Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Господи, пошли мне мужа

Прежде чем кто-нибудь успевал увидеть её саму, в сельском храме слышался один и тот же звук: глухой стук донышка о каменные плиты, а за ним долгое, ровное шуршание мокрой тряпки. Потом тишина, потом снова стук, и так от порога до солеи, неторопливо, как ходят часы, которым некуда спешить. Ведёрко она не несла, а ставила на пол через каждые три шага, потому что правая рука с рождения плохо слушалась её, а ноги ступали так, словно земля под ними была не твёрдой, а зыбкой. Прихожане давно привыкли узнавать Надежду по этому звуку, как узнают по скрипу калитки доброго соседа. Было ей тридцать два года. С рождения она жила с детским церебральным параличом: ходила медленно, чуть припадая на одну ногу, и правая рука слушалась её хуже левой, но болезнь не отняла у неё ни ясного ума, ни голоса, ни мастерства в шитье. Мать её умерла прошлой осенью, и в маленьком доме на краю села она осталась одна. Люди относились к ней хорошо, но жалостливо, а жалость, как известно, бывает тяжелее равнодушия: она тихо отодвигает человека от обычной жизни, оставляя ему лишь право быть предметом сочувствия. Надя шила на заказ, пела в храме на клиросе, когда на нём не хватало голосов, и ни разу никому не пожаловалась, но внутри её давно жило желание, о котором она не говорила вслух, чтобы не услышать в ответ снисходительного утешения. Ей хотелось семьи, чтобы дома кто-то ждал её и чтобы кого-то ждала она. Однажды в ноябре, после вечерней службы, когда храм опустел и погасли все свечи, кроме лампады у иконы Спасителя, она осталась стоять на своём месте дольше обычного и, сама испугавшись собственной смелости, сказала в сердце: «Господи, пошли мне мужа. И я, пока жива, буду мыть полы в доме Твоём, каждую неделю, в любую погоду». Слова эти не были обетом, оформленным по уставу, и ни один священник их не слышал, но Надя произнесла их так твёрдо, как произносят условия договора, в котором обе стороны, по её мнению, ясно понимали свои обязанности. С той недели она и начала мыть полы. Каждую субботу, когда после вечерней службы расходились последние прихожане и свечница гасила лишние свечи, Надя оставалась в храме с ведёрком и тряпкой. Трудно было невероятно. Вода из колонки была ледяной и сводила пальцы, плиты в приделе были стёрты и неровны, и всякий раз, когда нога скользила, она с замиранием сердца хваталась за подоконник, чтобы не упасть. Каждую плиту она промывала, а потом протирала насухо, чтобы утром, к литургии, никто не поскользнулся на мокром камне, и уходила домой уже в темноте. Ни одной субботы она не пропустила. А в воскресенье, проходя мимо клироса, старушки кивали ей: «Спаси Господи, Надюша, как у нас чисто». И в первые недели ей было довольно этого «Спаси Господи». Не сразу, но постепенно в труде этом начало проступать что-то иное. Надя стала считать. Сперва в уме, потом отмечая карандашом на старом календаре, висевшем над швейной машинкой: прошла неделя, вторая, месяц. Каждый раз, входя в храм, она невольно оглядывала дверь, не вошёл ли кто-нибудь новый, и когда в приделе появлялся незнакомый мужчина, сердце её вздрагивало, а потом тихо опускалось, потому что мужчина оказывался чьим-то гостем, проезжим, случайным. «Я же стараюсь, — шептала она, выжимая тряпку. — Вот уже сколько недель стараюсь. Разве Ты не видишь?» И тряпка в её руке становилась тяжелее, а вода холоднее, как будто сам пол вёл счёт её обидам. В феврале, в самые лютые морозы, случилось то, что должно было когда-нибудь случиться. Надя, подняв ведёрко, чтобы перенести его на другое место, поскользнулась на только что вымытой плите, правая рука не удержала ручку, и вода широкой холодной волной растеклась по всему приделу, дойдя до самого подсвечника. Сама она упала на колени, ударившись о камень, и сидела на мокром полу, не в силах подняться, с нелепо вытянутой рукой, с тряпкой, прилипшей к подолу, и чувствовала, как в горле копится что-то тяжёлое, горячее, давно набиравшееся с ноября. Свечница Нина Васильевна, пожилая, строгая, всегда немного ворчливая, подбежала к ней, подхватила под локоть, а Надя, сама не ожидая от себя этих слов, выкрикнула сквозь слёзы: — Я же отработала! Три месяца! Каждую неделю! Что же Он… Я же всё делаю, как обещала! В храме стало очень тихо. Нина Васильевна не стала ни утешать её, ни гладить по плечу, ни говорить, что всё будет хорошо. Она долго, молча смотрела на девушку, потом помогла ей подняться, усадила на лавку у стены и сказала негромко, без осуждения, но так, что каждое слово дошло: — Отработала, говоришь. А Господь, значит, у тебя в должниках ходит? Разве Он торгует, Надюша? Ты же не в лавке. Надя молчала, всхлипывая и растирая ушибленное колено. — Батюшка нам читал у Феофана Затворника, — продолжила свечница тише, вытирая руки о передник. — Терпение всюду необходимо, как воздух для дыхания и соль для пищи. Слышишь? Как воздух. А ты его платой сделала. Воздух ведь не покупают, милая. Им дышат. Той ночью Надя долго не спала, сидя перед календарём с карандашными отметками, и впервые за три месяца видела не цифры, а саму себя: девушку, которая пришла в дом Божий с договором в руках и ждала расписки. Утром она сняла календарь со стены, не разорвала его, не выбросила, а просто убрала в ящик стола, как убирают вещь, ставшую ненужной. В следующую субботу она пришла, как и всегда, затемно. Но теперь, протирая каждую плиту, она не считала часы и не оглядывалась на дверь. Она стала называть имена. Вот здесь у стены всегда стоит Нина Васильевна, и Надя шептала над плитой: «Господи, сохрани её, у неё болят ноги». Вот тут, ближе к клиросу, встаёт старый Прохор, который теряет память, и она шептала: «Не оставь его». А вот это место, где в прошлую Пасху плакала молодая мать с больным ребёнком на руках. Каждая плита становилась молитвой, и труд, прежде бывший условием сделки, понемногу превращался в то, чем и должен быть, в служение, которого не ждут и которому не ведут счёта. Она не перестала просить о своём заветном, она больше не торговалась. Просьба осталась просьбой и тихо жила внутри, как лампада, у которой никто не спрашивает, зачем она горит. А в апреле в храм приехал плотник Михаил, тихий, немного застенчивый мужчина лет тридцати восьми из соседнего села, которого батюшка нанял починить растрескавшуюся дверь придела и скамьи у стен. Он работал неторопливо, почти беззвучно, и в его неспешности было что-то созвучное её собственному неторопливому труду. Две недели они виделись по субботам, она с ведёрком, он с рубанком. Он не заговаривал с ней и не смотрел так, как смотрели прочие, жалеючи, с готовым сочувствием. Он видел ведёрко. На третьей неделе заметил, что у него ручка расшаталась и натирает девушке ладонь, и однажды, не говоря ни слова, взял это ведро, ушёл в притвор, а когда вернул, ручка была переделана: удобная, гладкая, с деревянной накладкой, в которую легко ложилась её слабая рука. — Неудобная она была, — только и сказал он, глядя куда-то в сторону. — Видел я что она тебе руку натирала. Надя, покраснев, поблагодарила и в тот вечер долго сидела с этим ведёрком на коленях, проводя пальцами по гладкому дереву. Михаил остался в селе дольше, чем требовала работа: нашлись ещё скамьи, потом крыльцо, потом оградка. Он всё чаще заходил на службы, вставал у стены и неловко, по-мужски крестился. Потом стал задерживаться после, и они разговаривали у дверей, сперва о делах: какую доску брать на скамьи, чем покрыть крыльцо, чтобы зимой не скользило. Надя по своим субботним трудам знала, где в приделе сыреет пол и какая из скамей шатается, и Михаил, к её удивлению, слушал внимательно и дважды сделал по её совету. Он ни разу не заговорил о её болезни, не смотрел на неё тем долгим сочувственным взглядом, к которому она привыкла с детства, и говорил с ней так, как говорят с человеком, чьё мнение так же важно. Она, сама того не замечая, впервые за много лет перестала чувствовать себя предметом чужой жалости. Постепенно она узнала, что он давно живёт один: первая жена умерла много лет назад, а он никому об этом не рассказывал и просто строил чужие дома. Он посватался в мае, без торжественных слов. Сначала подошёл к батюшке и сказал: «Я бы хотел, чтобы Надежда стала моей женой, если она не против», и батюшка, помолчав и внимательно посмотрев на него, благословил. А вечером, когда храм опустел, Михаил дождался Надю на крыльце, которое сам же и починил, долго мял в руках шапку, смотрел на свежие, ещё пахнущие смолой ступени и наконец повторил те же слова ей самой, только тише и совсем просто. Надя не ответила сразу, потому что в груди у неё что-то вдруг поднялось, широкое и тёплое, для чего не находилось ни слов, ни места. Она подняла на него глаза, и он увидел, как они засветились, словно в них зажгли ту самую лампаду, что всю жизнь теплилась где-то глубоко и тихо. «Не против», — выговорила она наконец и засмеялась, совсем по-детски, и сама удивилась этому смеху, потому что давно уже не смеялась так, от радости, а не от неловкости. С того вечера в ней что-то переменилось, и это заметили все. Она не стала ни громче, ни суетливее, но будто вся осветилась изнутри: распрямились плечи, голос на клиросе стал глубже и теплее, и старушки, переглядываясь, шептали друг другу, что Надюша расцвела. Михаил теперь приходил на каждую службу, вставал у стены, откуда лучше всего слышался клирос, и слушал, не отводя глаз, а Надя, чувствуя на себе его взгляд, сбивалась на первой же строке и краснела, делая вид, что ищет место в нотах. По вечерам они гуляли медленно, потому что иначе она не могла, а он, привыкший работать быстро, незаметно подстроил свой шаг под её, и обоим это казалось самым естественным делом на свете. Они говорили о многом: о его покойной жене, о её матери, о том, чего оба боялись и о чём молчали годами. И с каждым таким вечером в них росло что-то тихое и крепкое, не нуждавшееся в громких словах, как в саду после долгой зимы не сразу замечаешь первую зелень, а потом вдруг оказывается, что всё цветёт. Венчались в конце июня, ровно через семь месяцев после того ноябрьского вечера. И в то утро, к ужасу Нины Васильевны, примчавшейся чуть свет, чтобы в последний раз проверить убранство, Надя, уже в свадебном платье, сидела на коленях посреди придела и тщательно вытирала пол. — Ты в уме? — всплеснула руками свечница. — Венчаться пора! — Я не за плату, Нина Васильевна, — улыбнулась Надя, не поднимая глаз. — Просто полы чистые должны быть. Дом же Его. И, закончив, поставила ведёрко с гладкой ручкой в угол, поднялась, опираясь на подоконник, и пошла навстречу жениху: неровно, чуть припадая, но казалось, что от неё по всему храму разливается тёплый свет радости. Пол она продолжала мыть и после венчания, каждую субботу, ещё много лет. Только теперь ведёрко ей переносил муж, а она, стоя на коленях на тёплых от лета плитах, всё так же называла имена. Было ли замужество наградой за этот труд? Она бы только улыбнулась и покачала головой: разве можно назвать платой то, что дарят? Те месяцы ожидания Надя вспоминала теперь иначе и часто повторяла слова святителя Иоанна Златоуста, которые когда-то читал с амвона батюшка: «Имей терпение, чтобы ты был услышан, потому что хотя Бог иногда и отсрочивает подаяние, но делает это не по ненависти и отвращению, а желая медленностию подаяния постоянно удерживать тебя при Себе». Только теперь она понимала, что отсрочка была не отказом, а временем, в котором её учили просить без торга. Бог не торгуется и ничего не должен ни одному из нас, и в этом, быть может, самая светлая тайна: всё, что Он даёт, Он даёт даром, а все наши ведра, тряпки и труды — лишь способ научиться принимать дар с чистыми руками.

