжелее втройне. Рассказывает: «Пришла в одно строительное управление, прошу знакомого мастера: «Гена, помоги. Батюшка служит, а с потолка осколки кирпича чуть ли не в чашу падают, оштукатурьте нам хотя бы алтарь, чтобы служить можно было. Деньги будем со служб собирать, и постепенно расплатимся». Отказал мне мастер, хоть и хороший знакомый: «Нина, у меня заказчики серьёзные, хорошие деньги платят, не буду я за копейки, по мелочам людей распылять». Прошло месяцев семь, ну не больше. Поехала в область к своему врачу. Иду по коридору, смотрю мужчина, лицо вроде знакомое, только очень уж измождено болезнью. Подхожу к нему, Гена! «Дорогой ты мой, что ты здесь делаешь»!? Обнялись, поплакали вместе. «Нина, я всё тебя вспоминаю, как ты ко мне приходила. А я, дурак, отказался. Эх, была бы возможность повернуть время назад, поверишь, сам бы своими руками всё в храме сделал, никому бы не доверил». Вот только за одни эти слова мы его поминаем, за это покаяние в конце жизни. Помните как у Иоанна Златоустаго на Пасху: «Бог и намерения целует». Порой болезнь приходит внезапно, и совсем не обязательно, что она посылается тебе в наказание. Нет, это может быть и предложением человеку остановиться в потоке суеты и задуматься о вечном. Болезнь заставляет человека осознать, что он смертен, и ему возможно уже недолго осталось, и что в последние месяцы, или годы жизни, ещё нужно постараться успеть сделать самое главное, ради чего и пришёл в это мир. И тогда, кто-то обретает веру и спешит в храм, а кто-то, увы, напротив — бросается во все тяжкие. Удивительные истории порой случаются с людьми, которых присылают к нам на работу. Как-то трудилась у нас бригада каменщиков. Среди них был один пожилой рабочий, звали его Виктор. Когда они уже заканчивали кладку, он неожиданно отказался от денег. Мне об этом мастер сказал, так, мол, и так, отказывается человек от заработанного. Я с ним тогда разговаривал, не стесняйтесь, мол, возьмите деньги, всякий труд должен быть оплачен. А он: «не возьму, и точка». Через полгода у Виктора прихватило сердечко, и он скоропостижно скончался. Наша староста, хорошо зная покойного, не смогла вспомнить ничего такого из его жизни, что можно было бы на весах высшего правосудия положить в чашу добрых дел. И вот привёл же Господь человека незадолго до кончины потрудиться в храме и подвигнул его на поступок, пожертвовать ради Христа зарплатой. В чём застану, в том и сужу. Обязал нас Виктор молиться о нём, вот такой «хитрец». Нет случайностей в жизни. Как-то понадобилось мне дома на кухне плитку положить. Пригласил специалиста, познакомились у нас же, он часовню строил. Работал у меня дня три, сделал, как сделал, можно было бы и лучше, но и за это спасибо. Пересекались мы с ним потом, разговаривали, как-то он меня домой на машине подвёз. А через год, наверное, узнал я, что угорел Серёжка в гараже по пьяному делу. И вот думаю, дал ему Господь в конце земного пути встретиться со священником. Не может такого быть, чтобы не задумывался он о своей жизни, пускай до храма не дошёл, но какой-то разговор с Ним наверняка был. Мы не знаем, Бог знает. Бываю на кладбище, захожу на могилку к Серёже, молюсь о нём. А так, кто бы его вообще вспомнил? Подарил нам один богатый человек пол в летний храм. Купил всё необходимое и нанял рабочих. Работали у нас двое плиточников, настоящие профессионалы, мужчина и женщина, оба средних лет. И вот, месяца через три, как закончили полы, подходит ко мне в храме женщина, глаза большие карие и полные слёз. Она ещё не плачет, но ещё секунда другая и плотина прорвётся. Смотрю и понимаю, что знаю эту женщину, но никак не вспомню, откуда я её знаю? И только потом понял, что это Галина, та самая плиточница, что работала у нас, просто я больше привык видеть её в рабочем комбинезоне. Ей поставили страшный диагноз, и человек пришёл к нам. Случись бы это раньше, она не стала бы искать поддержки в храме, но ей было дано целый месяц работать в церкви, общаться с верующими и со священником. Поэтому, когда грянула беда, женщина пришла к нам. Она ещё не знала, чем мы ей сможем помочь, но она пришла. Её боль, как свою собственную, приняли десятки людей, её поддержали, успокоили. Человек впервые пришёл на исповедь, стал молиться и причащаться. Став на грани между жизнью и смертью, Галина понимала, что может уйти в ближайшие месяцы, но она перестала бояться смерти, потому, что обрела веру. И вера вывела её из отчаяния, помогла женщине начать бороться за жизнь. Вспоминаю, какой её привозили к нам в храм после очередной химеотерапии. Сама она идти не могла, её постоянно кто-нибудь вёл. Всякий раз она причащалась, и буквально на наших глазах в неё вновь вливалась жизнь. Мы молились о ней почти год, каждый из нас, и каждый день. На пасхальной неделе мы увидели её радостной и полной сил: «Думаю выходить на работу, хватит болеть». Вы себе представить не можете, какой это был для нас всех пасхальный подарок. Мне известно немало случаев, когда человек исцелялся от самых страшных болезней через одно единственное лекарство, через веру, которая вселяет надежду. Иногда, приглашая меня к неизлечимо больному, родные предупреждают: «Батюшка, он умирает, только, ради Бога, ничего ему не говорите. Мы не хотим его травмировать». Всякий раз, когда я слышу эти слова, всё внутри у меня начинает протестовать. А зачем тогда меня приглашать? Как можно человека не предупредить, что ему остались последние месяцы, или даже недели жизни. Какое мы, вообще, имеем право молчать? Ведь он должен подвести итог и принять решение. И, если человек всё ещё не знает Бога, то помочь ему определиться, со Христом или в одиночку он уйдёт в вечность. Иначе страдания его теряют всякий смысл, и сама жизнь превращается в бессмыслицу. Нина на днях рассказывала. Каждый год ездит она в область к своему лечащему врачу, к той самой, которая когда-то подсказала ей дорогу в храм. Назначенный день приёма Нина уже пропустила, а всё не ехала. Закрутилась. «Приезжаю, — говорит,— почти через месяц, захожу в кабинет. Увидела меня мой врач, вскочила со стула, подбежала ко мне, обняла и заплакала от радости, и шлёпает меня ладошкой по спине, несильно так, как ребёнка: «Что же ты так долго не приезжала? Я уж всё передумала. Ведь из всех, кто тогда с тобой в палате лежал, уже давно никого нет. Ты единственная и осталась».

