Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Матронушкин мальчик

Смотрю я в который раз на огромную очередь, которая ежедневно выстраивается к святым мощам блаженной Матроны, и невольно думаю: это же скольким людям она помогла, что стоят сейчас с букетами роз и гвоздик, придя сюда специально, чтобы поблагодарить её. И скольким поможет ещё? То знает лишь Бог, да она. Вот только одна, может, из сотен, а то и миллионов — история. ...Ольга с мужем очень хотели второго ребенка. Немало причин было для этого. Но главная — чтобы сын не вырос у них безнадёжно испорченным, уделаемым одному лишь ему ласками и вниманием, эгоистом. Как это нередко случается в однодетных семьях. Тем более, что жилищные условия и заработок обоих супругов вполне соответствовали такому желанию. Помня, как тяжело далось ей рождение первенца, Ольга первым делом направилась к гинекологу. Это была одна из самых близких её подруг. Поэтому осмотрела она её очень тщательно, с каждым анализом всё больше и больше хмурясь. И, наконец, сделав УЗИ, прямо сказала: — Прости, подруга, но на этот раз у тебя ничего не выйдет! — А что, если как-нибудь подлечиться? Пройти пусть самые болезненные и дорогостоящие процедуры? — принялась упрашивать Ольга подругу. Но та была непреклонна: — У тебя такие проблемы, что оставьте всякую надежду. С такими ты не родишь — никогда! Выплакавшись в коридоре, Ольга оставила в поликлинике всякую надежду и пошла в храм, где за свечным ящиком работала вторая её близкая подруга — Мария. Эта, в отличие от первой — всегда грубоватой и резкой — как никто другой могла утешать. А Ольга как раз нуждалась сейчас в утешении. Да ещё в совете, как рассказать обо всём мужу. Ведь он просто светился, когда они заводили речь о втором ребенке. Ни разу не перебив, Мария внимательно выслушала Ольгу. Вытерла ей платочком мокрые от новых слёз глаза, после этого — свои. И — как умела делать только она, с сочувствием улыбнулась: — Ну что мне тебе, родная, сказать? Могу только на собственном опыте посоветовать. А проблем у самой — взять хотя бы страдающего запоями и воровством из квартиры денег мужа, да своего, уже совсем взрослого, сына — не счесть! Смирись, то есть, как говорит наш батюшка, «отпусти всю эту проблему». Во всём положился на Бога и молись. Молись сама, молись с мужем. Почаще приобщай к этому сына — молитвы детей такого раннего возраста особенно быстро слышит Господь. И, конечно же, прибегай к надёжной и скорой помощи всех святых. Смутилась поначалу от таких слов — снова ощутившая себя самой беспомощной и несчастной в мире — Ольга. Хотя, если разобраться, ничего другого она и не ожидала услышать от Марии. Тем более где — в храме! Но немного веры было и у неё самой. Всё-таки, хоть и не часто, особенно уступая настойчивым советам Марии, она заходила в храм. Иногда даже выстаивала всю службу. Исповедовалась. Причащалась. И тут решила смириться. «Хватит, значит, нам и одного ребенка. Слава Тебе, Господи, что хоть он у нас есть!» — подумала она. Дома всё без утайки рассказала мужу. Тот, конечно, расстроился. От молитвы, как и раньше от хождения в храм, решительно отказался. Первенец тоже предпочитал молитвам — свои детские игры. И поэтому она вынуждена была молиться одна. Поначалу редко, помалу. Потом всё чаще и дольше. И вот однажды, после одной из таких молитв, присела на минутку в кресло. Потянулась... Расслабилась... И вдруг — увидела перед собой женщину. Маленькую ростом. В белой косынке. — А у тебя будет ребенок! — радостно сообщила она и исчезла... Ольга открыла глаза. Или... она не закрывала их?.. Она так и не поняла: наяву это было или приснилось. Но только после этого стала к себе прислушиваться. Трудным это оказалось делом, настолько всё у неё было нарушено. Но всё же, в конце концов, она набралась храбрости и позвонила первой подруге, сказав, что у неё, кажется, есть приятная новость... — Перезвоню позже! — как всегда грубовато ответила та. — У меня сейчас сложная процедура. Так она всегда называла аборты... Ольга зябко поёжилась и с недоумением покачала головой: надо же, Бог кому-то без всяких проблем посылает детей, а они так легко и неразумно отказываются от этого величайшего дара. Мария, насколько помнится, не раз говорила, что аборт — это смертный грех, который равносилен убийству. Не случайно многие взрослые женщины, причём не только, как почему-то можно считаться, одни бедные неопытные девчонки, после этого уже не могут родить, даже когда сами больше всего на свете вдруг пожелают этого. Больше того — нередко тяжело, вплоть до самых неизлечимых болезней, они неожиданно заболевают. Одна за другой ни с того ни с сего вдруг наваливаются на них ещё большие, чем это было бы от рождения ребенка, жизненные тяготы. И как правило — исключения крайне редки! — после первого же аборта рушатся, казалось бы, даже самые несокрушимо-твёрдые семьи... Подруга-гинеколог не обманула. И действительно, перезвонила через четверть часа. Она словно почувствовала, что это за приятная новость. И сразу, словно отрезала: — Я же тебе говорила, что это для тебя невозможно! Но всё же согласилась принять подругу. Положила её на кушетку. Включила аппарат. И, водя по животу скользкой пластиной, ворчала: — Зря только время теряем. И ты, и я. У меня и так сегодня три сложных процедуры. Весь день осмотры. А тут... тут... — Что-что? — слегка приподнимая голову, заволновалась Ольга. — Постой... погоди... Кажется, что-то есть... — неуверенно пробормотала гинеколог. — Да есть... есть крохотулька! Ольга была, как говорится, на седьмом небе от счастья. Но первая подруга быстро охладила её радость. — Но это ещё ничего не значит, — предупредила она. — С твоими проблемами вполне вероятно, и даже наверняка, может быть выкидыш! Так, с ложкой дёгтя в бочке мёда, Ольга вернулась домой. Позвонила Марии. Та обрадовалась так, словно это была её личная радость. — Сходи в храм! Закажи благодарственный молебен! Исповедайся! Причастись! — сразу же принялась уговаривать она подругу. — Ага! Ага! Конечно! — соглашалась Ольга. Но... Прошла неделя... Другая... И когда ей вновь и вновь звонила Мария, она виновато отвечала: — Схожу-схожу! Я всё обязательно сделаю! Но опять находилась масса других дел. Как ей казалось, более нужных и важных для будущего ребенка. И вдруг, через месяц, она позвонила Марии сама: — Машенька, помолись! — услышала в трубке вторая подруга срывающийся на плач голос. — Кажется, гинеколог была права. У меня ни с того ни с сего — очень плохие анализы... — А я тебе что говорила? — с несвойственной ей резкостью оборвала подругу Мария. — Немедленно в храм! А потом — помнишь, ты мне рассказывала, что тебе матушка в белой косынке являлась? Поезжайте вместе с мужем — у вас же машина есть! — к святой Матроне! Это в Москве, совсем недалеко от Таганки. В храм Ольга, конечно, сходила. Отстояла всю литургию в ближайшее же утро. Долго и слезно исповедовалась батюшке. Затем — причастилась. Что же касается посещения вместе с мужем Покровского монастыря, где находятся святые мощи блаженной Матроны, то у него как нарочно все ближайшие дни были заняты неотложной работой. Пришлось ей ехать из подмосковного города в столицу самой. Выехала самым ранним автобусом. Приехала, что называется, ни свет ни заря. Нашла монастырь. И — глазам своим не поверила. Такая к нему была очередь!.. Но ничего, выстояла. Перетерпела. Хотя порой мысли о том, что это может принести вред с таким трудом вынашиваемому ребенку, донимали так, что она готова была выскочить из, как казалось ей, бесконечно медленно двигавшейся очереди и бежать, бежать... Но каждый раз словно что-то останавливало её. Или кто-то?.. То мгновение, которое она провела, целуя стекло, под которым покоились святые мощи блаженной Матроны, она почти не запомнила. Только быстро-быстро — стоявший рядом охранник нетерпеливо торопил проходивших, чтобы успели сегодня пройти все — шепнула ей, почему-то как старой знакомой: — Матушка! Родная! Помоги мне доносить и родить ребенка! И надо же! Ведь после этого — и доносила. И родила! Светленького такого, крепкого. Почти 5 кг! — как с гордостью сообщал, обзванивая друзей и даже малознакомых людей, муж. Первая подруга, сославшись на массу дел, так и не пришла к Ольге, когда та вернулась из родильного дома. Казалось, она так и не поверила, что произошло такое чудо. А Мария, примчавшись, как только увидела ребенка, так сразу и ахнула: — Какой славненький! Да другого и не могло быть. Ведь это же: «Матронушкин мальчик!» Услыхав незнакомое имя, муж насторожился и хмуро спросил, а кто это, собственно говоря, такая Матрона? Ольга с Марией, которая на этот раз от радости то и дело перебивала её, рассказали ему всё как есть. И как оно было. ...Спустя два-три месяца, когда младенца можно было везти в неблизкий ещё для него путь, они всей семьёй поехали в Москву на машине. И на этот раз стояли в очереди вчетвером — Ольга с грудным мальчиком на руках, муж с огромным букетом красных роз и между ними старший — хотя тоже ещё не вышел из семилетнего, так называемого в народе, ангельского возраста, сын. Стояли совсем недолго. Потому что с детьми к блаженной Матроне пропускали без очереди. Они были к ней (а, значит, и к Богу!) словно самые лучшие и надёжные пропуска!