9 просмотров • 1 неделю назад

Слова назидания

9:37

Мёд воспоминаний

В небольшом городке, каких немало разбросано по русской земле, где одна улица плавно переходит в другую, а за последними домами сразу начинаются поля и перелески, стоял скромный магазин. Хозяином его был человек по имени Фёдор Игнатьевич. Магазин, доставшийся ему от отца и деда, был для Фёдора Игнатьевича не просто источником пропитания, но делом всей жизни, в которое он вложил не только труд рук своих, но и душу. Он знал по имени каждого покупателя, помнил, у кого дети болеют, у кого свадьба на носу, и отпускал в долг тем, кому не на что было купить хлеба, ничуть о том не жалея. А по субботам, закрыв лавку, уезжал он на свою маленькую пасеку за околицей, где держал десяток ульев, доставшихся ему от того же деда. Там, среди тихого гудения пчёл и запаха разогретого солнцем воска, он проводил счастливейшие часы своей жизни — вместе с женой своей Верой Николаевной, с которой прожил душа в душу без малого тридцать лет. Так текла его жизнь, размеренная и, казалось, ничем не омрачаемая, покуда однажды осенью не пришла беда, какая приходит всегда внезапно, сколько бы ни готовился к ней человек. Вера Николаевна занемогла сперва легко, потом всё тяжелее, и в одну из ночей, тихую и безветренную, ушла из жизни так же тихо, как жила, — оставив мужа одного в опустевшем доме, в котором всё, казалось, ещё хранило тепло её присутствия. Не сразу, не вдруг, но постепенно душа Фёдора Игнатьевича стала наполняться горькой чернотой. Магазин он теперь отпирал по привычке, но без прежней радости, отвечал покупателям сухо и неохотно. А на пасеку, где всё напоминало о ней — и старая скамья под яблоней, где они сиживали вдвоём, и её любимые цветы у крыльца, — он вовсе перестал ездить. Ульи, оставшись без хозяйского присмотра, стояли всё лето безмолвные, тронутые сыростью и осами. Соседи, встречая его, замечали, как переменился он в лице, как ссутулились некогда крепкие плечи его, и слышали порою, как он, не стесняясь уже посторонних ушей, роптал на судьбу: за что, дескать, отнято у него единственное, что было дорого в этой жизни, за что наказан он так тяжко, прожив век свой честно, никого не обидев. И в ропоте этом крылось уже не просто горе, но нечто более опасное — глухое, разрастающееся отчаяние, готовое поглотить остаток его дней беспросветной тьмой. Был в том же городке старый священник, отец Николай, знавший Фёдора Игнатьевича с юных лет его и венчавший его некогда с Верой Николаевной. Прослышав о том, в каком состоянии пребывает вдовец, он однажды в воскресный день сам пришёл к нему в опустевший дом, не дожидаясь, покуда тот соберётся с силами прийти в храм. Хозяин сидел у стола в потёмках, хотя день был ясный. Гостя он впустил неохотно, будто через силу. — Не за утешением я к тебе пришёл, Фёдор, — сказал старик, присаживаясь напротив. — Утешать словами такое горе — дело напрасное, да и не мне чета утешать в подобной беде. Пришёл я лишь рассказать тебе одну историю, слышанную мною ещё в семинарии, а ты уж сам рассуди, нужна ли она тебе. И, не дожидаясь ответа, отец Николай заговорил тихо и неспешно: — Был в древности великий святитель, Иоанн, прозванный за красноречие своё Златоустом. Всю жизнь свою отдал он служению Церкви и народу, обличал неправду сильных мира сего, не жалел живота своего ради истины — и за то претерпел гонения, был оклеветан, лишён сана и отправлен в дальнюю ссылку, в самые суровые, дикие края, какие только можно было сыскать в ту пору. Шёл он туда пешком, в жестокий зной, больной уже и немощный годами, и стража, приставленная к нему, не щадила его, торопя в пути сверх сил его. Так дошёл он до города Команы, где, обессилев вконец, не мог уже идти далее и, приобщившись Святых Таин в последний раз, приготовился к смерти. Старик замолчал на мгновение, и в тишине этой слышно было, как за окном шумит ветер в кронах деревьев. — И вот, — продолжал он, — умирая в этой глуши, вдали от всего, что было дорого ему в жизни, лишённый сана, оклеветанный, гонимый до последнего часа своего, — не возроптал он на Промысел Божий, не вопросил с горечью, за что послано ему такое множество страданий. Последними словами его, Фёдор, были три слова, которые с тех пор помнит вся Церковь: «Слава Богу за всё». Фёдор Игнатьевич поднял на гостя глаза, в которых блеснуло что-то похожее на недоумение, смешанное с болью. — Как же так, отче, — проговорил он глухо, — за что же славить, когда отнято самое дорогое? — А вот за то самое и славить, — отвечал старик кротко, — что было оно у тебя, Фёдор, дорогое это. Не всякому в этой жизни доводится узнать такую любовь, какая была у тебя с Верой Николаевной, — иные весь век свой проживают, не изведав и малой доли того счастья, что было дано вам тридцать лет. Ты ропщешь на судьбу за отнятое, а Златоуст благодарил Бога, теряя всё, до самой жизни своей включительно, — потому что видел в этом не наказание, но путь, которым ведёт Господь всякую душу к Себе, сколь бы тёмным ни казался этот путь идущему по нему. Он поднялся, чтобы уходить, и уже у двери прибавил тихо: — Ты вот ульи забросил, слыхал я. А пчела, Фёдор, тварь Божия премудрая: пережив зиму, ужасную с виду, безжизненную, она не ропщет на холод, но по весне снова принимается за труд свой, как будто и не было той зимы вовсе. Не пора ли и тебе съездить туда, вспомнить, что не только скорбь свою имеешь ты в наследство от жены, но и радость всех тех лет, что прожиты были вместе. Долго после ухода священника сидел Фёдор Игнатьевич в потёмках, вспоминая услышанное, и что-то в глубине измученной души его, доселе твёрдо запертой на замок отчаяния, начало понемногу оттаивать, подобно тому как оттаивает по весне закованная в лёд река. На следующее же воскресенье, впервые за долгие месяцы, поехал он на пасеку. Ульи стояли те же, что и прежде, лишь запущенные, тронутые сыростью, — но, приблизившись к одному из них, услышал он знакомое, ровное гудение: жизнь внутри не угасла, лишь ждала хозяйской заботы. Он опустился на старую скамью под яблоней, ту самую, где сиживал некогда с женой, и, глядя на вечернее небо, тихо, едва слышно самому себе, произнёс слова, услышанные от отца Николая: — Слава Богу за всё. И не было в словах этих прежней горечи — была в них лишь усталая, выстраданная благодарность человека, познавшего, что скорбь и любовь неразделимы в этой жизни, и что помнить об утраченном счастье можно не только с болью, но и с тихим светом признательности за то, что оно вообще было ему дано. С той поры Фёдор Игнатьевич снова принялся за ульи, снова открывал магазин с прежним, хотя и притихшим, вниманием к людям. И соседи, замечая перемену в нём, дивились, сколь много может значить для человека одно услышанное вовремя слово, способное обратить самое чёрное отчаяние в тихое, немятежное упование на Промысел Божий.

17 просмотров • 1 месяц назад

Слова назидания

доброе слово жена моя половинка семья

2:46

Прощение отца

Недавно я встретил своего бывшего сослуживца. Находясь на пенсии, я не видел его много лет. Смотрю — человек изменился, стал совсем другим. С чего бы это, думаю. При советской власти мы с ним много лет проработали вместе. Он отличался сильным пристрастием к спиртному. Постоянно и много пил. Гулял от жены, совсем ее не стесняясь. Каких только оскорблений она от него не натерпелась! Все ее считали мученицей. Воспитанием своих детей он не занимался. Да и доставалось им от него тоже немало. Мой бывший сотрудник был коммунистом. Как-то раз на партийном собрании стали разбирать его аморальное поведение и призывать покончить с алкоголизмом. Он обидных слов соратников по партии не стерпел и наговорил им грубостей. Те грозят: — Мы тебя из партии исключим. Он кричит: — Я из вашей партии сам уйду, а пить буду, как пил! Бросил свой партбилет на стол и ушел с собрания. Из партии его, конечно, тотчас исключили, но в те времена за такой антисоветский поступок могли и посадить. Однако он, видимо, пребывал в таком помраченном от водки и распутства состоянии души, что ему все уже было нипочем. Много лет я с ним не виделся. Когда встретились, разговорились. Он рассказал, что его сын стал священником. Я, конечно, удивился: надо же, сын такого отца посвятил свою жизнь служению Богу! Он же, продолжая беседу, сказал, что через сына сам пришел к вере и в корне изменил свою непутевую жизнь. Я еще больше изумился: как такое могло случиться? — Однажды, — рассказал мой старый знакомый, — изругал я своего сына последними словами. А он мне в ответ поклонился и попросил прощения. От этого поступка сына во мне душа перевернулась. Не мог я себе и представить, что он, священник у меня, подонка, когда-нибудь прощения будет просить! Я ему все детство искалечил, а он у меня прощения просит!! С тех пор со мной что-то произошло. Бросил я пить и гулять. В Бога поверил. Другим человеком стал. Подивился я словам своего знакомого. Если бы не от него самого, а от кого-нибудь другого услышал, что он встал на путь спасения, не поверил бы. Источник: Протоиерей Вячеслав Тулупов - И будет Пасха. Рассказы о чудесных случаях, Божественном смирении и чуде Евхаристии - 2015

21 просмотров • 1 месяц назад

Слова назидания

алкоголь доброе слово семья сын

15:03

Кши, кши, кши!

