Мёд воспоминаний

В небольшом городке, каких немало разбросано по русской земле, где одна улица плавно переходит в другую, а за последними домами сразу начинаются поля и перелески, стоял скромный магазин. Хозяином его был человек по имени Фёдор Игнатьевич.

Магазин, доставшийся ему от отца и деда, был для Фёдора Игнатьевича не просто источником пропитания, но делом всей жизни, в которое он вложил не только труд рук своих, но и душу. Он знал по имени каждого покупателя, помнил, у кого дети болеют, у кого свадьба на носу, и отпускал в долг тем, кому не на что было купить хлеба, ничуть о том не жалея. А по субботам, закрыв лавку, уезжал он на свою маленькую пасеку за околицей, где держал десяток ульев, доставшихся ему от того же деда. Там, среди тихого гудения пчёл и запаха разогретого солнцем воска, он проводил счастливейшие часы своей жизни — вместе с женой своей Верой Николаевной, с которой прожил душа в душу без малого тридцать лет.

Так текла его жизнь, размеренная и, казалось, ничем не омрачаемая, покуда однажды осенью не пришла беда, какая приходит всегда внезапно, сколько бы ни готовился к ней человек. Вера Николаевна занемогла сперва легко, потом всё тяжелее, и в одну из ночей, тихую и безветренную, ушла из жизни так же тихо, как жила, — оставив мужа одного в опустевшем доме, в котором всё, казалось, ещё хранило тепло её присутствия.

Не сразу, не вдруг, но постепенно душа Фёдора Игнатьевича стала наполняться горькой чернотой. Магазин он теперь отпирал по привычке, но без прежней радости, отвечал покупателям сухо и неохотно. А на пасеку, где всё напоминало о ней — и старая скамья под яблоней, где они сиживали вдвоём, и её любимые цветы у крыльца, — он вовсе перестал ездить. Ульи, оставшись без хозяйского присмотра, стояли всё лето безмолвные, тронутые сыростью и осами.

Соседи, встречая его, замечали, как переменился он в лице, как ссутулились некогда крепкие плечи его, и слышали порою, как он, не стесняясь уже посторонних ушей, роптал на судьбу: за что, дескать, отнято у него единственное, что было дорого в этой жизни, за что наказан он так тяжко, прожив век свой честно, никого не обидев. И в ропоте этом крылось уже не просто горе, но нечто более опасное — глухое, разрастающееся отчаяние, готовое поглотить остаток его дней беспросветной тьмой.

Был в том же городке старый священник, отец Николай, знавший Фёдора Игнатьевича с юных лет его и венчавший его некогда с Верой Николаевной. Прослышав о том, в каком состоянии пребывает вдовец, он однажды в воскресный день сам пришёл к нему в опустевший дом, не дожидаясь, покуда тот соберётся с силами прийти в храм.

Хозяин сидел у стола в потёмках, хотя день был ясный. Гостя он впустил неохотно, будто через силу.

— Не за утешением я к тебе пришёл, Фёдор, — сказал старик, присаживаясь напротив. — Утешать словами такое горе — дело напрасное, да и не мне чета утешать в подобной беде. Пришёл я лишь рассказать тебе одну историю, слышанную мною ещё в семинарии, а ты уж сам рассуди, нужна ли она тебе.

И, не дожидаясь ответа, отец Николай заговорил тихо и неспешно:

— Был в древности великий святитель, Иоанн, прозванный за красноречие своё Златоустом. Всю жизнь свою отдал он служению Церкви и народу, обличал неправду сильных мира сего, не жалел живота своего ради истины — и за то претерпел гонения, был оклеветан, лишён сана и отправлен в дальнюю ссылку, в самые суровые, дикие края, какие только можно было сыскать в ту пору. Шёл он туда пешком, в жестокий зной, больной уже и немощный годами, и стража, приставленная к нему, не щадила его, торопя в пути сверх сил его. Так дошёл он до города Команы, где, обессилев вконец, не мог уже идти далее и, приобщившись Святых Таин в последний раз, приготовился к смерти.

Старик замолчал на мгновение, и в тишине этой слышно было, как за окном шумит ветер в кронах деревьев.

— И вот, — продолжал он, — умирая в этой глуши, вдали от всего, что было дорого ему в жизни, лишённый сана, оклеветанный, гонимый до последнего часа своего, — не возроптал он на Промысел Божий, не вопросил с горечью, за что послано ему такое множество страданий. Последними словами его, Фёдор, были три слова, которые с тех пор помнит вся Церковь: «Слава Богу за всё».

Фёдор Игнатьевич поднял на гостя глаза, в которых блеснуло что-то похожее на недоумение, смешанное с болью.

— Как же так, отче, — проговорил он глухо, — за что же славить, когда отнято самое дорогое?

— А вот за то самое и славить, — отвечал старик кротко, — что было оно у тебя, Фёдор, дорогое это. Не всякому в этой жизни доводится узнать такую любовь, какая была у тебя с Верой Николаевной, — иные весь век свой проживают, не изведав и малой доли того счастья, что было дано вам тридцать лет. Ты ропщешь на судьбу за отнятое, а Златоуст благодарил Бога, теряя всё, до самой жизни своей включительно, — потому что видел в этом не наказание, но путь, которым ведёт Господь всякую душу к Себе, сколь бы тёмным ни казался этот путь идущему по нему.

Он поднялся, чтобы уходить, и уже у двери прибавил тихо:

— Ты вот ульи забросил, слыхал я. А пчела, Фёдор, тварь Божия премудрая: пережив зиму, ужасную с виду, безжизненную, она не ропщет на холод, но по весне снова принимается за труд свой, как будто и не было той зимы вовсе. Не пора ли и тебе съездить туда, вспомнить, что не только скорбь свою имеешь ты в наследство от жены, но и радость всех тех лет, что прожиты были вместе.

Долго после ухода священника сидел Фёдор Игнатьевич в потёмках, вспоминая услышанное, и что-то в глубине измученной души его, доселе твёрдо запертой на замок отчаяния, начало понемногу оттаивать, подобно тому как оттаивает по весне закованная в лёд река.

На следующее же воскресенье, впервые за долгие месяцы, поехал он на пасеку. Ульи стояли те же, что и прежде, лишь запущенные, тронутые сыростью, — но, приблизившись к одному из них, услышал он знакомое, ровное гудение: жизнь внутри не угасла, лишь ждала хозяйской заботы. Он опустился на старую скамью под яблоней, ту самую, где сиживал некогда с женой, и, глядя на вечернее небо, тихо, едва слышно самому себе, произнёс слова, услышанные от отца Николая:

— Слава Богу за всё.

И не было в словах этих прежней горечи — была в них лишь усталая, выстраданная благодарность человека, познавшего, что скорбь и любовь неразделимы в этой жизни, и что помнить об утраченном счастье можно не только с болью, но и с тихим светом признательности за то, что оно вообще было ему дано.

С той поры Фёдор Игнатьевич снова принялся за ульи, снова открывал магазин с прежним, хотя и притихшим, вниманием к людям. И соседи, замечая перемену в нём, дивились, сколь много может значить для человека одно услышанное вовремя слово, способное обратить самое чёрное отчаяние в тихое, немятежное упование на Промысел Божий.