1 просмотров • 3 дня назад

Чудеса веры

12:20

Как Олежка бросил курить

КАК ОЛЕЖКА БРОСИЛ КУРИТЬ Этот рассказ я включил в данную книгу, несмотря на то, что он касается только курения. Но уж если это помогло бросить курить моему другу — подумалось мне — то почему бы и наркозависимым людям не рассказать об этом? Моего давнего друга все почему-то зовут — Олежка. Несмотря на то, что он служит в храме алтарником, что у него уже немало седины в короткой, аккуратно постриженной бороде. И вообще — недавно справил пятидесятилетие. Наверное, называют так, потому что все не просто уважают, а очень любят его: необычайно доброго, мягкого, безотказного человека. И очень открытого. И, тем не менее, мало кто знает, что недавно был у него ещё один юбилей. О котором он рассказал мне по секрету. И который, прости меня, Олежка, я вынужден теперь рассказать всем! Потому что он касается очень многих, борющихся со своими пагубными привычками людей. Особенно тех, кто курит. И среди них, в первую очередь — кто очень хочет, но не может бросить курить... Итак, пять лет назад (разве это не юбилей?), несколько раз тщетно выкуривавший последнюю в жизни сигарету и уже через несколько дней бравший новую, Олежка отправился в паломническую поездку. Они давно уже мечтали с женой побывать в Дивеево. И вот, наконец-то, мечта их осуществилась! — Олежка, — видя, что супруг рассовывает по карманам тёплой кожаной куртки несколько пачек сигарет, простонала его жена. — Ну, ты хоть бы в Дивеево не брал их с собою! Олежка виновато посмотрел на неё и беспомощно пожал плечами: — Зачем лицемерить? — спросил он. — Всё равно ведь я там не выдержу и, если они кончатся, зайду в магазин. А в Дивеево покупать сигареты как-то стыдно... Нет — лучше уж я возьму их с собой. И там, где-нибудь в сторонке, так, чтобы меня никто не мог видеть, буду потихоньку выкуривать. — Ох, ну что мне с таким тобой делать! — вздохнула жена. — Давай тогда хоть помолимся батюшке Серафиму, чтобы он помог тебе, и эти твои пачки стали — последними! — Помолиться, конечно, можно, — как всегда безропотно согласился Олежка. Хотя по его глазам прекрасно было видно, что в таком запущенном случае уже никакая молитва не поможет. Тот, кто курил долго и много, вполне может понять это, потому что прекрасно знает, что нет на свете более трудного дела, чем бросить курить. Они помолились преподобному Серафиму Саровскому, добавив к молитвам о путешествующих из молитвослова своими словами то, о чём говорила жена. Выйдя из дома на улицу и увидев, что там, кажется, вовсю начинается весна, вернулись, переоделись в более лёгкую одежду. Сели в свою повидавшую виды «Ниву». И отправились в путь. Через полчаса управлявший машиной Олежка до хруста потянулся, привычно полез в карман светлой весенней куртки и охнул. — Что случилось? Опять радикулит? — встревожилась жена. — Может, пока не поздно, вернёмся? — Да нет! — сказал Олежка. — Кажется, я сигареты дома забыл... Ну да, точно: в зимней куртке. И как нарочно, курить так хочется!.. — А может, тебе только кажется, что хочется, а на самом деле уже и не хочется вовсе? — уповая на быстрое чудо, с надеждой спросила жена. — Ну да, много ты понимаешь! — возразил Олежка и, успокаивая себя, сказал: — Ничего, как только на трассе появится магазин, я их там куплю! Но не тут-то было! Ближайший магазин оказался закрытым на переучёт. В следующем тех сигарет, которые курил Олежка (от всех других у него сразу начинался кашель), не оказалось. Но надеждам жены, что такие чудеса продолжатся до самого Дивеево, где её супруг — уж это она знала точно! — не осмелится покупать сигареты, так и не суждено было осуществиться. Олежка, который терпеть не мог проехать даже лишних сто метров и всегда сокращал дорогу, делая немалый крюк, заехал в лежавший в стороне от трассы город и вышел из большого магазина, довольно похлопывая себя по вызывающе оттопыренным карманам. Увидев недовольное лицо жены, он не стал сразу закуривать сигарету. Проявив небывалое терпение, выехал из города, дождался, пока жена дремотно закроет глаза. И, как никто другой, зная, что она любит в дороге поспать, выждав ещё немного, торопливо достал из пачки сигарету. Небрежно бросив початую пачку в бардачок, он с наслаждением сунул в рот сигарету, машинально опустил руку в правый карман и теперь уже ахнул. — Что? — быстро спросила у него жена. — Зажигалка... — с досадой сказал Олежка. — Я ведь её тоже в кожаной куртке оставил, а в магазине не догадался купить! Что-что, а с зажигалкой в первом же встречном магазине проблем уже не было. Наученный горьким опытом, Олежка на всякий случай купил ещё и спички. Уверенный, что теперь никто и ничто ему не помешает, он потерял последнее терпение и закурил, даже не дожидаясь, когда жена закроет глаза. И так курил каждые двадцать-тридцать минут, пока они не доехали до Дивеево. Точнее, не до самого Дивеево, а до первого источника перед ним. Здесь они взяли канистру и пошли к деревянным домикам-купальням. Олежка зашёл в купальню для мужчин. Его жена — в купальню для женщин. Холодно, страшно было раздеваться на далеко ещё не летнем воздухе, сходить по скользким ступеням и опускаться в тёмную ледяную воду. Да не по колени, или по пояс, а полностью — с головой! И три раза, с молитвой: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!» Первый раз казалось, что миллионы жгучих иголок впиваются во всё тело. Второй — от них остались уже тысячи. А после третьего раза вода, по молитвам преподобного Серафима, чудилась почти совсем уже тёплой, из которой даже не хотелось выходить. Но впереди были новые источники, само Дивеево с собором, в котором находились святые мощи преподобного старца, и нужно было торопиться. Что и сделал Олежка. Зато жена, как она ни спешила — вышла из своей купальни намного позднее его. Вышла и по вытянутому лицу мужа и куртке, которая почему-то была не на нём, а в его руках, сразу поняла, что у того опять что-то случилось. — Ну и что у тебя на этот раз? — спросила она и услышала в ответ унылое: — Да, понимаешь, куртка, когда я одевался, в воду упала. — С паспортом и правами?! — испугалась жена, не представляя, как они теперь поедут без документов. — Да нет! Они у меня в нагрудном кармане пиджака были, — успокоил её муж и печально вздохнул. — А вот сигареты — как назло, все до одной успели промокнуть... — Вот видишь! — сразу обрадовалась жена. — Это тебе сам батюшка Серафим помогает и хочет не мытьём, так катаньем помочь тебе бросить курить! Услышав это, Олежка неожиданно нахмурился. И на его лице появилась совершенно нехарактерная для него упрямая и — жена даже глазам своим не поверила — какая-то злобная усмешка. — Ничего! — с вызовом ответил он. — Одна пачка у меня всё равно в бардачке осталась! А как она кончится, знай — даже в Дивеево куплю! К счастью, это было только пустой угрозой. В Дивеево Олежка курил на удивление редко, старательно прячась от всех и экономя сигареты. Очевидно, в глубине души сознавал, что всё же не осмелится покупать новые в этом святом месте. Вместе с женой он с благоговением приложился к святым мощам преподобного Серафима. Наутро они исповедались. Причастились. В этот день Олежка, зная, что нельзя осквернять принятые в себя Тело и Кровь Христовы, вообще не выкурил ни одной сигареты. Но на следующий взялся за старое. И хотя отходил в сторонку гораздо реже, чем прежде, пачка сигарет становилась всё тоньше, тоньше. И вот в ней осталась последняя сигарета. Это было, когда они приехали на последний по счёту источник. Вышли с единственной оставшейся пустой пятилитровой бутылью. Снова какое-то злобное состояние овладело Олежкой. И он дошёл до того, что, наполнив бутыль водой, прямо на источнике взял эту сигарету и сунул себе в рот. — Ты что?! — испугалась жена. — Забыл, где находишься? — Почему? Помню! — сквозь зубы процедил он и добавил свою, обычно верную, но в этом случае ложную приговорку: — Зачем лицемерить? Забросив себе бутыль на плечо, он направился по тропинке на пригорок, где стояла машина. Одной рукой по-шофёрски умело достал из кармана зажигалку, чиркнул ею, поднёс к сигарете, зажигая её. И тут... Тщательно завинченная пробка бутыли вдруг открылась. Бутыль накренилась. И вода щедрым потоком полилась на замершего от неожиданности Олежку. Придя в себя, он резко изогнулся, чтобы защититься от неё. И тогда самая последняя капля, упав на сигарету, с шипением погасила её... Весь мокрый, словно прямо в одежде окунался в источник, Олежка был ошеломлён тем, что произошло, не меньше своей жены. Вернувшись к источнику, он снова наполнил до краёв бутыль. Несколько раз то открывал, то закрывал крышку, никак не в силах понять, как она могла открыться сама собой. Поставил бутыль в багажник. И первые пятьдесят километров дороги ехал молча. Лишь потом посмотрел в зеркальце на сидящую позади жену и спросил: — Что это ты такая грустная? Всё-таки из Дивеево едешь! Столько лет мечтала туда попасть! — А какой же мне ещё быть? — со вздохом отозвалась она. — Скоро магазин. Ты остановишься, купишь сигареты. И всё опять будет по-старому. А я так надеялась, что батюшка Серафим поможет тебе... Олежка ещё километров двадцать молчал. И вдруг, словно сам удивляясь этому, как-то не очень уверенно сказал: — А ты знаешь, меня что-то, кажется, вовсе и не тянет курить... — Хочешь меня успокоить? — печально усмехнулась жена и, увидев быстро приближавшийся продовольственный магазин, обречённо махнула рукой. — Ладно уж, останавливайся, покупай эти свои проклятые сигареты. — Да нет, — прислушавшись к себе, уже совершенно убеждённым тоном сказал Олежка: — Точно не хочу! И покупать их не буду! — Правда?!! Его жена, с трудом веря услышанному, всхлипнула и радостно сказала: — Слава Тебе, Господи! Спасибо тебе, батюшка Серафим! Услышав это, Олежка неожиданно резко стал разворачивать машину. — Что это с тобой? Ты куда?! — в испуге закричала жена. — Как куда? — удивился Олежка. — В Дивеево! Разве же так благодарят за такое?! И, не любивший делать крюк даже в сто метров, он повернул машину назад и в радостном нетерпении помчался в обратном направлении... Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