– Папа, папка, я покойницу к тебе привела! – с таким кличем открыла дверь своей избы Верка Киселева и ввела за собой пожилую женщину, одетую в синенькое с беленьким горош- ком платье и красный, похожий на куст георгинов, цветастый сарафан. – Ба, Наташка пришла, – удивленно сказал Федот Киселев, строгий, набожный мужик. «Покойницу», юродивую Наташу, знали в шацкой округе многие. Она жила на городском кладбище, и люди часто видели ее молящейся. Но видели издалека, а когда подходили поближе, Наташа неведомым образом исчезала, вернее, ловко пряталась. Так ловко, что найти ее было невозможно. Иногда она ходила по селам – Темёшеву, Шаморге, Новосёлкам. Останавливалась у тех, кто почитал ее за Божию избранницу. А сегодня она пришла в дом к Федоту Киселеву. Вернее, ее привела Верка, которая видела юродивую на кладбище и потому назвала шутливо – покойница. Верка знала, что отец давно хотел видеть юродивую Наташу. – А ты, Федот, тот иль не тот? – спросила, входя в избу, «покойница». – С утра был тот, – усмехнулся Федот. – А сейчас не тот? – И сейчас Федот. – С утра был тот, а после обеда Федот, да не тот! – грозно сказала юродивая. Киселев задумался. Что такое? Почему не тот, да еще после обеда? «Ба, да я ж забыл помолиться перед обедом, – подумал он. – Всегда молился, а нынче впопыхах забыл! Потому после обеда не в своей тарелке себя почувствовал…» – Ну ты проходи, проходи, – проговорил он смущенно, – погости у нас, поживи. Наталья прошла и уселась прямо на пол. Федот знал, что она юродствует, и не удивился. С такой вот необычной сцены и началась в доме Киселевых жизнь юродивой Наташи. Как ее фамилия, никто не ведал. Знали только, что родом она из Путятина, потому и прозвали – Наташа Путятинская. А как и почему попала она на шацкую землю, знать было необязательно. Наталья об этом помалкивала, а выведать про ее прошлую жизнь никто не решался… С того дня как Вера Киселева привела ее в родительский дом, Федот и его супруга Мела- нья потеряли покой. К ним в дом каждый день стали приходить разные люди и рассказывать Наташе о своих житейских делах. А какие дела-то? Муж скандалит, сын хулиганит, соседка вредит… Как-то пришла Надя Иванова с мужем Лешей, горьким пьяницей. Леша трясся мелкой дрожью и находился в полуобморочном состоянии. – Наталья, сделай что-нибудь с ним, – попросила Надя. – Совсем не дает мне покоя. Юродивая вдруг как заорала: – Кши-кши-кши! Я тебе не колдунья, чтобы что-то сделать твоему мужу! – И, обращаясь к Леше, внезапно ласковым голосом позвала его: – Подойди ко мне, подкаблучник. Запустив руку в длиннющий карман своего георгинового сарафана, юродивая достала оттуда шкалик со святой водой, отпила глоток, а остальное дала допить Надиному мужу. Пока он пил, юродивая крестила его и приговаривала: – Кши, кши, кши. Жадно выпив, Леша сразу перестал трястись. Лицо его, дотоле мертвенно-бледное, поро- зовело. – Радуйся, штука-злючка, – сказала юродивая его жене, – жить будет! Пить бросит. Что тут началось! Надька действительно оказалась злючкой и, подумав, что юродивая опохмелила ее мужа, стала ругаться. Потом, схватив Лешку за руку, с бранью поспешила восво-И. В. Евсин. «По кому палка плачет? Рассказы о рязанских юродивых» 75 – Кого ты к нам привела? – тайком спросил как-то Федот свою дочь. – Каждый день крики да ругань. Как нам это терпеть? – Папа, так ведь Наталья-то не просто ругается, а показывает нашим гостям, как они себя порой ведут. И повторяет скверные слова, которыми они бранятся у себя дома, повторяет, чтоб в них совесть заговорила. А «кши, кши, кши» означает, что она прогоняет бесов. – Ты мудреж тут не разводи! «Кши, кши» – не молитва! – А ты, папа, эту ночку не поспи, понаблюдай за ней, тогда поймешь, как она молится. Поздно вечером Киселев лег на кровать и накрылся одеялом. На подушку, чтоб не заснуть, насыпал овса, который покалывал ему лицо. В полночь Наташа встала с лавки, на которой спала, тихо оделась и вышла из дома. Федот так же тихо оделся и вышел вслед за ней. Стоял бесснежный, морозный декабрь. За околицей лежали поля, шершавые, словно кора дуба. Не покрытые снегом озимые погибали. Бесснежный декабрь грозил заморозить и плодовые саженцы. Федот огляделся. Луна заливала всё мертвенным светом, а на небе, словно волчьи зрачки, зеленовато мигали звезды. «Вишь ты, – горестно подумал Федот, – какая бесснежная зима… Холодная, хищная. Сожрет мороз озимые, каково-то будет тогда нашему брату крестьянину? Да где ж эта юрод- ствующая Наташка?» Пройдя за хлев, Федот увидел ее. Но в каком виде! Без платка, с растрепанными воло- сами, в тонкой сорочке, босая, она стояла у овина с воздетыми к небу руками и возглашала: – Господи, пошли снежку, а то пропадут наши крестьяне-христиане! Господи, вонми моей молитве, не за себя прошу. Крестьяне-христиане – они хоть и грешны, но они Твои рабы, а ведь даже раб имеет свою корку хлеба. Не допусти голода, Милосердный. Дай снежку… Подивился Федот и пошел домой. Лег в кровать и задумался. «Вот ведь как получается. Плохо ли, хорошо ли, да молится Наташка. А я “Отче наш…” забываю перед едой прочи- тать…» Наутро Федот проснулся и увидел: избу окутал странный мягкий свет. Взглянув в окошко, Федот приметил завихренные сугробы, похожие на убежавшее из кастрюли молоко. В дом, внося воду, вошла Верка. – Что, батя, такой веселый? Выпил, что ли? – тревожно спросила она. – Снежку радуюсь! С ним какой-никакой, а урожай будет! Вдруг под лавкой кто-то завозился словно кошка. Потом оттуда вылезла юродивая Наташа. Аккуратно причесанная, в красном цветастом сарафанчике. Зацвел георгиновый куст в доме Киселевых… – Вы чего это разленились? – обычным, ругательским тоном заговорила она. – Пора тропку к дороге от снега разгребать да снег у саженцев утаптывать, чтобы мыши кору у ствола не объели… * * * Прошло некоторое время, и юродивая по ночам взялась бедокурить. Когда Киселевы засыпали, она бросала в кадку с водой тряпку и подсыпала туда соли. Тут уж и терпеливая Вера не выдержала. Пошла в Ялтуново, к Анне Петриной, с вопро- сом – чтобы это значило? Та ответила, что юродивые так поступают, когда предвидят чью-то внезапную кончину. – Чью же? – вопросила Вера Киселева. – Да, видать, кого-то из твоих родных. – Что же делать?