Как узнать, что ты начинаешь гордиться? Это очень трудный вопрос — потому что гордость редко приходит громко и явно. Она не объявляет о себе, не стучится в дверь. Она входит тихо, почти незаметно — в виде приятного тепла от чужой похвалы, в виде едва уловимого удовольствия оттого, что тебя заметили, оценили, что ты оказался достоин внимания важного человека. И пока человек чувствует это тепло и наслаждается им, он ещё не знает, что уже сделал первый шаг в ту сторону, откуда возвращаться трудно.
Сегодня я расскажу вам историю о монахе, который это знал. Знал — и потому сделал то, что с точки зрения обыкновенного человека кажется совершенно необъяснимым. То, что всякий здравомыслящий посчитал бы странностью или даже дерзостью. Но именно в этой кажущейся странности и заключалась глубочайшая мудрость — мудрость человека, который умел видеть то, чего не видят другие.
История эта сохранена для нас в «Отечнике» — удивительном сборнике, составленном святителем Игнатием Брянчаниновым, великим духовным писателем девятнадцатого века. Сборник этот — как сад, в котором растут цветы, собранные со всего христианского Востока: изречения, повести, свидетельства о жизни подвижников первых христианских веков. Некоторые истории сохранили имена своих героев; другие дошли до нас безымянными — и безымянность эта не умаляет их, а скорее прибавляет нечто особенное. Ведь суть не в том, как звали человека, а в том, что он сделал и почему.
________________________________________
Близ Константинополя, в маленькой келье у городских ворот, жил монах.
Не в монастыре, не в общежитии, не под руководством опытного наставника — один, в тесной каморке, вне городских стен, там, куда доходил гул города, но уже не достигала его суета. Он был затворником в самом буквальном смысле слова: никогда не выходил из кельи, никуда не отлучался, не посещал знакомых и не принимал гостей сверх необходимого. Его жизнь была устроена так, чтобы между ним и миром оставалось как можно меньше соприкосновений.
Чем он жил? Тем, что в те времена называли подвигом: молитвой, молчанием, скудной пищей, размышлением о Боге. День за днём, год за годом. Для стороннего наблюдателя — ничего не происходило. Для самого монаха — происходило то главное, ради которого он и ушёл из мира.
Слух о нём дошёл до императора.
Феодосий — один из величайших правителей своего времени, человек, при котором христианство стало государственной религией Римской империи, человек, которому подчинялись войска, сенаторы, целые народы — этот человек услышал, что у ворот его столицы живёт монах, который никуда не выходит из кельи, и почувствовал желание его посетить.
Это желание само по себе примечательно. Феодосий был человеком власти — а люди власти обычно хотят видеть тех, кто приходит к ним, а не тех, к кому приходить нужно самим. Но что-то в этом слухе тронуло его. Может быть, именно то, что монах ни к кому не стремился — и это само по себе казалось чем-то необъяснимым и притягательным в мире, где все стремились ко двору, ко власти, к влиятельным людям, к высоким должностям.
Он велел придворным остановиться поодаль. Снял с головы венец — чтобы его не узнали — и подошёл к келье один.
________________________________________
Постучал.
Монах открыл дверь. Перед ним стоял немолодой человек в простой одежде — лицо значительное, взгляд прямой, но без знаков власти, без свиты, без всего того, что обычно сопровождает великих мира сего. Монах не узнал его. Он впустил его как обычного гостя — и они сели.
Начался разговор, который в тех краях и в те времена начинался всегда одинаково: о жизни, о вере, о святых Отцах. Феодосий спросил: «Как живут святые Отцы в Египте?» Монах отвечал просто: «Все молят Бога о спасении вашем» — и в этом ответе была та привычная, искренняя молитвенность, которая свойственна людям, для которых молитва за ближнего — не формула, а живое делание.
Между тем Феодосий осматривал келью.
Что он увидел? Он увидел почти ничего. Стены — голые. Пол — земляной. Никаких украшений, никаких удобств, никакого имущества, достойного этого слова. Только одна корзинка, подвешенная к потолку на верёвке, — и в ней несколько сухих хлебов. Всё. Это было всё.