1 просмотров • 1 неделю назад

Как-то радостно и тепло

истории из жизни исцеление молитва семья чудеса

21:59

Лёшка-тюфяк

На послушании в паломнической трапезной Оптиной Пустыни пришлось мне как-то близко общаться с одной паломницей. Она приехала в монастырь на пару недель, как мы обычно говорим, потрудиться и помолиться. Хоть и была Татьяна значительно старше меня (лет около шестидесяти), но общались мы с удовольствием – приветливая, жизнерадостная, Таня оказалась глубоко верующим человеком и чутким, деликатным собеседником. Мы с ней сблизились, и она делилась со мной какими-то воспоминаниями, случаями из своего прошлого. Знаете, как бывает, когда случайный попутчик или сосед по краткому отпуску вдруг понравится, прильнёт душа к душе, и ты рассказываешь то, что, возможно, не стал бы рассказывать человеку из твоей постоянной, повседневной жизни… Было лето, и мы с Таней каждый день после послушания ходили на источник святого Пафнутия Боровского, любуясь Оптинскими соснами-великанами. Как-то раз впереди нас шла мама с двумя малышами: один постарше, другой помладше. Разница между ними была года в два, но старший вёл младшего за руку и опекал его. Таня задумчиво наблюдала за ними, а потом, вздохнув, сказала: – Старший-то – заботливый какой. Добрый. Прямо как мой Лёшка. Лёшка-тюфяк… – Тань, а кто такой Лёшка? И почему он тюфяк? И Таня рассказала мне эту историю, которую я и передаю вам, изменив, по её просьбе, имена героев. Произошла эта история лет пятнадцать назад – в середине девяностых годов. Таня жила в престижном районе, в прекрасной квартире, доставшейся ей в наследство от родителей (папа её был профессором, доктором медицины, а мама домохозяйкой). Родители умерли, и Таня осталась одна. Она не стала врачом, как мечтали её родители, но любила свою профессию ветеринара, много работала и особенно не скучала. У неё был пёсик Дик. Семья Лёши жила в квартире напротив, и жизнь их проходила на глазах Татьяны. Папа и мама занимались бизнесом, владели фирмой. В середине девяностых такие фирмы как грибы росли. Оба высокие, спортивные, подтянутые, деловые. И жизнь у них была такая же деловая. У обоих престижные машины, оба занимаются спортом, следят за собой. Круг друзей ограничен – такие же деловые современные люди, в основном партнёры по бизнесу. Ну, те, с кем дружить полезно. В общем, девизом этой семьи были слова «карьера, бизнес, успех». Да, они действительно были успешны… В семье росли два сына: старший Лёша и младший Дима. Дима хорошо учился, всё схватывал на лету, был спортивным, подтянутым, ловким – похожим на родителей. И по жизни шёл так же, как они: умел поладить с учителями, одноклассниками. Смекалистый, шустрый – в общем, успешный, весь в родителей. А вот старший Лёшка явно портил репутацию семьи: был ни то ни сё… Учился так себе. Биологию любил, а вот по русскому языку, скажем, тройки получал, всё никак не мог с запятыми управиться. Бывало, Димка его учит: так ты спиши диктант-то у соседа! А тот только улыбается. Медлительный, неспортивный, добродушный. Да вдобавок полноват – и непонятно, как такой мог родиться у спортивных Игоря и Ирины. Дома его звали «Лёшка-тюфяк». А иногда и просто: – Ну, что ты еле двигаешься, тюфяк ты этакий! Или: – Сын, ну почему ты такой тюфяк-то? Ты же в жизни так ничего не добьёшься! Не то чтобы они его не любили, но чувствовали какую-то досаду за своё неудавшееся чадо, переживали за его будущее. А Лёшка только молчит да улыбается, всё книжки читает. Ирина иногда в разговоре с соседкой жаловалась на своего старшего, так выпадавшего из семейного стиля. Другие дети как дети: спорт, развлечения, а этот… Правда, было у него одно увлечение: он любил с животными возиться, вечно собирал каких-то бездомных и больных кошек, каких-то драных псов, птиц каких-то полудохлых. – Тань, ну, ты сама знаешь, он же тебе их всё таскает, надоел уже, наверное, смертельно! Ну, так это и не увлечение, а издевательство одно над репутацией нашей семьи. Приедут в гости какие-нибудь важные люди, Дима уж не подведёт, спортивный, подтянутый, выходит из комнаты – поздоровается, улыбнётся. – Сын, ты куда? – На теннис, мамочка! Гости хвалят: – Какой сынок у вас замечательный, на вас похож! А тут из комнаты вываливается наш Тюфяк. Да ещё и с каким-нибудь плешивым котом в руках. У кота уши драные в зелёнке, и сам Тюфяк в зелёнке. Ни улыбнуться толком не может, ни поздороваться так приветливо, как Димка. Да ещё запнётся, как обычно, промямлит чего-то – ну, тюфяк тюфяком. – И этот ваш? Родной? Только и приходится, что краснеть за него. А Тане, наоборот, Лёша нравился больше Димы. Он действительно часто заходил к ней с очередным питомцем под мышкой. Иногда выгуливал Дика, когда Тане было некогда. Ей нравились его доброта, открытость, простодушие. Лёшка не разбирался в «нужности» и полезности окружающих, бегал в магазин для одинокой старушки, живущей этажом выше, здоровался одинаково и с консьержкой, и с крупным бизнесменом из соседнего подъезда… Дима, в отличие от него, со старушками и консьержками вообще не здоровался. Как почти не здоровался он и с ней, Таней, отделываясь лёгким кивком головы. «Подумаешь, ветеринарша», – иногда читалось в его светло-серых глазах. Зато с бизнесменом он свёл короткое знакомство и даже бегал для него за свежими газетами в соседний киоск. Таня пыталась защищать Лёшку и возражала Ирине, но та только досадливо отмахивалась: – Доброта… В жизни нужно быть жёстким, целеустремлённым, деловым, уметь оказаться в нужное время в нужном месте! Только так можно успеха добиться! А доброта в наше время не котируется! Тебе, Таня, хорошо о доброте рассуждать, когда у тебя папа был профессором! А мы с Игорем сами крутимся, всё своим трудом, весь бизнес… Так и не приходили соседки к согласию, оставаясь каждая при своём мнении. Хотя отношения у них были неплохие: видимо, и деловой Ирине иногда нужен был не просто «нужный» человек, а тот, с кем можно по душам поговорить. Годы шли, сыновья стали старшеклассниками. И тут репутация семьи вновь оказалась под угрозой: к удивлению родителей, у Лёшки появилась девушка. Леночка. Маленькая, худенькая, застенчивая, одетая в обноски. Ирина всё разузнала про неё и потом жаловалась Татьяне: девочка эта была из неблагополучной семьи. Отца нет, мать то ли уборщица, то ли посудомойка – в общем, ужас тихий! Ещё младший брат больной, инвалид какой-то. Наследственность явно нездоровая, уже не говоря про маму-поломойку. – Тань, Тюфяк-то наш влюбился! Впервые с Димочкой поссорился. Димка ему всю правду сказал, где, дескать, ты откопал себе такую невесту, на какой помойке. А Лёшка ему так твёрдо отпор дал, что я даже удивилась. Ну, думаю, хоть характер начинает у парня прорисовываться наконец, да только повод-то неподходящий! Я ему, Тань, ничего не сказала, но сейчас всё думаю, как бы от этой Леночки отделаться. А то ведь всю жизнь парню испортит! Они теперь не расстаются. Он уж и в гости её приводил! Конечно, она посмотрела, как мы живём, теперь не отвяжется. Со свиным-то рылом да в калашный ряд! Таня тоже познакомилась с Леночкой: Лёшка привёл её в гости. И Тане девочка понравилась: тактичная, добрая, мягкая. Одета скромно, но аккуратно. А Лёша смотрел на девушку с такой нежностью, так опекал её, что у Татьяны дрогнуло сердце. И она подумала: «Деточки вы мои, оба такие чистые, такие добрые… Как же вы будете дальше-то? Да сохрани же вас Господь от злых людей и ударов судьбы!» После окончания школы Лёшка поступал в медицинский, сдал хорошо все экзамены, но вот русский завалил и пошёл в армию. А год спустя Димка благополучно поступил в университет на экономическую специальность. Так что и тут он оказался успешнее старшего брата. Лёша первое время писал Тане письма, потом письма стали короче. Он очень переживал за Леночку, по его словам, она перестала писать ему. Таня расстроилась и попыталась найти Лену. Спрашивала и у Ирины, но та только отмахивалась: – Пропала и пропала! И прекрасно! Она себе другого жениха нашла, побогаче да поуспешнее нашего Тюфяка. Я его предупреждала насчёт этой Леночки, а вот теперь пускай сам убедится. Письма прекратились. И когда Лёшка вернулся из армии, Таня с трудом его узнала. Больше не было юношеской полноватости, он стал подтянутым, крепким, вот только на висках появилась седина. И взгляд стал другим – не было прежнего простодушного Лёшки, а был какой-то новый, чужой, пока непонятный. Как ни расспрашивала его Таня о службе, но он отмалчивался, поняла только, что пришлось Лёшке несладко. Может, заступался за кого? Может, били? Про Леночку сказал, что не дождалась, вышла замуж, и больше ни слова: ни осуждения, ни жалоб. Он вообще стал немногословен. И теперь прозвище «Тюфяк» совсем не подходило ему. Мало того, Лёшка начал пить, и сердце Тани болело за своего любимца. Родители отселили его на окраину города в комнату коммуналки, оставшуюся после смерти бездетной дальней родственницы. Таня потеряла его из виду, и очень переживала за него. Спросила у Димы, но младший брат только и сказал: – Тюфяк-то? Ну, он у нас теперь алкаш и, можно сказать, бомж! Где работает? То ли санитаром в морге, то ли медбратом в психушке. Между тем жизнь в семье соседей мало-помалу перестала быть успешной. Ирина как-то резко сдала и стала выглядеть на свой возраст – пятьдесят лет с хвостиком. Видимо, это не устраивало Игоря. Не соответствовало, так сказать, семейному стилю. И он бросил стареющую жену и переехал к молодой и красивой женщине. Теперь уже с ней он занимался спортом, ездил отдыхать, и когда шёл рука об руку по пляжу, на него по-прежнему все оборачивались, любуясь его стройной и молодой спутницей и наверняка завидуя его успеху. Он оставил квартиру Ирине и сыновьям, но к фирме, которую они создавали вместе, бывшая жена каким-то образом больше не имела никакого отношения. Жизнь её в одночасье изменилась. Больше не с кем было ходить на теннис и в плавательный бассейн. Денег не было и на прежнюю жизнь – на те продукты, которые она привыкла покупать, на ту косметику, которой привыкла пользоваться. Мало того, на работу по специальности её не брали – кому нужна без пяти минут пенсионерка, когда молодых целая очередь. Куда-то враз пропали все бывшие друзья – «нужные» люди. Дима, окончив институт, уже работал. Он и здесь оказался не промах – устроился на выгодное и перспективное место. Но делиться с матерью своими доходами не спешил. Он вообще перестал обращать на мать внимание и, приходя домой, закрывался в своей комнате. С отцом, в отличие от Лёшки, он общаться не перестал и регулярно навещал его и молодую жену. Сидел с ними вместе за семейным столом, обедали, весело шутили. И отец, прощаясь, обычно давал любимому сыну денег. Ирина заболела, исхудала. Может, от переживаний, а может, давно в ней сидела эта опухоль. Её положили в онкологию, но вскоре выписали. Таня пришла навестить соседку и сразу поняла, что отпустили её домой – умирать. Узнав о болезни матери, приехал Лёшка. Оказалось, что он действительно работает санитаром на «скорой помощи». Ирина слегла, и Лёша стал ухаживать за матерью: стирал, убирал, готовил, ставил уколы, подавал судно. Нашёл пожилую медсестру, которая приходила, когда он был на смене, и платил ей. Зашёл к Тане поздороваться, и она, увидев его какие-то потухшие глаза, тревожно спросила: – Лёшенька, ты выпиваешь? – Было дело, тёть Тань… Пил пару месяцев. Потом работать устроился – на «скорую помощь». А теперь и совсем не до выпивки – я нужен маме. Дима в уходе за матерью не участвовал: брезговал. В комнату к ней почти не заходил и демонстративно прыскал в коридоре у её двери дезодорантом. У него появилась девушка с ростом и фигурой модели и высоким капризным голосом. Знакомиться с Ириной она не стала, появляясь у Димы, сразу же проходила в его в комнату, громко включала музыку. Таня заходила к Ирине, иногда оставалась подежурить у больной, когда Лёша уходил на смену, а медсестры по какой-то причине не было или она опаздывала. Как-то Татьяне пришлось остаться с Ириной в очередной раз. Лёша торопился на смену, и Таня с удивлением отметила его ожившие глаза. Он выглядел странным, очень взволнованным. На её тревожный вопросительный взгляд ответил: – Потом, потом, тёть Тань – опаздываю! Когда он убежал, перепрыгивая по-мальчишески через несколько ступенек, Таня подсела к Ирине, и та, кусая губы и с трудом сдерживая слёзы, рассказала о том, как это она сама своими руками разлучила влюблённых, прибегнув к обману. Леночка совсем и не вышла замуж, её мама поменяла квартиру на другую, меньшей площади, в отдалённом районе, чтобы заплатить за лечение Леночкиного брата. Лёшку как раз должны были перевести на новое место службы, и девушка очень боялась, что с новыми адресами они потеряются. Пришла к Ирине. И та пустила в ход всё своё красноречие. Убедила девчушку, что Лёша её больше не любит и собирается жениться на другой девушке, богатой и образованной, с которой, по легенде Ирины, он познакомился во время увольнения. А ей, Лене, всё никак не может решиться написать об этом, потому что жалеет. – Понимаешь, Тань, я ей сказала: «Если ты его любишь, то должна отпустить и не надоедать письмами, не мешать его счастью!» Она помолчала, а потом так головой кивнула и ушла. Я смотрю ей вслед, на её спинку тоненькую, голову опущенную – и так мне её жалко! Но думаю: я мать, я должна сына защитить. Не пара она Лёшке, не пара! И так тюфяк, а с ней совсем пропадёт! А от чего я его защищала-то?! Я теперь понимаю, Таня, что она его правда любила… Потому что его счастье для неё было важнее собственных страданий. Вот, Тань, что я сделала. Своими руками. Танечка, ну почему я поняла это только сейчас? Где он этот успех, за которым я гналась всю свою жизнь? Это же мираж, Танечка! Мираж… Пустыня и верблюды… И Игорь сейчас где-то там – в пустыне, за миражами гоняется… Я и Димку учила быть таким, каким он стал. Думаешь, я его осуждаю за то, что ко мне не заходит? Что перед отцовским кошельком заискивает? Нет… Ведь это я его таким воспитала! За что же мне его теперь осуждать… Что воспитала – то и получила… Слава Богу, что Лёшка вырос другим! А сколько я его ругала, сколько ворчала… Тюфяком звала… Как мне больно, Таня! – Сейчас, Ирина, сейчас – укол поставлю… – Нет, Танечка, это моя душа болит. Я теперь знаю, как она болит… Я сегодня всё рассказала Лёше. Призналась, что обманула и его, и Леночку. Думаю теперь: не простит мне сынок этого, не простит. Бросит он меня после моих признаний. Ведь я своими руками его любовь разрушила… Ну что ж, думаю, если не простит, значит, так тому и быть. Заслужила я это наказание. Танечка, я так боюсь: Лёшка, он не вернётся. Ирина заплакала. И долго ещё сидела Таня у её постели, долго говорили они, пока после укола обессиленная больная не задремала, откинувшись на подушки. Пришла сиделка. Объяснила, что опоздала из-за болезни мужа. И завтра ей тоже нужно уйти пораньше, не сможет она дождаться Алексея. Таня обещала прийти с утра, подежурить до прихода Лёши. Ночью спала плохо. Переживала: сможет ли Лёшка простить, вернётся ли вообще, не бросит ли мать на произвол судьбы? Утром наспех умылась, есть не хотелось – аппетита никакого не было. Взяла с собой книгу – почитать больной, чтобы отвлечь её как-то от переживаний. Дверь в соседскую квартиру была открыта, Таня вошла и замерла в коридоре. Лёшка был уже дома: видимо, зашёл как раз перед ней. Она затаила дыхание и стала молиться про себя, прислушиваясь. Ирина плакала: – Прости меня, сыночек, пожалуйста! Может, ты сможешь меня простить? Если не сможешь – я тебя пойму… Но может, ты всё-таки сможешь? Ну пожалуйста! Я сделала так много ошибок в своей жизни – теперь я это понимаю… Я высмеивала твою мягкость, я тебя тюфяком звала всю дорогу… Пыталась научить тебя быть жёстким, напористым. Думала, что иначе ты пропадёшь в этой жизни… И никогда не добьёшься успеха… Я Леночку обманула. А она страдала. И ты страдал. Но я хотела, как лучше… Я – твоя мама… И я всегда любила тебя и всегда буду любить. Всегда буду любить тебя, сыночек! Ты молчишь? Наверное, ты не простишь… Я заслужила это твоё молчание. Ты иди, сыночек, иди, ничего, я понимаю, что такое не прощается. Повисла тишина. И Таня напряглась в ожидании – сейчас Лёшка выйдет из комнаты и уйдёт. Уйдёт навсегда и оставит мать одну. Таня прижала руки к горящим щекам и вдруг услышала: – Мам, ну что ты?! Куда я пойду?! Я тебя никогда не брошу! Знаешь, я всегда знал, что ты любишь меня. Но иногда, иногда мне казалось, что я не заслуживаю твоей любви, что я недостаточно хорош для того, чтобы меня любили… Я прогонял эти мысли… Я знал, что на самом деле ты любишь меня… Но хорошо, что ты сказала мне об этом сама! Мам… Мамочка! Я так долго ждал от тебя этих слов! Наступило молчание. Таня почувствовала, что ноги плохо держат её и тихонько сползла по стенке коридора. Потом почувствовала, как поднимают её крепкие руки Лёшки, и обнаружила себя в кресле рядом с кроватью Ирины. – Тёть Тань, милая моя, ну что с тобой?! Сейчас я тебе корвалола накапаю! Не нужно корвалола? А почему ты плачешь? От радости?! Да, у нас с мамой сегодня радость! Праздник у нас сегодня! И знаешь, тёть Тань, сегодня я привезу к нам Леночку – помнишь Леночку? Я её нашёл ночью, вся «Скорая помощь» мне помогала! По телефону час говорили! Поможешь мне, тёть Тань, стол накрыть, ладно? Таня закончила свою историю и – не удержавшись – всхлипнула. Я тоже с трудом сдерживала слёзы. – Танечка, а сейчас ты с Лёшкой и Леночкой общаешься? – Так как же не общаться-то – они меня сюда и привезли на своей машине. Вот приедут в Оптину в выходные – я тебя и познакомлю с ними. Два сынишки у них растут. Да… За пятнадцать лет много воды утекло… Только Лёшка теперь уже не Лёшка, а Алексей Игоревич – уважаемый врач, хирург. Автор: Рожнева Ольга Ссылка на источник: https://azbyka.ru/fiction/optinskie-dnevniki/