И. В. Евсин. «По кому палка плачет? Рассказы о рязанских юродивых» 76 – Здесь ничего не поделаешь. Чему быть, того не миновать. Без Божией воли ни один волос с головы человека не упадет. А если упадет, так во благо человеку… И если скорбь при- ключится, так и она дается во благо. Если б мы понимали это! Скольких напрасных терзаний избежали бы… Вера ушла успокоенная, но, придя домой, ни отца, ни юродивую Наташу не застала. Отец по надобности неожиданно уехал в Москву, а «покойница» ушла в Новоселки. – Мама, а Наталья чего-либо перед уходом сказала? – с тревогой спросила Вера. – Сказала, что не может больше здесь жить. Одни колдуньи кругом. Вера знала, что колдуньями юродивая Аня Петрина и Наташа Путятинская иногда назы- вают друг друга и тех верующих баб, которые их почитают за праведниц. «Потому и ушла Наташа жить в Новоселки, – подумала Вера. – У нас в Темешево стали говорить о ней как о праведнице. Думают, что это по ее молитвам наши пьяницы стали трез- веть. Дебоширы и сквернословы приутихли. А может, так оно и есть? Скольких болящих она молитвами исцелила, скольких от беды уберегла! Вот и стали ее почитать. А она собралась и ушла от такой славы». Когда Наталья Путятинская стала жить в Новоселках, приехали к ней издалека несколько мужиков. Привезли одержимую нечистым духом женщину. В доме Натальи она стала биться о пол и кричать: – Проклятущая старуха! Вот уж восемьдесят лет ты мучаешь нас. Тебя надо растерзать как драную кошку! Юродивая сидела спокойно, будто ничего не происходит, и лишь крестила бесноватую, которая медленно вращала мутными, словно болотная жижа, глазами. – Кши, кши, кши, – приговаривала Наталья, крестя ее. Женщина вдруг скорчилась в судороге, потом обмякла и повалилась на бок. Подняли ее уже с просветленным лицом и чистым взглядом. Приложилась она ко кресту и Евангелию, лежавшим на столике, и ее увели… Вскоре после этого пришла к юродивой Люба Воронихина из села Шаморга. – Ты чего, Любка, приперлась? – как всегда с наигранным раздражением спросила ее Наталья. – Хочешь благословения спросить на то, чтобы в Шацк сходить? На службу в собор- ный храм? – Да, – робко ответила Воронихина. – Сходи, сходи. Увидишь там отца Кириона, поклончик ему передай. Люба сходила в шацкий соборный храм на всенощную. После службы отец Кирион долго принимал духовных чад. Подошла и Любушкина очередь. – Благословите, батюшка. Я к вам с поклончиком от юродивой Натальи. Отец Кирион встрепенулся: – Благодарствую. Наталья – великая молитвенница. Она с Богом беседует. Да… Такие люди в Царствие Небесное попадают без мытарств, они их уже здесь, на земле, проходят. Потому и слышит Господь их молитвы. Ты от меня в ноги ей поклонись. Пусть помолится, мне ее молитвы нужны очень. Она знает почему. Переночевав в Шацке и помолившись в храме на литургии, Люба пошла обратно в Шаморгу. По пути остановилась в селе Токареве у знакомого верующего – старенького псалом- щика Василия Петрова. Тот сидел за столом нахмурившись и читал послания апостолов. На приветствие кивнул кудлатой головой и кивком предложил присесть на лавку. Люба присела. – Лжепророчица Наташка-то чего мне высказала… Говорит, что я заболеть могу после причастия. И даже умереть, потому как без подготовки причащаюсь. А ведь готовься не готовься, никогда готов не будешь. И видано ли, чтоб от Святых Христовых Таин люди забо- левали? Лжепророчица! После того как я ее так назвал и, хлопнув дверью, ушел, она мне вслед выкрикнула: «Ты ненадолго уходишь. Вскорости сам ко мне придешь…»И. В. Евсин. «По кому палка плачет? Рассказы о рязанских юродивых» 77 – А я вот от отца Кириона иду… – О, это человек высокой духовной жизни. Не то что Наташка. Как он поживает? – Говорит, что юродивая Наталья – великая праведница, и велит ей от него в ноги покло- ниться. – Да ну?! Так и сказал? Иль ты шутки шутишь? – Так и сказал. По всему виду Любы Воронихиной было ясно, что она не шутит и ничего не выдумывает. Василий задумался. – А ты сейчас к Наталье путь держишь? – К ней самой. – Ну и я с тобой. Ты ей поклончик от Кириона передашь, а я, пожалуй, прощения попрошу. Я Кириону крепко верю. Коль он сказал, что Наталья – угодница Божия, значит, так оно и есть. А я ее оскорбил. Нехорошо, ой как нехорошо… Пришли к юродивой, она встретила их без обычного ворчания. Воронихина рассказала о встрече с отцом Кирионом. – Поклончик передал да сказал, что ты сама знаешь, о чем помолиться за него. – Да уж знаю, знаю, – улыбнувшись, ответила юродивая. Василий Петров, убедившись, что все, о чем ему поведала накануне Люба, сущая правда, прослезился. Подошел к Наталье Путятинской и упал ей в ноги. – Прости меня Христа ради. Я давеча дюже осерчал на твои слова… Нехорошо это, не по-христиански… – Вася, я ж тебе говорила, что ты ко мне придешь. А прощать тебя не за что. Я сама вино- вата. Нельзя было на своем настаивать. Уступить надо было, промолчать. А сказать в другой раз и по-другому. Прости и ты меня, а тебя Бог простит и я прощаю. – Юродивая отвернулась и всплакнула: – Вот если бы все так друг перед другом винились… Рай бы на земле был. Юродивая Наташа Путятинская. Наталья Флоровна. Год рождения и фамилия неизвестны. По месту рождения (пос. Путятино) называлась Натальей Путятинской. Странствовала по Шацкому уезду. В последние годы жила в с. Новоселки Шацкого района. Скончалась 20 февраля 1973 г. Погребена на новоселковском кладбище. Источник: Евсин И.В. - По кому палка плачет Рассказы о рязанских юродивых - 2016