Феодосий — человек, привыкший к роскоши дворцов, к столам, уставленным яствами, к золоту и мрамору, к шелкам и благовониям — смотрел на эту корзинку с сухарями и молчал.
Потом сказал:
— Авва! Предложи мне на благословение пищу.
Монах встал. Быстро, без промедления, вложил в сосуд соли и сухарей, влил воды. Это был весь его стол. Они ели вместе — без разговоров, без объяснений, просто ели то, что было. Потом монах подал чашу с водой. Феодосий выпил.
И тогда сказал то, что сказал:
— Знаешь ли, кто я?
Монах ответил — просто, без лукавства:
— Не знаю, кто ты, господин.
— Я Феодосий, император. Пришёл к тебе попросить молитв твоих.
Монах, услышав это, тотчас пал ему в ноги. Как сделал бы всякий верующий человек той эпохи — с глубоким уважением к помазаннику Божьему, к человеку, несущему бремя власти над миллионами людей.
Но Феодосий остановил его — и сам сказал то, ради чего, быть может, и снял венец, и пришёл без свиты, и попросил сухарей:
— Блаженны вы, монахи, свободные от мирских забот. Вы наслаждаетесь спокойною и безмолвною жизнию. Попечение ваше только о спасении душ ваших, о достижении жизни вечной, о получении наград небесных. Будь уверен в справедливости слов моих: я рожден от царя и сам царствую — но никогда не вкушал пищи с такою приятностью, как теперь.
Сказал — и ушёл. Поклонился монаху с особенным уважением, и вышел.
________________________________________
Монах остался один.
За стенами кельи в темнеющем небе уходил звук шагов императорской свиты — далеко, тише, тише, пока не растворился в вечернем городском гуле.
И монах остался наедине с тем, что произошло.
Казалось бы — что произошло? Пришёл великий человек, сел, поел сухарей, похвалил, ушёл. Разве это событие? Разве в этом что-то опасное? Скорее наоборот — разве не утешительно знать, что сам император оценил твою жизнь, твой подвиг, что великий государь, привыкший к роскоши, счёл трапезу с тобой самой приятной из всех?
Именно это и начал чувствовать монах. Тихое, почти незаметное тепло. Удовольствие от произошедшего. Приятность воспоминания о том, как он сидел с императором как равный — нет, скорее как превосходящий, потому что сам царь пришёл к нему, а не он к царю.
Он остался наедине с этим чувством — и начал думать.
Думал долго. Ворочался ли, сидел ли неподвижно — мы не знаем. Знаем только, к какому выводу он пришёл.
Он думал так: отныне это место станет другим. Слух о визите Феодосия разойдётся — слухи всегда расходятся. И придут другие: придворные, сенаторы, военачальники. Придут из уважения к монаху, которого удостоил посещения сам царь. Придут за молитвой, за советом, за благословением. И каждый раз монах будет принимать их — и каждый раз будет чувствовать это тихое тепло. Тепло чужого внимания, чужой высокой оценки, чужого поклонения.
И незаметно, не сразу, не вдруг — это тепло начнёт делать своё дело. Сердце начнёт искать его, привыкать к нему, ждать его. Начнёт находить в нём удовольствие. Сначала совсем маленькое — едва заметное. Потом — чуть больше. Потом — монах и не заметит, как ему уже будет нужно это внимание знатных людей так же, как прежде была нужна молитва.
И смирение уйдёт. Уйдёт не потому, что случится что-то громкое. Уйдёт тихо — так, как уходит вода сквозь незаметную трещину в глиняном сосуде.
Этого монах боялся больше всего.
________________________________________
Той же ночью он покинул келью.
Не утром — когда можно было бы собраться, попрощаться, объяснить. Именно ночью, пока город спал, пока никто не видел. Взял то немногое, что имел, — и ушёл. В Египет, в пустыню, к святым Отцам, туда, где никто не знал ни его имени, ни того, что к нему приходил сам Феодосий.
Он убежал не от императора.
Он убежал от своей радости от его похвалы.
________________________________________
Есть что-то, на первый взгляд, почти комическое в этой истории. Вдумайтесь: к человеку пришёл сам царь, угостился сухарями, сказал добрые слова — и человек в ту же ночь убежал. Не потому что царь угрожал ему. Не потому что визит был неприятен. А именно потому, что визит был слишком приятен.