10 просмотров • 2 недели назад

Вразумление через скорби

врачебные истории жертвенность молитва покаяние (изменение)

5:36

Мать и сын

Подошла Мария Степановна после службы к священнику. Благословилась, как положено. И со слезами на глазах говорит: — Батюшка! Отец Михаил! Помогите! Сын у меня погибает, а я ничем не могу ему помочь! — А в чём, собственно, дело? — с участием посмотрел на неё священник. — Он что — болен серьёзно? — Да нет, здоров как бык! — даже отмахнулась от этих слов женщина. — Тогда, значит, пьёт? — Случается иногда, особенно по светским праздникам, да когда дружки позовут. Но меру свою знает! Во всяком случае, пьяным я его, слава Богу, ещё никогда не видела! — Гм-м... — задумался вслух священник. — Тогда что же он у тебя — блудит? То есть гуляет? — И это тоже бывает. Но — хуже, батюшка, хуже... — Да что может быть хуже, чем этот смертный грех, который уже и за грех принимать перестали? — с упрёком покачал головой священник и напрямую спросил: — Он что у тебя — наркоман? — Боже упаси! — в страхе перекрестилась женщина. — Так что же тогда с ним?! — Я ж говорю: гибнет! — Ничего не пойму! А, впрочем... Священник внимательно посмотрел на женщину, прищурился, что-то припоминая, и сказал: — Сына твоего я немного знаю, порою встречаю на улице. А вот в храме ни разу не видел. — Вот в том-то и всё дело... Мария Степановна прижала ладони к груди и зачастила: — Я — старая, глупая, как у нас веру в стране разрешили, то и в церковь пошла. И молитвам на церковнославянском научилась. Правило утром и вечером читаю. Исповедуюсь, причащаюсь... — Это я знаю, ты — про дело, суть говори! — слегка поторопив женщину, кивнул священник. — Вот я и говорю. Я, грешная, по милости Божьей, спаслась. А он, полную школу, а после неё институт окончивший, такой ум имеющий, что на работе эти, как их... компьютерные программы составляет, — ни в какую не хочет! Уж я и так с ним, и эдак! Каждую вашу проповедь, когда после службы домой возвращаюсь, пересказываю. Так нет — сразу же начинает зевать и обрывает на полуслове. Книги духовные, с закладками в нужных местах, словно невзначай — то на прикроватную тумбочку, то на стол перед едой — он у меня, когда ест, уж очень читать любит — подкладываю. Только он их — всегда в сторону и за свои детективные романы опять принимается. Я к нему и с лаской, объясняя, как хорошо спасённым в раю. И с угрозами про ад. А он знай себе только смеётся. В раю мне, говорит, пожалуй, скучно будет. Уж если тут того нельзя, да это не делай, то представляю, что будет там, да ещё на целую вечность. Нет, я лучше, если он и правда есть — в аду, со своими привычками и друзьями! Женщина горько вздохнула и, безнадёжно махнув рукой, продолжила: — Уж я ему объясняла, что это он так про ад говорит, потому что даже представления не имеет, каково там на самом деле. Ну, помните, как вы в проповеди говорили однажды: что самые жгучие, страшные, жуткие муки на земле не сравнить с самой малой мукой в аду! Что она гораздо нестерпимее, сильнее... — Это не я, это святые так говорят. Я только повторил... — строго приподнимая указательный палец, уточнил священник. — Ну, а я, как уж могла, — вас... — прошептала Мария Степановна и, заканчивая, беспомощно развела руками: — Ну что мне ещё сделать? Каждый день говорю ему о вере и Боге, и никакой пользы! Скорее, даже наоборот... — Так вот оно в чём дело! Священник внимательно посмотрел на женщину и чуть приметно усмехнулся в густую бороду: — Ты ведь, Мария Степановна, совсем не то делала! — Как это? — не поняла его та. Священник немного помолчал, словно вспоминая нужные, скорее всего тоже почерпнутые у святых слова, и весело сказал: — А то! Ты говорила с сыном о Боге. А надо было — с Богом о сыне! Уразумела? — Да... кажется... я попробую! — кивая, проговорила женщина. И вместо того, чтобы, как обычно, заспешить домой, к сыну, купив самую большую свечу, медленно направилась к светлой чудотворной иконе Спаса Нерукотворенного... ...Что было дальше — это уже отдельная история. Главное, что через два-три месяца Мария Степановна снова, только на этот раз перед службой, когда вот-вот готова была начаться исповедь, подошла к отцу Михаилу. И они снова побеседовали. Но на этот раз не так долго. И не только потому, что священнику пора было читать подготовительные к таинству молитвы. Всё дело было в том, что за её спиной стоял, переминаясь с ноги на ногу и, с непривычки, осматриваясь по сторонам в храме... её сын. Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