20 просмотров • 1 месяц назад

Чудесная история

бабушка исцеление семья юродивый(ая)

25:14

Тетушкин помянник

У тетушки Веры Илларионовны есть очень интересный помянник, завещанный ей мате- рью, нашей бабушкой, которая в течение своей жизни вписала в него две тысячи умерших и почти против каждого имени сделала заметки о характере усопшего или об особых событиях в его жизни. Завещая дочери помянник, бабушка обязала её ежедневно поминать усопших и пополнять его новыми именами. Теперь в нем около трех тысяч записей. Тетя Вера, так же, как и бабушка, записывает не только родных и близких, но и совер- шенно незнакомых людей. На просьбы родных показать им помянник тетя Вера всегда строго отвечает: – Это – не семейный альбом, а сокровенная книга, где мне дорог каждый вписанный человек, и любопытствовать ею, прямо скажу, нескромно. Я – тетушкина любимица, и она сказала, что помянник завещает мне, вот только поэтому я и держу его сегодня в своих руках. Это – толстая тетрадь в кожаном переплете с вытесненным крестом на его верхней крышке. Страницы помянника разделены на две неравные графы: в первой, узкой – имя умер- шего, а напротив – в широкой графе – сведения о нем. Записи неравномерны, есть подробные и совсем краткие, иногда указана только дата смерти. С большим интересом листаю потертые страницы. Как много имен и кого только здесь нет! Вот интригующая запись: «Фаина, скончалась в марте 1959 года. Дочь генерала, прожигательница жизни, львица, жестокая. Умерла всеми покинутая в инвалидном доме». – Тетя Вера, кто эта женщина? – осторожно спрашиваю тетушку. – Ты ее у меня видала. Такая красивая крашеная блондинка с бархатными глазами. Она была дочерью царского генерала, который после революции перешел на сторону советской вла- сти и имел перед ней большие заслуги. Фаина Михайловна смолоду привыкла к богатой и распущенной жизни. У нее было много любовников, было и три мужа. Никого из них она не любила, но помучить умела. Когда умер третий муж, ей пришлось подумать о куске хлеба. Дру- зья устроили ее секретарем в научно-исследовательский институт. Фаине Михайловне испол- нилось тогда сорок девять лет. Работать она не привыкла и держалась только тем, что искусно ладила с начальством. Поработав несколько лет, она заявила друзьям, что ей надоело быть кан- целярской крысой, бросила институт и энергично принялась добиваться персональной пенсии, как дочь прославленного генерала. Но пока шли хлопоты, надо было на что-то жить, и Фаина Михайловна принялась делать займы под обещанную ей персональную пенсию. Вначале она занимала деньги у друзей, а когда они перестали давать, то у кого придется. Вот тут-то мы с ней и познакомились. Мне очень хотелось наставить ее на путь веры. Фаина Михайловна внимательно меня слушала, раза два ходила к Иверской, но потом заявила, что Царица Небесная ее не слышит, и прекратила посещения. Не знаю, как бы она жила дальше, но случилось ужасное. По доносу подруги, возведшей на Фаину Михайловну обвинение в государственной измене, ее арестовали. Судил военный трибунал и приговорил к двадцати пяти годам концлагеря. Следователь, который вел дело и видел всю абсурдность обвинения, успел в последний момент дать ей подписать кассационную жалобу. Больше года провела Фаина Михайловна в лагере, расчищая «бровку» вокруг его тер- ритории 13 , она была даже бригадиром той группы женщин, которые это делали. И вдруг ее 13 «Бровкой» называется полоса взрыхленной земли вокруг лагеря. – Примеч. авт.Л. С. Запарина. «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 105 вызвали к начальнику лагеря. Он сообщил, что ее кассация рассмотрена, и она по ней осво- бождена. Твердым характером обладала Фаина Михайловна, но тут не выдержала и без чувств свалилась на пол. Вернувшись из лагеря, Фаина Михайловна пришла ко мне. Внешне перемена была чрез- вычайная, но внутренне она осталась прежней. Государство вернуло ей стоимость конфиско- ванного имущества, предложило комнату и работу, но, по словам Фаины Михайловны, у нее не было сил, чтобы начинать жизнь сызнова, и она предпочла инвалидный дом. На полученную компенсацию купила себе золотые часы с браслетом, заграничное пальто, вельветовый берет зеленого цвета, еще что-то и с ужасом и отвращением уехала в дом для престарелых, чтобы, как она выразилась, сделаться «богаделкой». Обитательницы дома Фаину Михайловну быстро возненавидели. «Барыня!» – кричали ей вслед. На это она надменно отвечала: – Барыней была, барыня есть и барыней буду, а вы хамками были, хамками и остались. «Каторжная!» – неслось с другого угла, но на такой возглас Фаина Михайловна предпо- читала не реагировать. Рассказывая мне об этом, она добавила: – Индюшки, что они в сравнении со мной видели в своей жизни и узнали?! Ничего! Очень быстро Фаина Михайловна сумела войти в доверие к директору дома, и он пору- чил ей ответственное место общественницы. Теперь те самые бабушки, которые ее так трети- ровали, попали к ней в зависимость. Мне кажется, что свое привилегированное положение Фаина Михайловна использовала с немалой выгодой для себя, так как у нее появились деньги. Но сама она становилась все мрачней, и на лице у нее застыло выражение глубокой муки. От своих друзей она отошла, приезжала только ко мне пожаловаться на жизнь, и как-то рассказала: – Когда мне в доме бывает особенно тяжело, то ухожу отвести душу (я подумала, скажет: в церковь) в парикмахерскую… Вымою голову, сделаю прическу, массаж лица, маникюр, и мне начинает казаться, что я вновь становлюсь человеком. – Дорогая, – уговаривала я ее не раз, – обратитесь ко Господу, только Он может помочь вам. Но Фаина Михайловна не любила подобных разговоров. – В мире существует только одна сила – деньги, а все остальное – тлен, – говорила она. Стала реже бывать у меня, осунулась, начала жаловаться на сердце и слабость. В доме она провела пять лет и умерла от инфаркта. Выслушав эту историю, я пришла в ужас: – Какая трагическая жизнь. – Да, и умерла ожесточенная, никому ничего не простившая, прожившая жизнь для одной себя. Упокой, Господи ее душу! – перекрестилась тетя Вера. – Разве за таких противных людей можно молиться? Они не стоят этого, – возмутилась я. – Что ты лепечешь! – прикрикнула тетя Вера. – За таких особенно надо молиться, чтобы Господь помиловал их. Твоя бабушка палача в помянник вписала и молилась за него. Мы помолчали, и я принялась листать помянник дальше. – А это что за женщина записана у вас: «Анна скончалась в восьмидесятых годах про- шлого века, прозорливая, необыкновенная личность, известная всему городу»? – Я ее не знала, только слышала о ней много удивительного. Это запись твоей бабушки. – Пожалуйста, расскажите все, что знаете, прозорливые так меня интересуют. – Анна Петровна была известна не только всему городу, в котором жили родители моей мамочки, но и за его пределами. Откуда она в нем появилась – никто не знал. Пришла много лет тому назад, молчаливая, смуглолицая, с черными глазами, одетая во все темное, по самые брови повязанная платком, и попросилась ночевать к одному богатому купцу. Переночевала и осталась жить в его доме до конца своих дней. Почему? Никто не знал и спросить не смел.