1 просмотров • 3 недели назад

Как-то радостно и тепло

дети испытания истории из жизни мама семья сын христианская любовь

7:55

Заблудшая дочь

На протяжении десяти лет я состояла в секте т.н. «свидетелей Иеговы». Моя мама, ныне почившая р.Б. Иоанна, умоляла меня одуматься, просила оставить заблудшую жизнь и обратиться на путь истины. Тогда эти слова меня раздражали, более того, вызывали у меня большой протест, из-за чего я много раз ссорилась с мамой и с близкими мне людьми. Когда мама отошла ко Господу (как я тогда говорила, «умерла»), моя семья похоронила её по православной традиции: пригласили священника, отпели, в общем, всё, как положено. Когда маму начали отпевать, я вышла и не слушала никаких молитв и никакой проповеди, поскольку тогда всё это я считала излишним и неправильным. После похорон матери я чувствовала себя неважно: были сильные головные боли, высокое давление и нарушение равновесия. Меня отвезли в больницу, сделали анализы, томографию. По всем результатам направили в онкологическое отделение. Мне поставили диагноз — рак сердечной мышцы. Этот диагноз требует множественных обследований, анализов, чтобы определить, какие органы поражены и какого рода лечение стоит пройти. До отъезда на обследование и лечение в Турцию я поехала в город Толочин, где прошла большая часть моего детства и откуда была родом моя мама. Я хотела просто посетить мой родной город. Город, где в детстве мы с мамой и родными вместе гуляли, веселились, пели, где прошли мои самые яркие дни детства и юности. Время от времени я всегда посещала Толочин, но после смерти мамы, и с таким тяжелым диагнозом, мне хотелось «на прощанье» прогуляться по сокровенным сердцу улицам. Так оно и было. Я гуляла, вспоминала каждые шаги, пройденные в детстве по этим красивым улочкам. Я плакала. По дороге я прошла Свято-Покровский монастырь. Вспомнила, как мама два года назад заходила в монастырь поставить свечи, как она умоляла меня просто зайти внутрь вместе с ней, а я противилась и, в конце концов, железно заявила, что подожду у ворот. Не забуду её глаза, наполненные слезами, её, брошенную и оставленную мною... На этот раз я зашла во двор, прошла по тропинке, по которой тогда шла моя мама. Я оглядывалась назад, смотрела по сторонам, думала, что просто зайду, посмотрю места, связанные с воспоминаниями о маме, обойду церковь и об этом не скажу своим «братьям и сестрам» по секте. Так оно и было. Я зашла во двор, прошла по двору и услышала красивое, очень красивое пение. Не на русском, а на каком-то непонятном мне языке. Пение это было настолько наполнено печальными звуками, нотами, какими-то, я бы сказала, таинственными голосами, что я непроизвольно зашла внутрь храма. Я слушала пение и хотела плакать навзрыд. Узнала, что приехали грузины и привезли какую-то большую икону, которая стояла в центре храма. Они и исполняли на грузинском языке песнопения. Один из прихожан подошел ко мне и сказал: «Чего вы стоите? Идите смотреть фильм о мама Габриэли. Из Грузии привезли киноленту, у нас будут показывать». Из интереса и желания ещё послушать грузинские «песни» я пошла вслед за этим прихожанином. Спустились в зал, где уже шел фильм «Диадема Старца». Я была совсем не согласна с содержанием фильма, но меня не отпускала какая-то сила. Да и песни грузинские хотела послушать. Когда фильм закончился, грузины раздали всем иконы и фотографии того самого «мама Габриэли», о котором был фильм. На выходе протянули мне икону, но я её не взяла, быстрыми шагами пошла к лестнице и поспешно направилась к выходу. Скоро я полетела в Турцию на обследование. Меня положили в онкологический диспансер, сделали все анализы, провели всевозможные обследования. Анализы показали нарушение формулы крови. Меня оставили на лечение, ставили капельницы, вводили много лекарств. Через девять дней в одну из ночей мне приснился сон. В палату, где я лежала, заходит моя мама и приглашает туда ещё кого-то. В палату вошёл священник в старом одеянии, худой, с белой бородой, с посохом в руках и с невероятно добрыми глазами. - Она? - спросил священник-незнакомец у моей мамы. - Да, она,- грустно ответила мама. - А я ведь её знаю! - убежденно, четко произнёс священник. Он посмотрел на меня, улыбнулся, руками осенил меня крестом, потом что-то сказал на ухо моей маме. Они оба заулыбались и вышли из палаты. Я во весь голос стала звать маму. Меня в этот момент разбудила медсестра. Через несколько часов зашёл врач с папкой в руках. Он что-то объяснял переводчице, которая долго и внимательно слушала его. Переводчица сообщила: «Лена, доктор говорит, что ты здорова. У тебя нет никакой опухоли, все чисто, и анализы у тебя в норме». Я потеряла дар речи. Несколько раз переводчица по моей просьбе переспрашивала и уточняла у врача, на самом ли деле всё хорошо. С каждым вопросом я видела улыбающегося доктора, который радостно повторял переводчице одни и те же слова. Одни и те же предложения. А переводчица с радостью переводила мне: «Всё очень хорошо, никакой опухоли у тебя нет, анализы очень быстро исправились. Всё в норме. Всё, как положено. Ты совершенно здорова». Счастливее меня не было человека. А самое непредсказуемое ждало впереди. Начав собирать свои вещи, я открыла свою сумку и замерла от удивления. В сумке лежала икона того самого «мама Габриели», о котором показывали фильм. Икона, которую грузины дарили всем после кинопоказа. И от которой я отказалась и не взяла! Я держала в руках икону и не могла поверить, как она оказалась в моей сумке. В какой-то момент, внимательно разглядывая икону, я затаила дыхание, поняв, что изображенный на иконе человек и тот незнакомый священник, которого я видела во сне заходящим вместе с моей мамой ко мне в палату, - один и тот же человек. В руках я держала икону старца Гавриила. Я заплакала навзрыд. Во мне что-то произошло, что-то перевернулось. Я непроизвольно перекрестилась, обняла образ старца и так долго сидела на больничной койке. Скоро я вернулась на Родину, где обратилась в Православие, точнее, вернулась словно заблудшая дочь. По молитвам и прямым вмешательством «мама Габриэли» - великого святого наших времён архимандрита Гавриила (Ургебадзе). Богу нашему слава! Елена Сенкевич

