Баба Фрося

Ефросинью Ивановну все звали «баба Фрося». Даже сынок её, неугомонный приходской зачинатель всех нововведений и участник каждого приходского события, в свои неполные шестьдесят именно так и величал свою родную мать.

Мужа баба Фрося похоронила ещё при развитом социализме и, показывая мне его фотографию, гордо прокомментировала, что он у неё был красавец с бровями, как у Брежнева. Брежневские брови унаследовали и три её сына, за одного из которых — «неугомонного Петра» — я уже сказал, а двое иных нынче за границей проживают, причём один рядышком, в России, а другого в Чили занесло.

Как-то баба Фрося, подходя к кресту, совершенно неожиданно и безапелляционно сказала:

— Давайте-ка, отец-батюшка, ко мне додому сходим, я вам старые карточки покажу. Вам оно полезно будет…

Отказывать баб Фросе — только себе во вред, поэтому, отложив всё намеченное, поплёлся я после службы за бабушкой на другой конец села, философски размышляя, что это бабкино «полезное» мне точно ни к какому боку не припека, но идти надобно на глас зовущий.

Жила баба Фрося в старой «сквозной» хате, то есть в центре хаты — вход в коридор с двумя дверьми. Одна дверь, направо, в горницу, за которой, прикрытый шторами, зал; другая, налево, в сарай с сеном, дальше куры с гусями, а затем и свинья с коровой, друг от друга отгороженные. Всё под одной крышей.

Смахнув несуществующую пыль со стула, который точно старше меня по возрасту раза в два, усадила меня бабушка за стол, покрытый плюшевой скатертью, в центре которого стояла вазочка с искусственными розами. Вся обстановка в зале — своего рода дежавю времён моего детства, причём мне не трудно было предугадать даже альбом, в котором будут фотографии. Именно таким он и был: прямоугольный, с толстыми листами в рамках и московским Кремлём на обложке. Фото, пожелтевшие от времени и обрезанные под виньетку, шли последовательно, год за годом, прерываясь советскими поздравительными открытками.

В конце альбома, в пакете от фотобумаги, лежало то, как я подумал, ради чего и привела меня баба Фрося домой. Там были снимки старого, разрушенного в безбожные хрущёвские семилетки храма, наследником которого и является наш нынешний приход.

Деревянная однокупольная церковь, закрытая впервые в сороковом, затем открытая при немцах в сорок втором и окончательно разобранная в конце шестидесятых, выглядела на сереньком фото как-то печально, неухоженно и сиротливо.

— Её уже тогда закрыли, — пояснила баба Фрося. — Это мужик мой снимал, перед тем как зерно из неё вывезли и разобрали по брёвнышкам.

На других фото — прихожане. Серьёзные, практически одинаковые лица, большинство старенького возраста, сосредоточенно смотрят из своего «далёко», и лишь на одной из них они вместе со священником, облачённым в подрясник и широкополую шляпу.

— Баб Фрось, а куда батюшку тогда отправили, когда храм прикрыли?

— Так он ещё почти год тут пожил, дома крестил и к покойникам ходил отпевать, а потом его в Совет районный вызвали, а на следующий день машина подошла, погрузили вещички и увезла его, — поведала старушка. — Говорят, на родину поехал, он с-под Киева был. Бедный.

— А чего «бедный»?

— Так ему тут житья не было, — ответствовала баба Фрося. — Последние два года почти весь заработок отбирали в фонды разные да в налоги. По домам питался. Матушка-то у него, сердешная, померла, когда его по судам таскали.

— По судам?

— Эх, мало ты знаешь, отец-батюшка, — продолжила баба Фрося. — На него тогда донос написали, что он в церкви людей призывал облигации не покупать.

— Какие облигации?

— Займы были такие, государство деньги забирало, обещалось вернуть потом.

Облигации я помню. У родителей большая такая пачка была. Красные, синие, зелёные. На них стройки всякие социалистические нарисованы были.

— А что, батюшка, действительно против был?

— Да что ты! — возмутилась баба Фрося. — Ему же просто сказали, что он должен через церковь на несколько тыщ облигаций этих распространить, а он и не выполнил. Кто ж возьмёт-то, когда за трудодни в колхозе деньгами и не давали.

Пока я рассматривал остальные снимки, баба Фрося, подперев кулачком седую голову, потихоньку объясняла, кто и что на них, и всё время внимательно на меня смотрела. Меня не покидало ощущение, что главное она ещё не сказала и эти фото и её рассказы — лишь прелюдия к иному событию.

Так оно и случилось.

Баб Фрося вздохнула, перевязала платочек, как-то более уверенно умастилась на стуле и спросила:

— А скажи-ка ты мне, отец-батюшка, церквы закрывать ещё будут?

— Чего это вы, баб Фрось? Нынче времена не те…

— Кто его знает, кроме Бога никому ничего не известно, да и вон и Марфа всё талдычит, что скоро опять гонения начнутся.

— Баб Фрось, — прервал я старушку, — у Марфы каждый день конец света. И паспорта не те, и петухи не так поют, и пшеница в клубок завивается…

— Да это-то так, я и сама ей говорила, что не надо каждый день себя хоронить.

Баба Фрося как-то решительно встала со стула, подошла к стоящему между телевизором в углу и сервантом большому старому комоду. Открыла нижний ящик и вынула из него укутанный в зелёный бархат большой прямоугольный свёрток. Положила на стол и развернула…

Предо мной была большая, на дереве писанная икона Сошествия Святого Духа на апостолов. Наша храмовая икона…

— Это что, оттуда, со старого храма? — начал догадываться я.

— Она, отец-батюшка, она.

— Баб Фрось, что ж вы раньше ничего и никому не говорили? — невольно вырвалось у меня.

— А как скажешь? Вдруг опять закроют, ведь два раза уже закрывали, и каждый раз я её уносила из церквы, — кивнула на икону бабушка. — Что ж опять воровать? Так у меня и сил больше тех нет.

— Как воровать?

— А так, батюшечка. Когда в первый раз храм-то закрыли и клуб там сделали, уполномоченный с района решил эту икону забрать. Куда — не знаю, но не сдавать государству. Номер на неё не проставили. А ночевать у нас остался.

— Ну и?

— Ночью я ту икону спрятала, а в сапог ему в тряпочке гнездо осиное положила. Он от боли и икону искать не захотел. Хоть и матерился на всё село…

— А второй раз, баб Фрось?

— Второй тяжко было. Мы с мужиком-то, когда храм-то опечатали уже, ночью в окно церковное, как тати, влезли и забрали икону. Окно высоко было, — продолжала рассказ старушка, — я зацепилась об косяк и упала наземь, руку и сломала.

— И не узнали?

— А как они узнают? — хитро усмехнулась баб Фрося. — Когда милиция к нам пришла-то, муж мой уже меня в район повёз, в больницу, перелом-то большой был, косточки выглянули… А детишки сказали, что я два дня назад руку сломала. Вот она, милиция-то, и решила, что с поломанной рукой я в церкву не полезла бы. Хоть и думали на меня.

…Мне нечего было сказать. Я просто смотрел на бабу Фросю и на икону, спасённую ею. Нынче в центре храма эта икона, на своём месте, где ей и быть положено, а бабушка уже на кладбище.

Тело на погосте, а душа её на приходе. У иконы обретается.

Всегда там. Я это точно знаю.

Источник: https://azbyka.ru/fiction/batyushkovskie-rasskazy/