Л. С. Запарина. «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 106 Относились к ней в семье купца с великим почтением, и без ее совета никто не начинал ни одного дела. С почтением и со страхом относились к ней и жители города, так как не было человека, которому бы Анна Петровна чего-нибудь не сказала. Подойти к ней с вопросом или за советом было бы бесполезно: сверкнет глазами и молча отойдет, надо было ждать, когда сама скажет. А говорила она только тем, кому хотела. Вот, рассказывали, идет она по городу и вдруг останавливается возле одного человека: – Гуляешь, а со двора телку уводят! Беги без оглядки да соседей зови. Человек побежал сломя голову. Оказалось, какой-то франт похитил его дочь, но с помо- щью соседей беглецов задержали. Моя бабушка, Вера Трофимовна, боялась Анны Петровны до ужаса, потому что она к ней как-то зашла в дом (а заходила она к кому хотела, не взирая на лица) и увидела возле нее двух маленьких дочек, прелестных, как ангелы. Посмотрела Анна Петровна на девочек, покачала головой и сказала: – Хороши ваши барышни, только вот эту (она указала на младшую) отдадите Богатой Барыне. Плакать будете, горевать, но отдадите. А ей там хорошо будет, лучше, чем у вас. Повернулась и ушла. А через месяц девочка умерла от дифтерита, тогда ведь прививок не было. Второй случай такой. Кухня у Веры Трофимовны была в нижнем этаже, там находилась и комната для прислуги. Вот как-то вечером заходит на кухню Анна Петровна, кухарка с покло- ном ее встречает, а она кладет на сундук аршин коленкора: – Возьми, он у вас в доме пригодится. И уходит… Кухарка в страхе – коленкором покрывают покойника, аршин – мерка для младенца. Пошли наверх сказать Вере Трофимовне, та – в слезы: дитя умрет. И действительно, ночью заболел ребенок. К утру – хуже, на следующий день – еще хуже. Вызвали врача, тот сказал, что болезнь смертельна. Вдруг на кухне снова появилась Анна Петровна: – Я у вас коленкор оставила, отдайте обратно, он вам не пригодится. Забрала коленкор и ушла. А ребенок выздоровел. Об Анне Петровне рассказывали много чудесного, я сейчас не помню и сотой доли того, что слыхала в детстве. Но еще один случай сохранился в памяти. Дом купца, у которого жила Анна Петровна, находился недалеко от проезжего тракта и был расположен так, что его хорошо было видно со всех сторон. Стояла зима, мели сильные февральские метели. Была глубокая ночь. И вдруг все обитатели купеческого дома и сам хозяин проснулись от сильного дыма. Что случилось? – Спите?! – раздался громкий окрик Анны Петровны. – А там люди с дороги сбились, замерзают, вот-вот умрут. Вставайте скорей, помогайте мне! Все поднялись на ноги и увидели, что дом ярко освещен, занавески на окнах отдернуты, в кухне пылает русская печь, в ней стоят чугуны с кипящей водой, на столе – тесто, и Анна Петровна, озабоченная, строгая, собирается варить галушки с салом. Привыкнув подчиняться ей беспрекословно, все принялись за дело, готовясь к непонят- ной встрече. Вдруг кто-то застучал в окно. – Слава Богу! – перекрестилась Анна Петровна. – Приехали! Идите, открывайте ворота. Вскоре большая кухня и прилегающие к ней комнаты были заполнены полузамерзши-ми, засыпанными снегом людьми в тулупах и валенках. Они топали ногами, терли лица, сдирали сосульки с бровей и усов. Потом начали вносить на руках и класть на лавки тех, кто так око- ченел, что уже не мог двигаться.Л. С. Запарина. «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 107 Анна Петровна бегала, суетилась, помогала раздеть замерзших, вливала им в рот водку, тех, кто мог ходить, торопила сесть за стол, чтобы согреться только что сваренными галушками. – Кто же были эти люди? – Чумаки, везшие из Крыма огромный обоз соли. Сильная метель замела тракт, они сби- лись с пути, блуждали и постепенно замерзали возле утонувшего в ночной темноте города, который к тому же скрывала от них сплошная пелена снега. – Если б не огонь в вашем доме, никто бы из нас в живых не остался, все бы замерзли. А тут увидели огонь и шли на него до тех пор, пока кони в ваш забор не ткнулись. Спаси вас Христос за то, что столько христианских душ от смерти вызволили, – кланялись чумаки в ноги хозяину дома, а Анна Петровна тем временем мыла в сторонке миски из-под только что съеденных галушек. – Замечательно! – восторгалась я. – А как дальше жила Анна Петровна и от чего умерла? – Ничего не знаю, слишком мала была, когда в нашей семье еще жили рассказы об этой необыкновенной женщине. – Тетя Вера, а можно вас попросить вписать в помянник мою знакомую, она недавно умерла? – спросила я. – А кто она? Чем больше я знаю о человеке, тем охотней я о нем буду молиться. – Это мать моей институтской подруги Киры, дочери профессора. Мы начали дружить с первого курса, и я бывала в доме ее родителей. Отец Киры мне не нравился, слишком чопор- ный, а мать, Екатерина Васильевна, была душенька – веселая, энергичная, добрая. Дома я заставала ее редко. – Мамочка у нас – общественница, – с гордостью говорила Кира, – она – редактор стен- газеты «Безбожник» и ведет кружок научно-атеистической пропаганды в клубе «Якорь». Я удивилась: – Разве Екатерина Васильевна – атеистка? – Убежденная, и папа тоже, и мы с сестрой Диной. После института мы с Кирой попали на один и тот же завод, только работали в разных лабораториях. Как-то она пришла ко мне и шепнула на ухо: – У нас горе. – Какое? – Мама тяжело заболела, завтра ее увозят в больницу на обследование. – Не волнуйся, может быть, все обойдется, – попыталась я успокоить Киру. Обследование длилось долго. А когда оно закончилось, Кира вызвала меня из лаборато- рии в коридор и, обхватив за шею, разрыдалась: – У мамы – рак. Холодок пробежал по моей спине. Мы отошли в сторону и сели. – Папа хотел увезти ее домой, но лечащий врач отговаривает, и сама мама не хочет. Уход за ней замечательный, дома такого не будет, там возле нее все время опытная няня, и мама ее полюбила. Таня, поедем сегодня к маме, она о тебе спрашивала. После работы мы отправились в больницу. Одетая в белоснежный халат, я робко шла за Кирой, которая чувствовала себя здесь своим человеком. Мы вошли в светлую нарядную палату с одной кроватью, на которой лежала Екате- рина Васильевна. Целая оранжерея цветов окружала ее. Худенькая пожилая няня с веселыми серыми глазами массировала ей кисть руки. – Вот и гости к вам пришли, – ласково сказала она, увидев нас. Мы пробыли недолго, так как наш визит быстро утомил больную. – Как ты нашла маму? – пытливо глядя в мои глаза, спросила Кира. Я хотела бодро солгать, но вид умирающей Екатерины Васильевны так поразил меня, что я отвернулась и от волнения ничего не могла ответить.Л. С. Запарина. «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 108 Прошло два месяца. Екатерине Васильевне стало хуже. – Боли усиливаются, – рассказывала Кира, – но мама в сознании и переносит их терпе- ливо, только ни на минуту не отпускает от себя тетю Полю, ту няню, которую ты у нее видела. Она самоотверженно ухаживает за мамой, папа сунул было ей в карман деньги, но она рассер- дилась и сейчас же вернула их. Прошло еще несколько дней, и Екатерина Васильевна умерла. Вскоре после ее похорон мы сидели с Кирой в их сразу опустевшей квартире, и она, кутаясь в большой материнский платок, рассказывала: – В тот день, когда маме стало совсем плохо, мне позвонили из больницы на работу и сказали, чтобы я немедленно приехала. Я вошла в палату одновременно с папой, и сразу же за нами приехали Дина с мужем. Мама лежала на спине с закрытыми глазами, сестра только что сделала ей обезболива- ющий укол, она тяжело дышала, и тетя Поля вытирала ей рот, из которого текла сукровица. Здесь же стоял дежурный врач. Вдруг мама открыла глаза, посмотрела, но не на нас, а куда-то вверх и… широко пере- крестилась. Это наша-то мама, которая всегда учила меня и Дину не верить в Бога! Мы с ней от неожиданности схватили друг друга за руки. Прошло еще, верно, полчаса, мама оставалась в забытьи, потом дыхание сделалось едва заметным, и… всё. Кира расплакалась и долго не могла успокоиться. Потом продолжала: – Маму похоронили, но то, что она умерла верующей, всех нас так расстроило, что мы с Диной пошли к лечившему ее врачу и рассказали, как она умирала. – Зачем вы ее нам испортили? – с упреком сказала в конце своего