1 просмотров • 1 месяц назад

Врачебные истории

врачебные истории дедушка за пределами логики исцеление мама семья чудеса

9:30

Любовь, которая воскрешает

В маленьком домике на окраине села казалось, что время остановилось. Светлана сидела у кровати своего мужа Ивана, который безжизненно лежал под белой простыней. Ещё утром он был полон сил, энергии, крепости, а вечером… инфаркт. Врачи посоветовали мужаться. Надежды нет. Светлана не верила словам. Она не могла поверить в случившееся. Она не плакала, не кричала — она выла, будто её переехала машина, и от боли была в сознании, но вместе с тем чувствовала её. Иван — её опора, сила, поддержка, второе «Я». Добрый, светлый, отзывчивый. Помогавший всем нуждающимся. Неужели он должен был уйти так рано? Мысли путались, боль нарастала. Она понимала, что в этот момент должна молиться. Это единственное, в чём её дорогой любимый супруг сейчас нуждается. Слёзы, поминки, венки ему ни к чему. Она верующая не понаслышке, а уже много лет с Богом — делом, мыслями, сердцем. Светлана вспомнила, как муж часто повторял: — Делай добро, Светочка, и оно к тебе вернётся. Спеши творить хорошее и бросай его в воду. Пусть не знает твоя левая рука, что делает правая. Ничего с собой не возьмёшь. Твоё только то, что ты отдал, подарил, помог. Только где же эта справедливость сейчас? Где та награда за его добрые дела? Где долголетие, многолетие, благость, которые он так часто и много желал и делал для других? Почитал родителей. Да только за одну эту заповедь он должен был прожить не один век. Ведь на его попечении были отец и мать. И ко всем им он относился очень почтительно. Не гневался, не ворчал, не раздражался, когда более десяти лет с разницей в год ухаживал за обоими как за тяжелобольными. У обоих была деменция: у отца немного легче и дольше, у матери сильнее и короче. От отчаяния Светлана бросилась на колени перед старинной иконой Божьей Матери, висевшей в углу комнаты. Её губы шептали горячую, от сердца идущую, искреннюю, истошную молитву. Слова вырывались из самых глубин души, полные боли и надежды. Она молилась о чуде, о спасении любимого человека. — Пресвятая Богородица, не оставь нас! Услышь мою молитву! Верни Ивана к жизни! Он ведь хороший, Ты же знаешь! Никому зла не сделал, слова плохого не произнёс. Ты знаешь его лучше меня и даже его самого. Про таких говорят: он мухи не обидел, — в прямом смысле слова молила она, не замечая, как слёзы ручьями текут по её щекам. В соседней комнате батюшка отец Николай, приехавший соборовать Ивана, читал отходную. Все ещё надеялись, что скоро Ивану станет легче. А тут такое. Так что вместо молитв о здравии пришлось читать за упокой. Он видел множество смертей на своём веку, но каждый раз сердце его сжималось от боли. Каждый человек — неважно, живой или усопший, — был для него не частным случаем, не «работой», а частью его самого. К каждому болящему или умирающему он относился со всей своей любовью, точно так же, как относился бы к родному человеку. Он понимал отчаяние Светланы, её веру, которая, казалось, способна сдвинуть горы. Внезапно молитву батюшки прервал громкий сильный хрип. Все обернулись к кровати. Иван судорожно вдохнул воздух. Его тело несмело содрогнулось. Светлана замерла, списывая это на иллюзию, обман зрения. Муж открыл глаза и посмотрел на неё. В его взгляде читались недоумение и страх. — Светик… где я? — как будто он и не умирал, прохрипел он. Супруга бросилась к нему, крепко обнимая, много раз целуя его лицо. Теперь уже слёзы радости, а не скорби душили её. — Ты жив, Ванечка, жив! — шептала она, не отрываясь от мужа. Отец Николай опустился на колени. Сам не веря в произошедшее, он всем сердцем молился Господу, вознося благодарственную молитву. Ему многое пришлось повидать в жизни, но чтобы такое — было для него впервые. Это событие стало для него чудом, сотворённым силой веры и горячей молитвы. Весть о чудесном воскрешении Ивана облетела всё село. Люди приходили в дом, чтобы своими глазами убедиться в случившемся. Многие не верили, считая, что, значит, была ошибка врачей, которые ставили «вердикт». Кто-то не мог сдержать слёз, кого-то случай потряс до глубины души. Кому-то пришлось давать носовой платок и стакан воды, чтобы унять слезы. Самой же Светлане нужно было время, чтобы осознать увиденное. Сам Иван долго не мог прийти в себя. Он вспоминал тьму, холод, страх и даже отчаяние. А потом — яркий свет и чью-то нежную, любящую руку, тянущую его обратно. Он не мог объяснить, что с ним произошло, но чувствовал, что ему был дан второй шанс. Со временем Иван вернулся к своей обычной жизни. Но он уже был не тем, кем был. Так бывает, когда сердце касается благодать. Только она способна вмиг переделать, изменить, обратить человека в нового. Иван смеялся очень редко, несмотря на данный ему от природы весёлый оптимистичный нрав. Иван и раньше был человеком обходительным, вместе с тем не лицемерным, не человекоугодным. Но после того случая стал ещё более чутким и внимательным к людям, ещё более верующим. Исповедь, причастие и другие важные Таинства он принимал неукоснительно. Часто, трепетно, со страхом Божьим. Ведь именно такие минуты дают понять, что жизнь — это дар, который нужно ценить и использовать для добрых дел. Однако нашлись и скептики, которые утверждали, что такого быть не может и никакого чуда не было. Что, возможно, врачи ошиблись в диагнозе или что Иван просто впал в кому, но не более. Но Светлана не обращала внимания на эти разговоры. Она знала, что произошла не ошибка, не случайность, а настоящее чудо. Чудо, которое укрепило её веру и дало надежду многим другим людям. У Бога не бывает ошибок, напраслины, случайностей. Всё у Господа на своём месте. Каждый в большом плане. И у каждого есть своё предназначение, конец которого тоже в Его руках. Однажды к Светлане пришла местная знахарка бабка Дарья. Она была известна своими познаниями в травах, народных приметах, гаданиях, но в храм — ни ногой. Ко всему святому относилась с пренебрежением. — Слышала я про твоего Ивана, — проскрипела она. — Говорят, молитвами вернула. Не верю я в эти сказки. Скорее, просто сильный организм оказался. Да и вообще, не к добру это, когда мёртвых ворочают. Светлана спокойно посмотрела на неё. — Не знаю, как вы, бабушка Дарья, а я верю, что Бог может всё. Как нам подумать — так Ему сделать. Как нам попросить — так Ему легко исполнить. А если молитва искренняя, горячая, сильная, от души идущая, то и чудо возможно. А насчёт «не к добру»… Иван теперь ещё больше добра делает, чем раньше. Так что не думаю, что Богу это не угодно. Бабка Дарья промолчала, а потом, буркнув что-то невнятное, ушла. Светлана вздохнула. Она знала, что всегда найдутся люди сомневающиеся и критикующие. Но главное — это верить в своё сердце и не терять надежды. С тех пор прошло много лет. Иван и Светлана жили долго, радостно и очень счастливо. Они вырастили детей, дождались внуков. И каждый год, в день чудесного воскрешения Ивана, они ходили в церковь и благодарили Бога за дар жизни и за силу веры, способную творить чудеса. И их история стала легендой, передаваемой из уст в уста, напоминая всем о том, что для Бога нет ничего невозможного и что горячая молитва способна достать человека даже со дна моря.