10 просмотров • 2 недели назад

Слова назидания

дети мама молитва сын

9:19

Вечная любовь

Эту прекрасную венчающуюся супружескую пару мне не забыть никогда. А её удивительную историю — тем более. Её даже начать хочется по-особому. Потому что для многих она — настоящая мечта. А для некоторых, кому так называемый гражданский брак, который — с духовной точки зрения — самый настоящий блуд, увы, просто сказка. Чтобы привлечь даже их внимание, я и начну вот так... Жили-были, как принято говорить в сказках, старик и старуха. И была у них... — но тут вымысел кончается и начинается самая настоящая быль — любовь. Да такая, что ни словом сказать, ни пером описать. Верная. Нежная. Трогательная до слёз... С первой минуты их мимолётной встречи у журавля-колодца с хрустально чистой водой. Они-то и встретились на рассвете. И были вместе до самого их позднего жизненного вечера. Нынче трудно поверить обоим... Но прошло 70 лет с того времени, как шедший с войны мимо незнакомой деревни парень, тогда Антон, а теперь давно уже Антон Антонович, разыскал понравившуюся ему девушку (Веру — Веру Сергеевну) да вскоре женился на ней. Иными словами — целая жизнь. Которую только на бумаге можно описать несколькими словами. Антон был тогда красивым парнем. На загляденье всем девчатам всего его неблизкого пути. Ещё бы... Мало того, что широк в плечах, работающий, не пьющий и хорош собой. Да ещё — два боевых ордена и три медали на гимнастёрке. Он ведь сыном полка воевать начал. Да и потом, к концу войны, уже полноправным солдатом наград прибавил... Но и Вера, под стать ему, была настоящей красавицей. Как же обрадовалась она, когда в их калитку вдруг постучал тот самый парень, который так приглянулся ей пару дней назад у колодца... И так как война забрала у неё родителей и совсем недавно бабушку, то благословения на брак спрашивать ей было не у кого. А Антону оно и не требовалось. Ему вполне достаточно было и того, что их тут же расписали в сельсовете! Сначала Вера на это от счастья даже внимания не обратила. А потом, сызмальства воспитанная в глубокой вере, поняла, что это у него вполне серьёзно. Как говорил он сам — твёрдая жизненная позиция! И каждый раз, когда она начинала говорить мужу о Боге, о вере, о том, что хорошо было бы крестить рождавшихся у них детей... То он только слегка мрачнел, и было видно, явно сдерживал себя, чтобы резко не ответить жене. Насчёт детей ещё ничего. Их крестили, соблюдая по вынужденной мере тех безбожных времён все предосторожности, в соседней области. Антон Антонович-то вскоре большим начальником стал. И, значит, прознай про это руководство, партийного билета и вместе с ним работы мог бы мигом лишиться. Но, любя жену, он был не в силах отказать ей. И, как на войне, каждый раз шёл без страха на риск. Сам договаривался со священником. И, как можно раньше — первенец у них умер сразу же после родов — отвозил жену с сыном или дочерью на служебной машине, делая, как бывший разведчик, всё так, что водитель даже ни о чём не догадывался. Так ползли дни... Летели годы... Мелькали десятилетия... Ставшая Верой Сергеевной — Вера терпела. Ждала. Молчала. Ни единой ссоры, да что ссоры — недомолвки не было у них за всю жизнь. Но тут чувствовала: заговори она о вере всерьёз — и не миновать беде. Только, словно ненароком, клала рядом с газетами мужа свои церковные книги. Те, в которых говорится вся правда о Боге и вере, которую так тщательно скрывала от людей безбожная власть. Да иногда, оставшись надолго одна, доставала из шкафа, завернутые в бабушкины шали, древние родовые иконы. Обливаясь слезами — любимый-то, как выяснилось прямо на свадьбе, был у неё даже не крещённым! — молилась о нём. Просила, чтобы Бог Сам вразумил и наставил Антошенку на спасительный путь. Иначе — как же они, так любящие друг друга, будут в Вечности навсегда порознь? Однажды он так и застал её за этим занятием... Потихонечку пятясь, чтобы не смутить жену, вышел из комнаты. Ничего не сказал. Только на следующий день за то время, когда жена ходила в открывшийся после разрешения в стране веры храм (он и тут ни словом не возбранял ей делать этого, даже раньше, когда на Пасху она ездила в соседний город), взял молоток, гвозди... И возвратившаяся Вера Сергеевна с изумлением увидела аккуратно прибитые на стене иконы. Но молиться перед ними Антон Антонович не стал. Ни-ни! — об этом не могло быть и речи! Как бы там ни было... Жили они так дальше, не тужили. Дети радовали. Сначала внуками. Потом те — правнуками... Они настолько привыкли к этой земной жизни, что уже казалось, так будет продолжаться всегда. И их счастье не будет конца. Как вдруг... Оба они почти одновременно заболели смертельной болезнью. Поначалу тщательно скрывали это друг от друга. Умоляли молчать и врача. Да всё равно — встретились однажды в онкологии... Возле его кабинета! Отпираться было бессмысленно. Да и не умели они лгать друг другу. Так, придерживая один другого, добрались до дома. Долго молчали, глядя друг на друга уже начинающими просвечивать пальцами по тыльным сторонам ладоней. И Вера Сергеевна вдруг, открывая то, что так мучительно томило её сердце, прошептала: — Как же я буду там без тебя? А ты без меня?.. Антон Антонович вздрогнул, словно от удара... Он — не боящийся с самого детства в жизни никогда ничего!!! И сказал: — Знаешь, признаюсь тебе... Но и ты скажи честно, не случайно ведь клала на мой журнальный столик свои книги с крестами? Вера Сергеевна, всхлипнув, кивнула. — Так вот, — удовлетворённо кивнув, продолжал Антон Антонович. — И я признаюсь тебе. Почитывал я их. Нет, чтобы уж быть совсем точным, сначала почитывал, а потом — читал! Так что кое-что соображаю. И, учитывая, что времени у нас осталось не так уж и много, давай срочно вызывай всех наших детей, родственников! — Зачем?! — не зная, во что и верить, ахнула Вера Сергеевна. «Неужели ему так уже плохо, что он чувствует совсем близкий конец?!» — ужаснулась она. Но услышала то, на что еле-еле, совсем втайне, надеялось её бесконечно любящее, разрывающееся от жалости к мужу сердце: — На наше венчание! Крестился Антон Антонович на следующий же день. Без лишних свидетелей. А потом... Потом они стояли в центре храма. Совершенно лысый (а когда-то такая пышная шевелюра была!) всё время совершения таинства — ровно, как на военном параде, стоящий девяностолетний старик. Иногда бережно поддерживавший супругу... И она, маленькая, худенькая старушка — в белоснежной фате! После венчания, когда священник поздравил их и привёл в пример всем остальным — был воскресный день, и церковь была полна народу, оставшемуся на такое необычное событие, — обессиленно прислоняясь к тоже едва державшемуся на ногах супругу, Вера Сергеевна, вновь глазами ставшая просто Верой, шепнула: — А знаешь, Антошенька, я ведь даже на нашей с тобой свадьбе не была так счастлива, как сейчас! — Когда мы были совсем молоды и здоровы?! — Да! Да! Ведь тогда мы соединялись для земной временной жизни, и меня мучила мысль, что наше счастье когда-нибудь да оборвёт смерть. А сейчас — для того, чтобы быть вместе — вечно! Антон Антонович серьёзно поглядел на неё, на большие церковные иконы, на сияющий крест в руках священника... И первый раз в жизни с искренней верой (раньше, бывало, особенно на войне, когда чудом оставался живым, он частенько даже не вдумываясь, приговаривал эти слова, доставшиеся ему по духовному наследству от предков) сказал: — Слава Богу! ...Вот такой рассказ получился. Для мно-о-огих, живущих в браке, но ещё не венчанных, молодых и не очень людей, не рассказ, а — сплошная присказка. Правда, к счастью, без самой сказки... Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