рассказа Дина. Врач посмотрел на нас сердитыми глазами. – Мы?! При чем здесь мы? Это тети Полина работа. Как только в ее руки попадает неве- рующий больной, она обязательно приводит его к вере. А уволить ее невозможно: вы сами видели, что это не работник, а золото. Так мы ни с чем и ушли из больницы. Все это рассказала мне Кира, а я, глядя на ваш помянник, подумала: записать бы сюда Екатерину Васильевну, ведь молиться за нее некому. – Очень хорошо, и давай не только впишем новопреставленную Екатерину в помянник, но и отпоем ее в эту субботу, – сказала тетя Вера. Продолжаю читать помянник, есть удивительные записи. – Тетя Вера, идите сюда, – зову тетушку, которая вышла из комнаты. – Что это за запись: «Неизвестный епископ, служил всенощную в Даниловском монастыре летом 30-го года»? Чем значителен этот архиерей, что попал в ваш синодик? – Кто он был – не знаю, и имя его мне неизвестно. Я тогда была очень далека от Церкви и только вращалась в кругу верующих людей, так как они были гораздо содержательнее и лучше безверов. Вот тогда-то в числе моих знакомых было два закадычных друга – Алеша и Виталий. Оба окончили университет, с увлечением работали каждый по своей специальности, глубоко верили в Бога и часто бывали в Даниловском монастыре. Настоятель монастыря, епископ Феодор 14 , и многие другие из братии были уже сосланы, на свободе оставались наместник и горстка монахов. Вся территория монастыря была занята 14 Архиепископ Феодор (Поздеевский) родился 21.03.1876 г. в Костромской губ. В 1900 г. окончил Казанскую Духовную Академию, рукоположен во иеромонаха. В 1903 г. получил звание магистра Богословия. С 1904 г. – ректор Тамбовской Духов-Л. С. Запарина. «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 109 какими-то гражданскими учреждениями, а монахам временно предоставили один из храмов, в котором хранились мощи св. Даниила, князя Московского, и небольшое помещение, где они все ютились. Кладбище было упразднено, и отсюда вывозили мраморные плиты, памятники, обелиски с пышными, золотом сделанными надписями. Все было перерыто и изуродовано; могилу Гоголя еще не тронули, и я прочла на ней поразившую меня эпитафию из Библии: «Горьким словом моим посмеюся» 15 . Подавленная и еще мало что понимающая, смотрела я на все окружавшее меня в умира- ющем на моих глазах Даниловском монастыре. Запомнились его высокие стены, беспорядок и разруха на всей территории, и среди них, как крошечный островок, – храм, в котором шли службы. Пело в храме два хоpa – смешанный и замечательный мужской. В нем вместе с мона- хами пели миряне. Виталий показал мне игуменское место сосланного епископа Феодора и его настоятель- ский жезл, увитый свежей зеленью, как знак того, что любовь братии к нему не увядает и его игуменская власть остается нерушимой. – Много здешних и приезжих епископов просят у братии монастыря разрешения послу- жить с ними, – рассказывал Виталий, – но братия не дает согласия, они хранят верность своему страждущему игумену. Еще Виталий рассказал, что в потаенном месте монастыря живут два схимника: – Старенькие, седенькие, с глазами кротких детей. Я подошел под благословение к одному из них, он только коснулся моей головы рукой, и все. Здесь есть еще старец, к нему все стараются попасть на исповедь, он замечательный. Вообще Виталий и Алеша были в монастыре своими людьми, знали всех монахов поименно, заходили к ним в келии, подолгу беседовали. Говорили о них с глубоким уважением. Но особенное чувство восхищения вызывали у них двое юношей (кажется, их звали Коля и Сеня). Один носил полудлинные волосы и подрясник, второй ходил в гражданском костюме. Их очень преследовали за то, что они прислуживали в алтаре и помогали старым монахам, но юноши, ничего не боясь, делали свое дело. В конце лета или в начале осени, в какой-то двунадесятый праздник, мы втроем поехали ко всенощной в Даниловский монастырь. Алеша в храме сразу же куда-то исчез, но вскоре появился и зашептал: – Сейчас к братии пришел только что вернувшийся из лагеря епископ (и он назвал его имя). Он здесь проездом: попросил, чтобы братия разрешила ему отслужить с ними всенощ- ную. Братия долго колебалась, но потом согласилась, и сейчас вынесли для него из ризницы старинное облачение, в котором служил последний раз владыка Феодор. На «Хвалите» вышел приезжий епископ. В Царских вратах он на секунду остановился и посмотрел на народ, блеснули мудрые, чистые глаза. Он весь светился в серебряном, будто кованом, саккосе, блестящая митра сливалась с серебром волос, и мягко лежал на плечах бело- снежный шерстяной омофор, образ заблудшего агнца, взятого Пастырем на Свои плечи. Та всенощная представилась мне как незабываемая симфония, центром которой был вла- дыка. Ярко сохранилось в памяти, как стоял он на солее между Колей и Сеней, одетыми в белые парчовые стихари с перекрещенными золотыми орарями и со свечами в руках. Старец ной семинарии в сане архимандрита, с 1906 г. – ректор Московской Духовной Академии. В тот же год хиротонисан во епископа Волоколамского, викария Московской епархии. 1 мая 1917 г. назначен настоятелем Данилова монастыря Москвы. Был против уступок раскольникам-обновленцам, прежде всего – ценой оставления святителем Тихоном управления Церковью, считая, что в Патриархе все спасение; если же Патриарха Тихона не будет, то власть не попустит вообще в России патриаршества, а без патриаршества для Церкви – крах. В октябре 1923 г. свт. Тихоном назначен управляющим Петроградской епархией, с возведением в сан архиепископа. Назначения не принял. В 1924 г. арестован. Незадолго до своей кончины принял схиму с именем Даниила, в честь прп. Даниила Московского. Скончался вне Москвы в конце 1940-х гг. 15 Иер. 20:8.Л. С. Запарина. «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 110 и юноши – это было непередаваемо, и не потому, что красиво, а оттого, что перед толпой лю- дей смело стояли три исповедника. Это все чувствовали и знали, что дни храма, в котором шла эта торжественная всенощная, сочтены, от этого вся служба воспринималась по-особен- ному высоко и печально. Когда она отошла, мы протиснулись сквозь толпу, чтобы увидеть, как будут провожать владыку. Шурша пышной лиловой мантией, сопровождаемый наместником и всей братией, он прошел через весь храм к выходу и остановился. Быстрое движение чьих-то рук, и владыка остается в старой черной рясе. Еще движение, и вместо клобука на его голове – потертая ску- фья, а в руке – деревянный посох. Простой монах… Грустно смотрят лучистые глаза. Низкий поклон всем нам, и стройный, собранный владыка один уходит в темноту настежь раскрытых дверей. Наступая на чьи-то ноги, бежим за ним в толпе выходящих из храма людей. Владыка быстро идет к трамвайной остановке. – Подойдем к нему, – упрашивает нас Виталий. – Неловко, – колеблется сдержанный Алеша. Препираемся, волнуемся, а владыка в стороне поглядывает на нас. Наконец, когда мы нерешительно двинулись к нему, подошел трамвай. Владыка легко, по-молодому поднялся на подножку и вошел внутрь вагона. Нам хорошо было видно его красивое лицо, когда он стоял возле кондуктора, покупая билет. Трамвай вздрогнул и тронулся. Владыка посмотрел в окно на нашу взволнованную группу, что-то мягкое скользнуло в его лице, и… вагон ушел. – Но имя его вы разве не узнали? – разволновалась я. – Конечно, мальчики знали, но тогда оно для меня не звучало. – А теперь нельзя у них спросить? – Нет… Они оба уже записаны в моем помяннике. Обхватив помянник руками, я думаю: вписывала сюда дальних и ближних моя бабушка, вписывает тетя Вера, особенно заботясь о грешных и безродных, буду когда-то записывать сюда и я. Источник: Запарина Л.С. - Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям - 2023