1 просмотров • 1 месяц назад

За пределами логики

за пределами логики испытания исцеление моя половинка семья чудеса

16:00

Время не лечит, а лишь зализывает раны

В маленьком сельском храме начиналось Причастие. Первым к Чаше подошёл Гена, рыжий парень лет двадцати пяти. Старенький батюшка, отец Николай, улыбнулся. Он очень любил Генку. Тот был обычным работягой, простым, добрым и абсолютно безотказным. В их селе мало, наверное, было людей, кому он не одолжил бы денег от своих небольших заработков, не поправил дверь или забор, не помог починить машину, отвезти-привезти, покопать, подкрасить, попилить и т.д. Еще Генка самоотверженно и безропотно ухаживал за своей матерью-инвалидом, Антониной Владимировной. И, казалось, совсем этим не тяготился. Они вообще жили душа в душу – мать и сын. Оба рыжие, простые и добрые. Отец Николай улыбался не только Генке. К Чаше парень подводил мальчика. На вид ему можно было дать лет восемь. – Причащается раб Божий Василий. Открывай ротик, не бойся, – сказал он ему, как маленькому. Тот что-то замычал в ответ и замотал головой. Кто-то из детей хихикнул, но его тут же одернули. – Не бойся, все будет хорошо… Ну, давай… В конце концов мальчишка открыл рот, а причастившись, заулыбался до ушей, продемонстрировав характерную для этого возраста «недостачу» зубов. Они развернулись и пошли к «запивке». Присмотревшись, самые любопытные прихожане зашепталась. У мальчика, которого здесь никто никогда не видел и которого почему-то привёл на Причастие Генка, был синдром Дауна. *** Лиду Генка любил с третьего класса. До сих пор помнит он, как перехватило дыхание, когда учительница, держа за плечи маленькую, худенькую, черноволосую девочку, сказала: – Дети, познакомьтесь, у нас новенькая. «Я вырасту и женюсь на ней», – неожиданно промелькнуло в голове у рыжего третьеклассника Генки. Учился он в маленьком городке в двадцати километрах от своего села. Каждый день ездил туда на автобусе. Иногда с матерью, которая работала на стройке, иногда сам. Папка умер, когда Генка был ещё маленьким – спился. А отца Лиды направили в тот город в исполком на одну из руководящих должностей. Так девочка оказалась в Генкином классе. Шли годы… Они общались, ходили с одноклассниками в кино, на пикники, чьи-то дни рождения. Но Лида никак не выделяла Генку из детской толпы… А он? – А мне просто постоять рядом с ней было за счастье, – вспоминает он сейчас. Ради Лиды Генка записался на плавание. Хотел похудеть – он был тогда толстячком. Когда подрос – в качалку. И со временем превратился в поджарого симпатичного юношу. В какой-то момент они стали дружить. Сблизил их школьный зоокружок, куда они ходили. Оба любили животных и могли часами наблюдать за разными мышами, хомяками и рыбками. Генка часто провожал ее до дома. А однажды, когда им было лет по пятнадцать, Лида даже пригласила его зайти на чай. Он тогда сидел за столом и еле дышал от волнения и восторга. А Надежда Сергеевна, Лидина мама, молодая, красивая и очень элегантная женщина, расспрашивала парня о его семье. Парень простодушно рассказывал и об отце, «который пил и умер», о маме-крановщице, о том, что живёт в селе и помогает ей «копать, сапать, садить огород и кормить свиней». А ещё о том, что, как и мать, хочет стать строителем. Но она настаивает на том, чтобы он, Генка, закончил институт. Он был так счастлив оказаться вдруг у Лиды дома, что не заметил недоумевающего взгляда, который кинула на дочь Надежда Сергеевна. Очнулся от своих грёз он только тогда, когда услышал холодно-вежливое: – Гена, наверное, тебе уже пора? *** На следующий день Генка радостно подбежал к Лиде в школе и предложил проводить домой. Втайне надеялся, что она опять пригласит его на чай. Но Лида засмущалась и, сославшись на какие-то дела, отказалась. Она бросила зоокружок. Сказала, что нужно готовиться в институт. И даже стала избегать Генку. Как-то он позвонил, чтобы пригласить девушку к себе домой, на день рождения – вместе с другими одноклассниками. Трубку взяла ее мать и строго попросила никогда не беспокоить их дочь. Будь Гена решительней, настойчивей – всё могло бы быть иначе. Но он был мягким и стеснительным. А ещё слишком сильно любил Лиду и в ее присутствии просто терялся. Он молча смотрел на неё и страдал. Он так бы, наверное, и зачах, если бы не беда, пришедшая в их дом и на время отвлекшая его от любовных переживаний. – Гена, собирайся, – сказала директор школы, зайдя в их класс. – Твоя мама в больнице. В тот день кран, на котором работала Антонина Владимировна, упал. Она чудом выжила, но сломала позвоночник и больше никогда не могла ходить. Генке тогда только исполнилось семнадцать. Он кое-как закончил школу, а потом пошёл работать на стройку. Домашнее хозяйство вместе с огородом и свиньями тоже оказалось на нем. Позже Антонина Владимировна стала помогать, но много ли может женщина в инвалидной коляске. Они выжили. Со временем Гена даже стал относительно неплохо зарабатывать – занялся ремонтом в квартирах. Очень уставал. Вечерами, после работы и хозяйственных дел, он перекладывал мать из инвалидной коляски в ванну, а потом нес в постель. Уложив ее, мыл посуду, прибирался в доме, а потом падал без задних ног. И все равно Лиду вспоминал часто. На других девушек даже не смотрел. Иногда от бывших одноклассников долетали до Генки слухи о ней. Что она поступила в институт в столице и живёт теперь там. Что через год после ее поступления у Лидиных родителей неожиданно родился ещё один ребенок, мальчик. И что у него проблемы со здоровьем. Что она выходит замуж. И сейчас они здесь – в городе, у ее родителей. *** Лида выходит замуж… Всю ночь Генка пролежал в кровати лицом к стене, о чём-то думал. А утром, сделав маме укол (он давно уже научился), поменяв ей утку, поставив рядом еду и чай, вскочил на свой мотоцикл и помчался в город. – Сыночек, хороший мой, как же тебе плохо, – вздохнула Антонина Владимировна, и по ее щекам потекли слезы. Она посмотрела на икону, которая висела на стене напротив ее кровати, и начала шептать молитвы. А слезы так и текли. Генка мчался к Лиде. Он не знал, что он ей скажет и скажет ли вообще. Но он обязательно должен был ее увидеть. Дверь открыла Надежда Сергеевна. Из квартиры послышались голоса, смех. Гена сразу узнал Лидин – нежный, звенящий, как ручеёк. Надежда Сергеевна вышла и быстро прикрыла за собой дверь. – Послушай, Гена! Я знаю, ты давно любишь Лидочку. Если любишь, уйди! Ты сейчас можешь всё испортить. Ты хороший парень, я знаю. И она это знает… Но ты ей не пара. Вы разные. Юра, ее жених, он из хорошей семьи, перспективный, надёжный. Закончит учебу и поедет на стажировку в Англию. Ты же хочешь, чтобы она была счастлива? А что ты ей можешь дать? За свиньями ходить? Менять памперсы твоей маме? Да-да, прости, я знаю, это ужасная трагедия, мне рассказали. Но я тоже мать, ты пойми, и желаю своей дочери другого. Все, уходи! Надежда Сергеевна захлопнула дверь. – Мама, это кто? – услышал Гена Лидин голос. – Да так, ошиблись, доченька. Генка сел на лестницу… Он не помнил, сколько так просидел. А потом сел на мотоцикл, поехал домой. И впервые в жизни напился – вдрызг. *** Пил он и на следующий день, и через два дня, и через неделю. Тихо, один. Однажды к ним зашёл отец Николай. – Гена, я знаю, тебе больно. Но время… – Что? Время лечит? – еле проговорил Генка. – Нет, Гена, время не лечит, оно только слегка зализывает раны. И остаются рубцы. Иногда они болят и расходятся. Иногда воспаляются… Я хотел сказать, что время всё расставит по своим местам. А я буду молиться. У тебя мать! Посмотри, на ней же лица нет. Ее мыть соседка приходила. Думай сейчас о ней. Отец Николай ушёл. Генка встал, подошёл к матери, обнял и начал рыдать, как ребёнок. А она гладила его, как маленького, и что-то шептала. И тоже плакала. Так они и уснули, прижавшись друг к другу рыжими головами. …Прошёл месяц. Лида вышла замуж и уехала в свою столицу. А ещё через пару недель неожиданно умер ее отец. Инфаркт. Лида приехала домой на похороны. Там, на кладбище, Генка ее и увидел. Специально пришёл. Бывшие одноклассники решили ее поддержать и его позвали с собой. Надежда Сергеевна выла волком. Лида держалась, только тихо смахивала слезы и прижимала к себе своего маленького братишку – Васю. – Я могу тебе помочь? – тихо спросил Гена. – Не знаю… Нет. Маму жалко. Как она теперь одна? Вася… Вася ведь не совсем обычный мальчик. На Генку испуганно смотрели раскосые глаза. – У него синдром Дауна, – объяснила Лида. – С ним непросто. – Лида, поехали, – крикнула какая-то знакомая их семьи. – Ну… Пока. – Пока… …Прошло ещё несколько лет. Генка так же работал, ухаживал за матерью, помогал в храме отцу Николаю. Он всем помогал. И все его любили. Он возмужал и стал очень привлекательным молодым человеком, «первым парнем на деревне». На Генку заглядывались девушки и недвусмысленно намекали на свои чувства. Может, что-то с кем-то и было, но часто вечерами Генка доставал старый школьный альбом и смотрел на Лиду. Маленькую, худенькую, черноглазую, такую далекую и такую любимую. *** Поехав как-то в город за лекарствами для матери, Гена неожиданно встретил Лиду с Васей. Она осунулась, постарела. – Что, некрасивая? – спросила она равнодушно. – Красивая! – Врешь. – Ты никогда не изменишься. – Мама умерла, – сказала Лида после недолгого молчания. – Рак у неё был. За несколько месяцев и сгорела… Вася вот…. – Прости, я не знал. А что с Васей? – Хочу его забрать, а муж против. Мы на похороны приехали. А он сразу после кладбища начал говорить, что нужно его в детский дом, что мы не потянем, да и командировка скоро. – А ты? – А я что? Это же мой брат, как же я его в детдом. Они сели на лавочку в сквере. Лида поцеловала мальчика. – Вася, вон песочница, иди поиграй, – подтолкнула Лида мальчика. – Юра, муж мой, разозлился, начал кричать. Васю напугал. Тот ревет, сопливый весь… А Юра: «Выбирай – или я, или этот сопливый даун!» Лида заплакала. Гена робко обнял ее за плечи. Попытался успокоить. – Разводимся теперь. Будем как-то сами… Эх, мамочка моя, – прошептала Лида. – Она так любила Юрку. Говорила – перспективный, надежный, за ним – как за каменной стеной… Они сидели, молчали, смотрели, как играет Вася. – Слушай, Лид… А поехали ко мне в гости. Я пирожки испеку. Мама поможет. Она будет рада. – Да нет, ты что… – Давай! У нас свинки, утки, Васе будет интересно, вот увидишь. Мы и козлёнка недавно завели. – Что, прямо сейчас? – Ну а что?.. *** …Генка с Васей подошли к запивке. Мальчик взял протянутую чашечку и, неуклюже повернувшись, разлил все на себя. Кто-то из детей опять хихикнул. Лида, стоявшая до этого в уголке храма, испуганно кинулась к нему. Но матушка Евгения, супруга отца Николая, она в тот день стояла на запивке, остановила ее, улыбнулась мальчику и ласково погладила его по голове: – Ничего, Васятка, все будет хорошо. Давай, я тебе помогу. А ты, Лидушка, постой здесь с просфорками, а то у меня рук не хватает. А с амвона на них смотрел отец Николай. «Время все расставит по своим местам», – вспомнил он свои же слова. …Прошёл год. И в одно воскресенье на службу пришли Лида с крохотной девочкой на руках – их с Генкой дочкой.. Она помолодела, поправилась, стала настоящей красавицей. А во взгляде у неё появилось что-то такое, мимолетное, что бывает только у женщин, познавших настоящую любовь, счастье и радость материнства. Васятка, которого тут же атаковали местные старушки – они давно с ним подружились. А он радостно им улыбался и что-то бормотал. Генка, который вёз перед собой в инвалидной коляске маму, Антонину Владимировну. Причастив малышку, Лида подошла к сияющей Антонине Владимировне и положила ее ей на руки: – Мама, подержите, пожалуйста. Я помогу там с просфорками. – Господи, спасибо Тебе! – прошептала старушка, прижимая к себе попискивающий «кулёк»… В последний год она не уставала это повторять. Елена Кучеренко