Но именно здесь, в этой кажущейся нелепости, скрыта одна из самых тонких и важных духовных истин.
Святые отцы называли это состояние — тщеславием. Тщеславие — это не то, что человек открыто хвастается и хвалится. Это нечто более тихое и более опасное. Это потребность сердца в том, чтобы его заметили, оценили, похвалили. Потребность — казаться значительным в чужих глазах. И коварство этой страсти состоит в том, что она умеет надевать на себя одежды самых прекрасных добродетелей. Она является в виде законной скромности — «ведь я не ищу похвалы, она сама пришла ко мне». Она является в виде смирения — «я принимаю всех с одинаковой любовью, пусть хоть царь, хоть нищий». Она является в виде добродетели — «ведь хорошо, что великие мира сего приходят к монахам, это назидает их».
Всё это правда. И всё это может быть ложью — в зависимости от того, что происходит внутри.
Монах почувствовал, что внутри уже что-то произошло. Почувствовал — и не стал убеждать себя в том, что всё в порядке. Не стал оправдываться перед собственной совестью, не стал говорить себе: «Это ведь не моя вина, что царь пришёл ко мне, и в этом нет ничего опасного». Вместо этого он сделал единственное, что было возможно: убрал причину.
Убрал — уйдя сам.
________________________________________
Это требует особого мужества — мужества, которое не имеет ничего общего с геройством в обычном смысле слова. Это мужество самопознания. Мужество человека, который смотрит в себя без прикрас и говорит: «Вот это место в моей душе — слабое. Вот здесь я могу упасть. И поэтому я не буду стоять на краю — я отойду».
Ведь гораздо легче было бы остаться. Убедить себя, что ничего особенного не произошло. Что это просто жизнь, что нельзя же убегать от каждого гостя, что Господь и в самой обители знатных людей хранит тех, кто крепок духом. И — продолжать принимать тех, кто придёт. И привыкать к этому. И незаметно меняться.
Монах выбрал другое.
Он знал о себе правду — и поступил в соответствии с этой правдой. Без громких слов, без объяснений, без того, чтобы кто-то узнал и похвалил его за такую решимость. Ночью, в тишине, он встал — и ушёл туда, где мог продолжать своё делание без опасности.
________________________________________
Наверное, стоит сказать ещё об одном — о том, что это история не только о монахе.
Это история о каждом человеке, который хоть однажды замечал в себе вот это: как приятно, когда тебя хвалят. Как особенно приятно, когда хвалит кто-то значительный. Как начинаешь подспудно ждать этой похвалы, строить своё поведение так, чтобы она пришла. Как незаметно начинаешь делать доброе дело — но немного иначе, чем делал бы его, если бы никто не смотрел.
Мы все знаем это чувство. И мы все знаем, как легко обмануть себя, убедив, что в нём нет ничего плохого.
Монах не обманывал себя. В этом — его величие. Не в том, что он жил в скудной келье на сухарях. Не в том, что к нему пришёл сам Феодосий. А в том, что, почувствовав опасность внутри себя, он не стал её отрицать.
И в ту же ночь ушёл.
Это нам передал святитель Игнатий Брянчанинов, записавший эту повесть в своём «Отечнике» с простым комментарием: «Обратим должное внимание, возлюбленнейшие братия, на ту ревность, с которою служитель Божий озаботился о сохранении в себе добродетели — смирения».
Ревность о смирении. Не просто смирение — а ревность о нём. Готовность защищать его, как защищают самое дорогое. Готовность уйти ночью, бросить место и привычный уклад — лишь бы это сокровище осталось цело.
Вот чему учит нас безымянный монах из кельи у константинопольских ворот. Тот, что однажды поел с царём сухарей и воды — и убежал, потому что трапеза оказалась слишком приятной.
________________________________________
Источник: Отечник святителя Игнатия (Брянчанинова). Повести из жития старцев, которых имена не дошли до нас. Повесть №1. https://azbyka.ru/otechnik/Ignatij_Brjanchaninov/otechnik/84
1 просмотров
•
1 месяц назад
Смиреномудрие