6 просмотров • 2 недели назад

Как-то радостно и тепло

бабушка дедушка молитва христианская любовь

9:11

40 минут

Вера сидела в кресле и делала вид, что читает книгу. На самом деле она совсем не читала. Она дулась. Дулась на своего мужа, Сергея, который лежал на диване и смотрел по телевизору новости. Он по телевизору обычно только новости и смотрел. На большее времени просто не хватало: ее муж много работал. Всю семейную жизнь. Сначала он много работал, чтобы прокормить жену и двух сыновей. А теперь, когда мальчишки выросли и встали на ноги, продолжал так много работать то ли по инерции, то ли потому, что ему нравилось жить в постоянном цейтноте. А вот Вере это не нравилось… Она незаметно бросила взгляд на мужа. Да, муж у нее, конечно, хороший… Заботливый, хозяйственный… И выглядит он в свои сорок семь очень молодо: стройный, подтянутый, широкоплечий… И даже когда лежит на этом диване, закинув руки за голову, в футболке и стареньких трениках, им можно залюбоваться. Вот только времени у него никогда не хватает. Вот и вчера он задержался — попросили починить «совсем убитый», по его словам, компьютер. И он, конечно, не отказался. Починил. Руки-то — золотые. И даже принес жене на заработанные дополнительно деньги подарок к годовщине их свадьбы. Но разве в подарке дело?! Двадцать пять лет семейной жизни — четверть века… И Вера вместо подарка хотела провести с мужем весь вечер. Вот это был бы подарок! Неспешный ужин вместе с пришедшими в гости сыновьями, тихая беседа, родство душ… Вот в чем радость! А так все получилось скомканно, на бегу. Сережа пришел поздно, когда пирог остыл и мальчишки уже ерзали в креслах, устав ждать отца и семейного праздника. Вера смолчала вчера, зато сегодня, в воскресенье, высказала все, что накопилось: и про жизнь на бегу, и про то, что всех денег не заработаешь, и про то, что мы работаем, чтобы жить, а не живем, чтобы работать. Сережа не спорил, шутил, смешил жену и этим еще больше рассердил ее, и Вера демонстративно замолчала и молчала вот уже полдня. Вот и сейчас она сидела в кресле с книгой в руках и дулась. Вера бросила поверх книги взгляд на мужа, а потом, тихонько вздохнув, встала и пошла в ванную комнату. Обычно на принятие ванны у нее уходило минут сорок: сначала пустить пену и долго нежиться в ароматной воде, потом не спеша помыться и закончить дело прохладным душем. Сорок минут в ванной комнате текли неспешно. Вера лежала в ванной и думала, как помириться с мужем. Все-таки он у нее очень хороший… Вот вчера подарок принес — духи любимые, хоть они и дорогие очень… И вовремя: заветный флакончик успел кончиться. А он заметил, хоть и всегда торопится. Да, мужу нее хороший. Надо помириться. Сказать ему что-нибудь ласковое… Она, Вера, тоже часто все на бегу делает… И на слова ласковые так часто времени не хватает… Все больше ругает мужа, ворчит, а то и покрикивает… вот как сегодня утром… Ладно, вот сейчас она выйдет из ванны, на мокрые волосы — капля любимых духов — и к мужу, мириться. А он обнимет ее ласково, прижмет к себе и скажет: «Мой малыш». И это будет очень приятно: знать, что есть человек, который любит тебя и называет малышом, несмотря на годы, и лишний вес, и вот эту недавно появившуюся морщинку на лбу. И она уткнется носом в его плечо, такое родное и теплое, такое широкое и надежное, и им будет так хорошо вместе… Вера вышла из ванной комнаты и насторожилась. Какой-то хрип доносился из комнаты. Это что — телевизор? В комнате был полумрак среди белого дня, и по спине побежал холодок. Вера медленно вошла в комнату и с ужасом увидела бледное лицо мужа, закрытые глаза, синие губы. Роняя полотенце, она заметалась по комнате. Выскочила на лестничную площадку, начала звонить во все двери, бросилась назад, непослушными руками стала крутить диск телефона. Скорая приехала через десять минут. Сосед Виктор делал ее мужу искусственное дыхание, соседка Зоя обнимала судорожно всхлипывающую Веру. Врачи захлопотали над лежащим Сергеем, но их хлопоты быстро закончились. Один из врачей, мрачный, черноволосый, подошел к женщинам и сказал: — Поздно. — Что — поздно?! — вскрикнула Вера. — Все поздно… Опоздали. Минут на сорок бы пораньше… Где вы были, когда начался сердечный приступ?! А теперь — что ж… Вызывайте труповозку, а нам нужно ехать, у нас вызовы, работа… Вера плохо помнила, что было дальше. Она сидела на полу рядом с диваном и держала мужа за руку. Рука была еще теплой, и ей казалось, что это страшный сон, что Сережа просто спит. Вера сказала: — Сереж… Как я теперь без тебя, а? Ты не можешь оставить меня одну, не можешь! Понимаешь?! Так нельзя! Я не могу без тебя! И не хочу! Она замолчала и подумала, что теперь никто не назовет ее «малыш». Никто не обрадуется пришедшим в гости мальчишкам. А если они захотят жениться, то ее муж никогда об этом не узнает. И не будет сидеть с ней рядом на свадьбе, не будет сжимать ее руку, когда молодым закричат «горько!» И если у них появятся внуки, то ее муж не сможет вместе с ней порадоваться их улыбке, и агуканью, и первому слову. И не пойдет с внуком по аллее, подбрасывая его в воздух. И это — все?! Вся жизнь?! А ко му она теперь уткнется в плечо?! Что — этого родного, широкого, теплого плеча больше не будет в ее жизни?! Никогда?! А ведь она не успела, так многого не успела! Она не успела помириться с ним. Не успела сказать, что и не сердится совсем. Что любит его, своего родного и ненаглядного мужа. Не успела… Вера встала перед диваном на колени и стала просить, сквозь слезы и боль: — Господи, верни мне его, пожалуйста! Ну пожалуйста, Господи, верни мне его! Я очень прошу Тебя! Пожалуйста! Я так прошу Тебя! Смилуйся, милосердный Господи! Верни мне моего мужа! Я так часто ругала его и ворчала, но Ты ведь знаешь, что я любила его. Всегда следила, чтобы он не простыл, чтобы тепло оделся. Чтоб рубашка чистая… Господи, что я такое говорю?! Я хотела только сказать, что я ничего не успела… И что я люблю его. Она долго плакала, пока не забылась в беспамятстве, сидя у дивана… Открыла глаза от резкого звука. По телевизору шли новости, показывали какую-то катастрофу. Вера вскочила с кресла, и муж посмотрел на нее удивленно. Книга упала с колен, и она застыла у кресла, глядя на книгу в недоумении. Да уж, чего только не приснится… Особенно если по телевизору всякие ужасы показывают… Вера встряхнула головой, прогоняя остатки сна, а потом пошла в ванную. Сорок минут в ванной комнате — приятное занятие. Медленно вошла в ванную, включила воду, постояла немного в нерешительности, а потом медленно пошла назад. Шла отчего-то осторожно, затаив дыхание. Почувствовала облегчение, когда увидела в комнате яркий солнечный свет вместо полумрака из ее сна. Подошла к дивану и опустилась на колени рядом с мужем. Потерлась носом о нос. Сережа улыбнулся. Попытался сесть и обнять Веру, но как-то слабо охнул. Закусил губу, чтобы не застонать и не испугать жену. Вера быстро поднялась на ноги. Ей хотелось закричать от ужаса, но она вместо этого делала все быстро и четко: лестничная площадка, отчаянные звонки, соседи Зоя и Виктор. Молниеносно метнулась назад к телефону. Скорая приехала через десять минут. Врачи захлопотали над лежащим Сергеем, но их хлопоты быстро закончились. Один из врачей, мрачный, черноволосый, подошел к женщинам и сказал: — Ну что ж, приступ купировали. А потом вдруг улыбнулся и перестал быть мрачным: — Вовремя вы нас вызвали! К участковому запишитесь на прием в понедельник… Когда скорая уехала, а соседи ушли, Вера села на диван рядом с мужем. Нервное напряжение никак не отпускало, и она вся дрожала. Потом взяла мужа за руку, прижала ее к губам и зарыдала. А он обнял ласково жену и сказал: — Ну что ты, малыш… Все хорошо. И она уткнулась носом в его плечо, такое родное и теплое, такое широкое и надежное. Источник: https://azbyka.ru/fiction/rodstvennye-dushi-i-drugie-rasskazy/#ch_0_6_7