1 просмотров • 1 месяц назад

Как-то радостно и тепло

дочь жертвенность истории из жизни мама семья сын

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

5:43

Исцеление ребёнка

Случилось это в феврале 1996 года на станции Болотное Новосибирской области. Двенадцатилетняя девочка Света страдала расслаблением рук. Сколько ни лечили ее в разных больницах — ничто не помогало: руки у нее не поднимались совсем, сильно болели, только кисти едва действовали, с трудом ложку могла удержать. Родители сокрушались, конечно, но не умели помочь девочке — Бога-то они, как многие при советской власти, не знали. Как-то приснился Свете удивительный сон. Девочка потом рассказывала журналисту Сергею Панфилову: «Увидела я во сне необычно красивую тетю в розовой блестящей одежде, в прозрачных туфельках розового цвета. Подходит она к постели моей и говорит: — Света! Что же ты лежишь? — Тетя, у меня руки сильно болят, — отвечаю. — Света, встанешь утром — залезь на чердак, там под потолком лежит икона, завернутая в ткань. Приложись к этой иконе — и получишь исцеление». Света проснулась — никому ни слова не сказала. С трудом залезла на чердак. Нашла сверток с иконой. Развернула, ахнула: ой, как женщина на иконе похожа на ту, что ей приснилась… Не зная, как надо прикладываться, только прислонилась к иконе — и почувствовала удивительное тепло. Появилось чувство, что руки исцелены. Решила испытать — и сразу же с радостью подняла свои руки, не ощущая прежней боли. Слезла с чердака, побежала к матери на кухню: — Мамочка, смотри, смотри, а руки-то у меня поднимаются! — Да быть не может! — не поверила мать своим глазам. Ведь врачи уже никакой надежды на исцеление не оставили. Никак не может мать поверить своей радости: — Да как же это случилось, доченька? Света и рассказала матери про свой сон. Радуется девочка, без конца поднимает руки: — Смотри, смотри, мамочка! Мать заплакала: — Беги за отцом, дочка! Отец тут же прибежал из депо, где он работал. Достали спрятанную икону (56 лет она в пыли пролежала), вычистили, вымыли, вытерли — это был старинный Иверский образ Пресвятой Богородицы, 80 сантиметров в высоту, 65 — в ширину, написанный и освященный на Афоне в 1909 году. Поклонились родители Матери Божией, помолились, как умели, поплакали. Образ в красный угол повесили. А на следующую ночь Царица Небесная снова явилась во сне Свете и говорит: — Скажи, чтобы отнесли икону в Мои храм. Света, когда проснулась, тут же об этом маме рассказала. Тогда отец Светы взял икону и пошел в ближайший храм святителя Николая, рассказал отцу Анатолию все, что случилось и ч го повелела его дочери в сонном видении Матерь Божия. Отец Анатолии глянул на икону и говорит: — Невдалеке от нас, на станции Мочище, есть храм в честь иконы Божией Матери «Скоропослушница». Тут же позвонили настоятелю этого храма отцу Геннадию, сказали: ждите, часа через три привезем к вам чудотворную Иверскую икону, которую Сама Богородица повелела отнести в Свой храм. С молитвами, с песнопениями взяли икону на руки и повезли на электричке. Встречали ее на вокзале больше сотни прихожан со свечами в руках. Торжественно препроводили святыню в храм. И кто в тот день прикасался к этой иконе — не знаю, какая уж у них вера была, но все, по великой милости Божией, получили исцеление! Случай этот стал широко известен во всей Новосибирской области. Приезжала съемочная группа с телевидения, рассказывали про исцеления больных. А после телепередачи сколько народу перебывало у иконы — не счесть! Несколько недель источалось миро от этой Иверской иконы, писанной на Афоне, которая пролежала на чердаке 56 лет невредимой в годы гонений на веру. Она была обретена, чтобы явить нам чудо и подкрепить нашу веру. Я каждый год езжу в Мочище, где находится чудотворная икона, люди до сих пор получают от нее исцеления от различных недугов, в том числе и онкологических. И мы должны не забывать благодарить Господа за это. Это благодать Божия посещает нас. Сейчас много подобных случаев — явлений мироточения, слезоточения, кровотечения икон. У нас в Новосибирске в Великий пост появлялись натуральные слезы на иконах Божией Матери и Спасителя. Их брали на анализ и убеждались: слезы, и ничто иное! Все гадают, что это может значить. А я так думаю: когда икона плачет — это проповедь для нас, чтобы мы позаботились о покаянии. Автор: прот. Валентин Бирюков

1 просмотров • 2 месяца назад

Врачебные истории

дочь исцеление семья чудеса

7:52

Как монах научился молиться

Когда у монаха Арсения спрашивают, где и как он научился молиться… А молился он, действительно – весь уходя в молитву. Не отвлекаясь ни на что… Горячо. С верой. Живя только ей. А точнее разговором с Богом. Ведь молитва – это разговор с Богом. Так молились, наверное, наши предки. И – больше того – подвижники первых веков христианской эры … Словом, когда от него долго не отстают. То он смиренно отвечает: – Да какой из меня молитвенник… Хотя кое-какой опыт однажды, и правда, наверное, приобрел. После одного трагического, правда, сразу скажу, со счастливым концом случая. И уточняет: – Племянница научила! Видя, что его не совсем понимают, монах Арсений улыбается и начинает объяснять уже более подробно: – Заехал я как-то в гости к родному брату. Радости было… Ведь лет десять не виделись! Я на севере тогда трудником в монастыре был. В отпуск как-то не тянуло. За это время жена его и сына, и дочку родить успела. Племяннику уже семь лет. А племяннице всего четыре. Не знали куда меня усадить. Чем угостить… Ну, суета редко доводит до хорошего. В общем, ради такого случая, и чтобы нам с братом лучше освежить память нашего детства, решили даже попить чаю из родительского самовара, который тем, в свою очередь, достался от их родителей, судя по всему, тоже получивших его по наследству… Споря, сообразили, наконец, как нам, привыкшим к электрическим чайникам, с ним нужно управиться. Вышли во двор, накололи дров, нашли сапог, чтобы им огонь в трубе раздувать. А когда он уже окончательно закипел, отвлеклись на минутку, решая как бы аккуратнее, чтобы случайно не обвариться паром и не выплеснув ни капли крутого кипятка, занести его в дом. И тут… При этих словах монах Арсений обычно зябко передергивает плечами: – Племянница, первый раз видя не в книжке, а в жизни – настоящий пузатый бронзовый самовар с выгравированными на боку царскими медалями, решила посмотреть, что там у него внутри. И…. Опрокинула его на себя ! Вместе с пятью литрами страшно забурлившей на ней воды… Даже закричать, как казалось должно бы, не успела. Только ойкнула и потеряла сознание. Тут и слушателям невольно становится не по себе. А монах Арсений продолжает: – Празднику, конечно, сразу конец! Брат завел машину – и в больницу. Врачи в приемном покое, уж на что повидавшие виды мужчины, просто в ужасе. В клинику ее, говорят, немедленно в клинику! Хотя по глазам вижу – без толку да и поздно. Правда, в клинике врач, видно, чтобы успокоить нас, сказал, что надежда есть, но придется делать пересадку кожи. Большую пересадку. Очень большую… “Завтра, – говорит, – приезжайте. А мы тут сами сделаем все, что возможно…” Но по его вздоху было ясно, что приезжать нам придется уже не за живым маленьким человеком. А она лежит и чуть-чуть постанывает. Наверное, приходит в себя. Окунаясь в боль во всем тельце… Честно скажу, смотрел на нее и искренно думал: уж лучше б я сам, чем она, обварился! А уж о брате что говорить… Вернулись мы с ним домой… Его жена бьется на кровати в истерике. Плачет уже беззвучно. Мы с ним друг на друга даже не смотрим. Брат этот самовар просто в клочья был готов разорвать. А у меня перед глазами – только племянница. Не сразу даже и иконы на стене увидел. А как увидел, то так и рухнул перед ними на колени. Брат рядом. И – давай мы молиться! Никогда в жизни – ни до, ни после – я так не молился. Как только не упрашивал Господа. Как только ни умолял облегчить страдания племяннице и оставить ее живой. Вплоть до того, что просил взять мою – вместо ее – жизнь взамен! Что, собственно потом и сделал, став вскоре, после возвращения в монастырь, монахом, то есть добровольно умерев для этой земной временной жизни. Брат ушел успокаивать жену. А я так до утра и не вставал с колен. Только с рассветом смог встать да разогнуть спину с помощью брата. И мы молча поехали в клинику. Рано приехали. Врача еще не было на работе. А медсестра как-то странно посмотрела на нас. И вывела из палаты к нам, ожидавшим самого худшего …мою племянницу! Увидев в коридоре отца, она радостно бросилась к нему. Тот, не зная, верить или не верить происходящему, боялся даже дотронуться до нее. А она, слегка стесняясь меня – не успела привыкнуть еще! – взяла его руку и сама провела ею по своему плечику … потом – по груди: “Вот видишь! И совсем не больно! Ну, чего ты плачешь?…” Смотрю, а брат, действительно плачет. И вижу-то его как радужный туман, что значит – у самого на глазах слезы. А тут и врач появился. Говорит: “А-а, пришли… А это что с вами за девочка – подружка потерпевшей, что ли?” Говорил лишь бы что-то сказать. Оттягивал время. И не узнал свою безнадежную пациентку ! А как узнал, бросился осматривать, проверять. Очки платочком протер. Повторил все сначала. И только развел руками: – Этого не может быть… У вас…, то есть, у нее же все затянулось! И не нужно даже самой маленькой пересадки кожи! Она – совершенно здорова! Может, вы мне что-нибудь объясните? Я сам ничего не могу понять… Мы как оно и было на самом деле, сказали ему, что только молились. Но, кажется, он не поверил. Монах Арсений вздохнул. Словно жалея врача. И вновь улыбнулся: – А я вот именно с тех пор и понял, как надо молиться. Не всегда, конечно, удается хотя немного, ну хоть чуть-чуть приблизиться к тому состоянию, в котором я тогда пребывал. Но память осталась. И, если кто – письменно или очно – обращается за молитвенной помощью в подобных тяжелых случаях, она словно оживает в сердце всей своей силой и очень помогает тогда мне, смею надеяться, что и им, то есть тем, за кого они просят, тоже! – А еще, – уже совсем радостно заканчивает он рассказ,- эта история очень сильно повлияла на моего брата. В духовном плане. Он вскоре воцерковился. Жена его, разумеется, тоже. И они воспитали своих детей – моих племянника и племянницу – в той крепкой и живой вере, какой жили наши предки! Автор истории: монах Варнава (Санин)