11 просмотров • 3 недели назад

Врачебные истории

вразумление врачебные истории молитва семья

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

15:19

Мытарства отца Пиора

Мытарства отца Пиора, монаха Киево-Печерской Лавры В Киево-Печерской Лавре до ее закрытия в 1961 году богоборческими властями в чине иподиакона подвизался монах Пиор (в миру Ермошкин Николай Иванович). Судьба его совершенно исключительна. За всю историю христианства известно лишь два-три упоминания о подобных случаях в древних патериках, но весьма лаконичных. То, что случилось с отцом Пиором, возможно только Богу: ярый безбожник стал ревностным монахом, номенклатурный работник — насельником монастыря. Его изменили и переплавили три дня в преисподней, куда он попал, оставаясь живым. Они показались ему вечностью. Испытание это было попущено ему еще в то время, когда будущий инок был истым коммунистом. Но велик Промысел Божий о человеке, и сильны пред Господом слезные материнские мольбы. Пережитое Николаем Ермошкиным — это тот случай, когда молитва матери подняла со дна ада в буквальном смысле. Родная мать вопила к Богородице, и Пресвятая Владычица Своим словом в последний момент переменила участь грешника. Николай Ермошкин родился в городке Шумерля в Чувашии. Он отлично окончил Казанский ветеринарный институт и вступил в партию, получив назначение на пост главного ветврача Горьковской области. Николай был известным человеком в регионе, которого уважали и правящая власть, и сослуживцы, и подчиненные. Поэтому радикальная перемена такой личности после полученного уникального духовного опыта даже в годы воинствующего атеизма многих заставила признать себя в неволе. Но, наверное, память об этом феноменальном событии сохранена для нас — православных XXI века — не напрасно. Слово современника, тем более образованного и почитаемого, всегда ближе живущему рядом с ним во времени. История отца Пиора отодвигает плотный занавес привычной земной реальности, чтобы на минуту приоткрыть вечность для неумытых душ. Пройдя через многие искушения, отец Пиор был зачислен в братию Киево-Печерской Лавры и со всем усердием подвизался здесь до последнего дня. Господь сподобил его духовных даров прозорливости и исцелений. Его духовная брань шла с видимым врагом — монах нередко видел бесов, которые угрожали ему и норовили выгнать из монастыря. Но только после закрытия Лавры отец Пиор вынужден был вернуться домой в Чувашию. Туда, к испытанному старцу, со всей страны приезжало за духовным советом и помощью множество священников и мирян. Как сообщил нам настоятель храма во имя Серафима Саровского в Шумерле протоиерей Владимир Ильин, в последние годы отец Пиор жил у ныне почившей инокини Анастасии, которая потом была пострижена в монашество с именем Пиора. Для нас особенно важно, что поведанное отцом Пиором засвидетельствовано духовником Киево-Печерской Лавры, 92-летним старцем архимандритом Аврамием (Куявой), который был с ним в духовно близких, доверительных отношениях. Вот как старец запомнил своего собрата. Архимандрит Аврамий (Куява): «Вначале Николай был партийным, номенклатурным работником и говорил, что Бога нет. Ничего не признавал, в существование рая и ада не верил, смеялся над этим. Он работал главным ветврачом, состоял в почете, его боялись. А мама у отца Пиора была очень верующая, все время в церковь ходила каждое воскресенье. Всех церковных установлений придерживалась, посты выполняла. “Мне бы радоваться, что у меня такая мама, — говорил он потом, — а я ей пакости делал. Досаждал ей сильно: ‘Бросай в храм ходить!’” Сын измывался против Бога, а мать — в церковь! Как-то Великим постом Агриппина зашла к нему и увещевала его мягко, с любовью: “Ты бы пошел, сынок, в храм”. А Николай схватил подушку — он мне сам рассказывал — и прыгнул на нее: “Что тебе не хватает?! Что тебе Твой Бог дал? Сколько ты будешь меня мучить со своей церковью?!” Раздражился чрезмерно, сильно ее обидел, такой злой был против нервов. Мать бедненькая ушла очень огорченная, а Николай остался дома... И вот молитвами мамы, неустанно молившейся о его вразумлении и спасении, в тот же день Бог попустил ему быть низверженным во тьму и живым пройти мытарства. В общем, все это с ним было в действительности, он не спал. Николай сидел на кровати, когда вдруг явно увидел и почувствовал, как напали бесы, потащили его в пропасти адовы и стали страшно мучить. Несколько дней тело его лежало дома, но он не приходил в себя, только кричал и вздрагивал. Ему вызвали скорую, но те врачи, как ни старались, ничего сделать не смогли. Когда Николай проходил мытарства, то видел, как бесы готовят там в бездне разные беспорядки, смуты, а потом подбивают к этим губительным делам людей на земле. Он об этом потом говорил — свидетельствовал! Как они внушают мерзости свои, как соблазняют блудом, развратом, содомским грехом. Как они обманывают людей, лгут им. Они же богохульники и на Бога клевещут. Он потом рассказывал: “Нечем мне было оправдаться, не прошел ни одно из мытарств, но мама сильно скорбела за меня и слезами вымолила”. Господь вернул его на покаяние. На третий день душу его возвратили в тело. И вот был один человек — вернулся другой. Тут он стал говорить, что есть Бог. Рассказывал потом в Лавре: “Выйду на улицу, люди соберутся вокруг, и я им со всею силою говорю: есть Бог! Я сам видел ад!” Когда он так переменился, власти стали его прижимать. Ведь был коммунист, да еще какой. А потом стал другим человеком. Хотели увести его в дом сумасшедших, приступали к нему, но у него такая сила была, что он всех отбрасывал. “Раз вызвали милицию, они приехали, и я им открыто говорю: ‘Есть Бог!’ — вспоминал брат. — Они хотели меня забрать, а взять не могли. У меня была только проповедь о Боге. Я сам увидел и узнал, как бесы меня обманывали, что их не существует. И я смеялся над этим. А потом Господь так дал, что я их увидел и терпел от них страшные нападения и казни”. После этого Николай вышел из райисполкома, начал ходить в церковь. А он имел положение, и на него давили, чтобы он оставил эту блажь. Тогда мать благословила ему ехать в монастырь. Сын отправился в Загорск, приехал в Троице-Сергиеву Лавру, но там ему старцы сказали (он рассказывал как есть, не скрывал): “Тебе надо в Киев ехать, в Лавру”. И вот он прибыл сюда. Никого не знает. К кому подойти, с кем заговорить? Но Бог дал, как-то объяснился. А тогда очень трудно было поступить в монастырь, множество препятствий, прописка нужна. Но Господь так управил, что его сразу же приняли. Наместник благословил и сам похлопотал. Николаю дали послушание — продавать иконки в Крестовоздвиженском храме. После того как он столько претерпел, ему было многое открыто. Он человека насквозь видел. Часто мне рассказывал, что прозревал про людей. Какие грехи у каждого: кто блудник или вор. У того такой бес на плече сидит, другого со спины опутал. Он носил подрясник и трудился на своем послушании, продавал иконы. А люди подходят, ведут разговоры разные. Он, бывало, в их сторону строго так: “Отойди! Выкинь это!” Это он врага прогонял, а люди пугались. Владыка, у которого он был иподиаконом, просил, чтобы не пугал их. Он же бесов видел, они ему показывались и угрожали. Потом его постригли в монашество с именем Пиор в честь затворника Печерского. Он вел очень аскетическую жизнь. Отец Пиор воочию видел, что есть зло, бесы и побеждать их можно, как Господь сказал, — только молитвой и постом. Духовно лицо у него было как у ангела. На службе он стоял не шелохнувшись, с великим благоговением. Не допускал, чтобы вели разговоры, строго грозил кулаком и сразу пресекал. Ослушники даже вздрагивали и умолкали. Отец Пиор говорил, что во время службы Божией Небо соединяется с землей — он это видел и знал — и грех большой в это время суесловить и празднословить. Помню, старец Иеремия читал, как бесы делали мятежи, чтобы люди не молились: рассеивали внимание и показывали других неприглядно. А отец Пиор сам ясно видел, как это происходит и чего мы не видим. Он был истинный раб Божий и чудотворец, многим потом помогал. Но приходящих в монастырь он не трогал, не обличал. Только рассказывал свою жизнь, свидетельствовал о пережитом и тем приводил их к покаянию. Наш брат всем людям хотел внушить страх Божий. Случалось, забывал, что пора уже выходить, время церковь закрывать. Тогда говорил братии: “Ну, простите меня. Они просят рассказать, а я не сказать боюсь, потому что сам видел козни бесовские”. И народ к нему тянулся. Такие подвижники, как отец Пиор, — это большие молитвенники, люди духовно высокие, потому что Господь им многое показал и дал претерпеть. Мы же этого не видим, от нас это закрыто милостью Божией, потому что мы можем не понести и испугаться до смерти. А он бесов прогонял тем, что обличал, или приводил примеры вразумляющие. Того лукавые хвалят, там начальство величается, а он видел все как есть: кто с кем стоит — с Богом или против Бога. Он говорил: “Я почему об этом рассказываю? Потому что сам на себе испытал, что безбожие — это от беса. А истинный Бог — в Церкви нашей гонимой”. Иподиакон досконально о многих вражьих кознях рассказывал. О нем в Лавре осталась хорошая память. Ко мне отец Пиор расположился, и у нас установились доверительные отношения. Я жил в келье на Ближних пещерах и помню, он как-то сам спускается ко мне и говорит: “Простите меня, можно я вас задержу? Я видел, как такой-то брат шел из церкви и плевался. А почему плевался? Бес его приучил семечки кушать, привязал к пристрастию”. Страстями нападают на нас искусители. У кого курение или выпивка, у кого семечки или что другое. Монах много рассказывал людям, тем, кто мог вместить, для их пользы и вразумления. А другим — нет. Говорил: “Не поверят и будут смеяться”. Отец Пиор до конца находился в монастыре и ушел одним из последних. Его здесь уважали и не трогали. Он говорил о том, что Лавру закроют: Господь ему это открыл за два месяца до того. В конце нас оставалось только пять человек молодых, а то все старики, которые побывали в тюрьмах и ссылках. А когда власти нас закрыли, он отправился с другими братиями в Почаев, но его не прописали, и он уехал в Загорск. Там его опять не приняли, и он вернулся домой в Чувашию. Сказал: хочу возле мамы дожить. И уже на родине свой век провел. Передавал поклоны, всех помнил и поминал. Историю про отца Пиора поместить, конечно, нужно, чтобы люди узнали о том, что он претерпел. Дай Бог, чтобы это послужило на духовную пользу верующим людям. То, что написано о мытарствах, о том, что душа их проходит, — все истинно-истинно есть! Каждый человек подвергается такой проверке своей жизни. Как себя вел, чем жил, что помышлял — в итоге все получаем по делам нашим. Это сто процентов! Может, некоторые современные люди не хотят верить и слушать о мытарствах: мол, что там болтают, это попы придумали. Но каждый этими вратами пройдет. На стражах стоят бесы и сразу показывают записанные дела, которые творил человек. И если не покаялся, не очистился покаянием, — то налево грядут. А если люди жили по Богу, исполняли заповеди, помогали ближним, то они проходили по мытарствам как молния. Бесы стояли вдалеке и не могли приблизиться к душам чистой христианской жизни. Только покаяние и сокрушение о грехах очищает душу. Она омывается слезами. Но слезы не у всех бывают. Одни изобилуют этим даром — значит, Господь так дает. Другой же скорбит, а слез нет, но есть внутренние слезы, внутренний плач — так тоже человек спасается. Помоги нам, Боже, принести достойный плод покаяния и пройти мытарства». Записала Валентина Серикова Источник: Последняя точка. Удивительные свидетельства монахов и иных лиц, живыми проходивших мытарства

11 просмотров • 1 месяц назад

За пределами логики

вразумление за пределами логики мама молитва нечистая сила

4:09

До самого донышка

Хотел Виктор Афанасьевич, человек весьма уже почтенных лет, поверить в Бога до самого, что ни на есть, донышка. Не разума, нет. С этим, по мере того, как он, крестившись, честно и беспристрастно, к удивлению и недовольству родных, прочитал великое множество — сначала дающих азы православной веры, а затем и сложных богословских книг — у него всё было в порядке. А — сердца. И никак у него этого не получалось. А что удивительного? Уж слишком крепко сызмальства вбивалось в сознание живших в безбожное время поколений, что Бога — нет. И после смерти тоже нет ничего. Одна пустота. Которой, кстати, он боялся больше всего на свете. И которая отравляла любую, без исключения, — служебную, семейную или личную — радость, ибо в самый счастливый момент, зловеще напоминая о себе, говорила, что и она, как всё прочее на земле, когда-нибудь для него кончится... Чего греха таить — он не только дома, на улице, в школе и институте учился этому, но и сам потом вбивал его в головы молодым. Когда, совершенно не вдумываясь в то, что говорит, читал, в виде партийной нагрузки, лекции комсомольцам по научному атеизму. Но вот, наконец, пришло время, и в стране впервые за десятки лет стали открыто говорить о Боге и вере. Виктор Афанасьевич прислушался. Крестился. Стал читать утренние и вечерние молитвы. Ходить в храм. Исповедоваться... (Первая исповедь длилась два с половиной часа!) Причащаться... Страх перед смертью исчез. Появилась радость. Жизнь обрела совершенно новый смысл. И всё-то было бы прекрасно, так что и желать ничего большего нельзя. Если бы не одно но... Да, он ежедневно, как бы ни торопился и ни уставал, совершал утреннее и вечернее правило. Только как? Больше по чувству долгу, чем по зову сердца. Порой скучая, позёвывая... Регулярно ходил в храм. Ездил в паломнические поездки. Выстаивал даже долгие великопостные службы. Но... ничего при этом не чувствуя, до конца не понимая, зачем всё это, ловя себя на мысли: а не теряет ли он только зря время? И с трудом дожидаясь, когда они, наконец, закончатся... Он понимал, что всё это неправильно. Что им потеряно то, чем искренне веками жили его прабабушки и прадеды: живая вера. Да что они — вся святая Русь! И, ища её, то и дело взывал к Богу словами апостолов: «Господи, умножь во мне веру!» А ещё молился апостолу Фоме, чтобы тот, на собственном опыте знавший, что такое обрести истинную веру после сомнения, помог ему. И, наконец... вымолил! Только какой ценой... Однажды с ним случилась беда. Точнее, как, плача, говорили его родные, — несчастный случай. Закончившийся клинической смертью. А он, первым делом выписавшись из больницы, поправил в первом же разговоре родных, сказав, что этот случай оказался для него на деле самым счастливым! И что с ним случилось... Впрочем, тут он умолк, словно удерживаемый кем-то. До поры до времени. И только, сияя глазами и блаженно улыбаясь, повторял: — Он есть! Есть! Есть! Есть! — Да кто Он?! — недоумевали родные. И слышали в ответ торжествующее: — Бог! А потом Виктор Афанасьевич с несокрушимой убеждённостью добавлял: — И рай! И... ад... И спорить в этом с ним было бесполезно. Причём, что самое главное, в первую очередь — ему самому.. Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