1 просмотров • 3 месяца назад

За пределами логики

врачебные истории за пределами логики испытания исцеление молитва семья чудеса

10:35

Авва Макарий и две жены

В те далёкие времена, когда египетская пустыня была усеяна кельями подвижников словно небо звёздами, когда тысячи искателей Бога оставляли мирскую суету ради безмолвия и молитвы, жил в этой выжженной солнцем земле великий старец по имени Макарий. Слава о его святости разнеслась далеко за пределы Скита — говорили, что он творит чудеса, что бесы бегут от одного его взгляда, что ангелы посещают его келью. И действительно, авва Макарий достиг такой высоты духовной, что казалось — выше уже некуда. Пятьдесят лет провёл он в пустыне. Пятьдесят лет непрестанного подвига, когда каждый день начинался с молитвы и заканчивался ею, когда пост был столь строг, что тело его превратилось в высохшую тростинку, гнущуюся под дуновением ветра. Он спал на голой земле, владел лишь рваной рясой да плетёной корзиной для рукоделия. К нему приходили за советом епископы и простые миряне, монахи-новоначальные и опытные старцы. Всем он подавал слово назидания, всем помогал нести их крест. И вот однажды, когда старец Макарий стоял на молитве в своей келье, освещённой лишь слабым светом глиняного светильника, когда губы его шептали привычные слова псалмов, а сердце возносилось к Богу в безмолвном созерцании, — вдруг келья наполнилась светом. Не тем мерцающим светом лампады, что едва разгоняет тьму, а светом ярким, чистым, от которого не болят глаза, но напротив — душа наполняется невыразимой радостью и покоем. Макарий поднял голову и увидел перед собой Ангела Божия. Лик его сиял кротостью и величием, а крылья, сложенные за спиной, казалось, были сотканы из самого света. Старец пал ниц, ибо привык он к смирению более, чем к каким-либо видениям, но Ангел сказал ему: — Макарий, Господь видит труды твои и подвиг твой, видит молитвы твои и пост. Но знай: ты не достиг ещё меры двух жён, живущих в городе. И исчез Ангел, оставив старца в недоумении и смятении. Две жены? В городе? Какая мера духовная может быть у мирских женщин, погружённых в заботы житейские, в суету, в попечения о доме и семье? Он, Макарий, пятьдесят лет изнурявший плоть постом, проводивший ночи без сна в молитве, победивший все страсти — и ему говорят, что какие-то женщины превзошли его? Но авва Макарий был не из тех, кто поддаётся гордости или обиде. Напротив, в сердце его зародилась жажда узнать: в чём же их превосходство? Чему он, опытный подвижник, может научиться у простых мирянок? Ибо истинное смирение проявляется именно в готовности учиться у всех — будь то великий старец или малое дитя. На следующее утро, когда солнце только начало подниматься над песками, окрашивая небо в розовые и золотые оттенки, Макарий вышел из своей кельи и направился к городу. Путь был неблизкий — несколько часов по раскалённой пустыне, где каждый шаг давался с трудом, где песок обжигал босые ноги, а солнце било в голову безжалостно. Но старец шёл, опираясь на посох, шёл с молитвой на устах и с горячим желанием в сердце — найти этих жён и понять тайну их духовной высоты. Когда он вошёл в город, шум и суета мирской жизни показались ему почти невыносимыми после долгих лет безмолвия. Торговцы кричали, зазывая покупателей, дети бегали и смеялись, женщины сплетничали у колодца, мужчины спорили о делах. Всё это пёстрое многоголосие мира, от которого он бежал когда-то, теперь окружило его вновь. Но Макарий шёл, спрашивая прохожих, нет ли в городе двух жён, известных своей добродетелью. Наконец ему указали на небольшой дом на окраине. Дом был простой, небогатый, но чистый и ухоженный. Макарий постучал в дверь, и вышли к нему две женщины средних лет. Увидев старца в монашеской рясе, изможденного постом и пустынной жизнью, они низко поклонились ему и пригласили войти. — Отче святой, — сказали они, — какая радость, что ты посетил наш дом! Чем можем послужить тебе? Макарий же, севший на простую скамью, устремил на них проницательный взгляд своих глубоких глаз и спросил: — Расскажите мне, дочери, о жизни вашей. Как проводите вы дни свои? Какие подвиги совершаете? Женщины переглянулись в недоумении. — Какие подвиги, отче? Мы простые жены, замужем за двумя братьями. Живём в одном доме, ведём хозяйство, растим детей. Ничего особенного мы не делаем. Но старец настаивал: — Нет, расскажите подробнее. Ангел Божий сказал мне, что вы достигли такой меры духовной, до которой я ещё не дошёл. Хочу научиться у вас. Женщины ещё больше смутились. Они долго отказывались, говоря, что недостойны такой чести и что, верно, произошла какая-то ошибка. Но Макарий был непреклонен в своём желании узнать истину. И тогда, наконец, они начали рассказывать. — Отче, — сказала одна из них, — мы вышли замуж за братьев пятнадцать лет назад. С тех пор живём в одном доме, делим все заботы и труды. И вот что мы можем сказать: за все эти пятнадцать лет мы ни разу не поссорились друг с другом. Ни одного грубого слова не сказали одна другой. Ни одного злого помысла не допустили в сердце. — Более того, — продолжила другая, — мы с самого начала решили: как только почувствуем, что начинается раздражение или обида, мы сразу же открываем друг другу сердце. Мы просим прощения, мы молимся вместе, мы не даём злу укорениться в душе. — И ещё, — добавила первая, — мы договорились каждый день, среди всех наших трудов и забот, находить время для молитвы. Когда готовим пищу — молимся. Когда стираем бельё — молимся. Когда укладываем детей спать — молимся. Мы поняли, что Бог не требует от нас оставить семью и уйти в пустыню. Он хочет, чтобы мы прямо здесь, среди кастрюль и пелёнок, среди криков детей и забот о хозяйстве, хранили память о Нём. — А ещё мы решили, — продолжила вторая, — что пока не научимся любить друг друга по-настоящему, мы не имеем права даже думать о том, чтобы идти в монастырь. Мы говорили себе: вот когда проживём всю жизнь в мире и любви, когда воспитаем детей, когда исполним долг свой перед мужьями и семьёй — тогда, может быть, на старости лет мы уйдём в обитель. Но сейчас наше место здесь, и здесь мы должны искать Бога. Макарий слушал, и в сердце его происходило нечто удивительное. Он, проведший пятьдесят лет в пустыне, думал, что знает всё о молитве, о подвиге, о пути к Богу. Но вот перед ним сидели две простые женщины, которые открыли ему иную сторону духовной жизни — сторону, о которой он почти забыл. Да, он молился часами, стоя на коленях в келье. Но не случалось ли, что в его сердце закрадывалась гордость? Не думал ли он порой, что его подвиг больше, чем у других? А эти жены — они молились среди грохота кастрюль и детского плача, они хранили мир в сердце среди тысячи ежедневных искушений раздражительности и обиды. Он мог уйти от людей, скрыться в пустыне, где никто не раздражал его и не искушал. А они жили бок о бок, день за днём, год за годом, и хранили любовь. Да, его подвиг был велик — но и их подвиг был велик, просто иного рода. Старец Макарий встал, низко поклонился женщинам и сказал: — Истинно говорю вам, дочери: вы преподали мне великий урок. Я думал, что спасение только в бегстве от мира, в пустыне и безмолвии. Но вы показали мне, что можно идти к Богу и среди мира, если хранить в сердце мир и молитву. Благословен Бог, пославший меня к вам! И возвратился авва Макарий в свою пустыню, но уже иным человеком. Он понял, что святость не в месте, а в устроении сердца. Что Богу нужна не столько внешняя аскеза, сколько внутренняя чистота. Что любовь к ближнему и мир с ближним — это и есть главный подвиг, где бы ты ни находился: в келье ли пустынной или в городском доме, среди ли безмолвия или среди шума семейной жизни. С тех пор, когда к нему приходили за советом миряне, живущие в миру, он всегда рассказывал им эту историю. И говорил: «Не думайте, что спасение только для монахов. Храните мир друг с другом, молитесь среди трудов ваших, и достигнете той же меры духовной, что и великие пустынники». Так передавалась эта мудрость из поколения в поколение, утешая тех, кто не может оставить мир, но хочет жить для Бога. И в этом — великая милость Божия: что путь к Нему открыт для всех, и каждый может идти этим путём, в каком бы звании ни находился. ________________________________________ Источник: Отечник святителя Игнатия (Брянчанинова), раздел "Об авве Макарии Египетском" Ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Ignatij_Brjanchaninov/otechnik/58

1 просмотров • 6 месяцев назад

Смиреномудрие

внутренняя сила вразумление истории из жизни кротость молитва простая радость семья смирение

Показано 1-9 из 152 рассказов (страница 1 из 17)