10 просмотров • 1 месяц назад

Вразумление через скорби

дедушка молитва не верю

7:45

Святые ягоды

Разболелась у Елены и без того давно уже прикованная к постели мать. И захотелось ей хоть чем-то порадовать её. Но чем? Магазинное — хоть и вкусное, но ненастоящее. В два счёта может вызвать аллергию у ослабленного лекарствами организма матери. Да и денег особо на сладости нет. Разве что ягодами? Но лето в тот год выдалось таким жарким, жгучим, что быстро попалило их по лугам и даже болотам. И только в лесу, как сказал давно остававшийся не у дел сосед-грибник, можно было ещё найти немного земляники. За ней, взяв с собой маленькую баночку, Елена и пошла. Сначала в ближайший лесок. Не найдя в нём ни одной ягодки — во второй, подальше. Потом — в третий, погуще. И так дошла до большого тёмного леса, куда и бывалый сосед, пару раз основательно заблудившись, а ещё чудом спасшийся на дереве от кабана, не всегда рисковал ходить... Елена постояла-постояла перед его почти неприступной, с редкими чёрными проёмами, стеной. Страшно было входить в них. Но уж так хотелось порадовать маму. И не могло ведь такого быть, чтобы в столь плотно защищённом от солнца могучими кронами старых деревьев лесу не оказалось хотя бы несколько ягод! Только... как в нём не заблудиться? А вот как! Улыбнувшись своей смекалке, Елена сняла с головы белый, в красный горошек, платок. И, помогая себе зубами, разорвала его на множество лоскутков. С ними она смело вступила в лес, не смотря на то, что он с первых шагов оказался самой настоящей берендеевой чащей! Задумка Елены заключалась в том, что время от времени она привязывала к нижней ветке приметного дерева по светлому лоскутку. И когда он вот-вот мог потеряться из виду, добавляла вслед за ним новый. «Так нигде, никогда не заблудишься! Надо обязательно поделиться своим открытием с соседом», — довольная собой, думала она, всё глубже и глубже уходя в лес. И когда зашла так далеко, что лоскутков почти не осталось, и, увы, пора было возвращаться, так ничего не найдя, наконец, вдруг увидела — она даже глазам не поверила сразу — первую ягоду! Крупную, спелую... За ней вторую... Третью... К сожалению, на этой поляне, как она ни искала, ползая по ней на коленках, больше ничего не было. Но зато на другой — опять столько же! А ещё на одной, куда она добежала, миновав в азарте несколько пустых полянок, земляники оказалось столько, что она быстро наполнила ею всю баночку до краёв! «То-то обрадуется мама! — любуясь крупными, как на подбор, ягодами, прошептала счастливая Елена. — Ей этого на целую неделю хватит! Она ведь у меня теперь как цыплёнок ест...» — вздохнула она. Огляделась в поисках привязанного последним лоскутка и... похолодела. Его нигде не было! Она принялась метаться. В одну сторону. В другую. Не было нигде лоскутка! Взяв себя в руки, Елена уже неторопливо стала обходить лес, ища спасительные белые метки в красный горошек. Так промелькнул час. Протянулся другой... Повеяло сыростью и прохладой. И начало смеркаться. «Господи! — в отчаянии, признаваясь самой себе, что окончательно заблудилась, и ей теперь придётся всю ночь провести в лесу, взмолилась Елена. — Что же мне делать?! И что теперь будет с мамой?!» Она зримо увидела лежавшую на кровати мать, с опаской за дочь то и дело беспокойно поглядывающую в окно и вслушивающуюся в каждый скрип, каждый шорох за дверью... Столик с лекарствами и стаканом воды, до которых она сама, без посторонней помощи, не могла дотянуться. Над столиком в углу висели иконы: Спасителя, Божией Матери, Николая Чудотворца. — Господи! Отче наш, Иже еси на небесех! — заливаясь слезами, умоляюще повторяла она, так горячо молясь первый раз в жизни. — Пресвятая Богородица! Батюшка Николай, родненький!!! Помогите мне выбраться отсюда! Вы же знаете, что у меня дома мама одна осталась! Парализованная! Ей ведь даже помочь сейчас некому! Не за себя — ради неё прошу! Помогите!.. Елена уже не говорила — кричала в полном отчаянии, как ей казалось, на весь зловеще молчавший лес. И вдруг... Увидела выходящего из самой его чащи старичка. С грибным лукошком. Сучковатой палкой-тростью в руке. От неожиданности Елена выронила банку. Ягоды красными капельками посыпались в траву. «Откуда здесь быть грибникам? Ведь старые грибы давно уже выгорели. А новые ещё не выросли — ждут дождей... Леший?!» — промелькнуло в голове. Но — странное дело! — она совсем не испугалась этой мысли. Старичок был совсем не похож на тех леших, которых она видела в детских книжках со сказками. От него исходили не страх и зло, а наоборот, какая-то необыкновенная доброта. И тепло... Он подошёл к ней и с неподдельным участием, какого она давно уже не видела от чужих людей, спросил: — Ты чего это, детка, плачешь? — Да дорогу не знаю. Заблудилась! — машинально пробормотала Елена. Старичок ласково посмотрел на неё, потом на ягоды, почему-то улыбнулся им, одобрительно покачал девушке головой и показал своей палкой вправо, туда, где рос заметный кряжистый дуб. — Так вот куда тебе надо идти! — Ага, спасибо! Спасибо!!! — обрадованно закивала Елена. Она опустилась на колени, чтобы собрать выпавшие ягоды. И только тут окончательно пришла в себя. Как ужаленная, вскочила, огляделась — старичка нигде уже не было. «Привиделся, что ли? — с недоумением пожала плечами она. — Или... это и в самом деле был сам Николай Чудотворец?» Но размышлять над этим у неё уже не было времени. В лесу не на шутку стемнело. Елена быстро-быстро дособирала все до единой ягодки. Пошла в указанном направлении. И, к величайшей радости, прямо на этом дубе увидела свой лоскуток! Хотя... она готова была поклясться в этом: пять минут назад самым внимательным образом осматривала здесь каждое дерево. И этот дуб хорошо помнит. Но никакого лоскутка на нём не было! А теперь он — был! И за ним — ещё один. Ещё! Ещё!! Ещё!!!! А за ними — и все остальные метки... Вскоре она услышала гул машин. Направилась на него и вышла на дорогу, где её быстро подвезли почти до самого дома. Так она и спаслась, благодаря старичку и её лоскуткам из платочка. А впрочем, её ли? Но об этом она, со святым страхом и трепетом, подумала уже потом, когда давала матери лекарства и кормила её ягодами. Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

13 просмотров • 1 месяц назад

Чудеса веры

дочь мама молитва семья чудеса

Показано 1-9 из 91 рассказов (страница 1 из 11)