21 просмотров • 1 месяц назад

Чудесная история

бабушка испытания семья

10:39

Ступеньки

К моим молодым соседям Селивановым бабушка привела няню: – Завтра Наташа начнет работать, а правнучка Павлушеньку не с кем оставить, я ведь с ним ездить не могу, слаба стала, – доверительно рассказала она мне на кухне. – А няня хорошая? Бабушка неопределенно усмехнулась: – Мы с ней из одного города, девушками вместе гуляли. Озорница она была, и очень красивая; цену себе знала. Потом, как жизнь ее ни шугала, она все же спеси не потеряла. Было время, что она у моей дочки Володю нянчила, а теперь пущай его сына доглядывает. Да вот она и сама, знакомьтесь. В кухню вошла старая женщина, невысокая, полная, с подслеповатыми глазами. – Здравствуйте! Как вас звать-величать, не знаю, а меня – Нина Петровна. Стол-то наш где? Энтот? А уж и грязной, да и крант-то у вас будто никогда не чистили. А картошка у них где? Нету? Володька! – пронзительно позвала она Селиванова. – Возьми сумку, принеси картошки. Да чай-то у вас есть? Я только индейский пью, возьми две пачки. Наташа, ты иди с Павлушенькой гулять, пущай на ночь нагуляется, лучше спать будет, а я крант начну чистить. На кухне сразу стало тесно и очень шумно: гремели кастрюли, лилась вода, и слышался громкий голос Нины Петровны. – Уже нагулялись? Чтой-то быстро, идите еще. А почему он плачет? Ты же мать, забавь ребенка, а мне некогда, убираться надо. Принес картошку? Выложи в ящик, да не мусорь, вот веник, подмети, и чайник поставь, а то у меня без чаю душа мрет. Да еще сбегал бы ты в гастроном за колбаской. Уважь старуху, я ведь тебя, дурака, нянчила. – Вот это няня! – шепнул мне сосед по квартире, скромно возясь у своего кухонного стола. – Совсем такая, как по радио Райкин рассказывал. Вскоре Нину Петровну знал весь дом. Называть ее стали, вслед за маленьким Павликом, «бабой Ниной». – Смотри, совсем старуху из меня сделали, – недовольно ворчала она. С появлением бабы Нины жизнь в нашей тихой квартире изменилась: из комнаты Сели- вановых все время слышался ее крикливый голос, она или пилила Павлика, или спорила и отчитывала своих добродушных хозяев. Все было не по ней, а по выходным дням она ездила жаловаться на них бабушке. На кухне баба Нина играла первую роль: критиковала уборку, презрительно наблюдала за тем, кто как готовит, авторитетно вмешивалась во все разговоры и всех поучала. Я иногда не выдерживала и сердито говорила: – Баба Нина, мы живем все вместе много лет и друг друга уважаем, а вы – без году неделя, и хотите всеми командовать. – Не учи вас – пропадете, – ворчала она в ответ и обиженно уходила из кухни. – Ну, как вы с бабой Ниной живете? – спрашивала бабушка, приезжая иногда навестить внуков. – Воюете? – Воюем. – Да, она настырная и никого не боится. А о божественном она с вами говорила? – Всего было. – Про то, что ей Христос являлся, рассказывала? – Нет, до этого дело еще не дошло, да я такого вранья и слушать не стану.Л. С. Запарина. «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 89 – Ниночка что хотите придумает. Вот жила во Фрунзе и давай в церкви старухам рас- сказывать, что ей Христос явился и сказал, что через два месяца конец света будет. Потом предсказывать начала, да так ловко, что народ к ней повалил. Она денег много набрала и жила припеваючи, но когда подошел тот срок, что она указывала, как конец света, пришлось ей из Фрунзе удирать, а то бы ее народ за вранье изувечил. Она на те деньги, что набрала, золотой заем купила, у нее до сих пор еще три облигации есть. – В Бога баба Нина верует? – Вроде верует, а вот деньги были нужны, она и наврала. – Зачем вы ее к Павлику привели, она ведь вредная старуха? – А что делать? Я старая, они оба работают, в ясли Павлика не берут, а хорошую няньку где достанешь? Наступил Великий пост. – Ну, теперя, Нина Петровна, шалишь: ни мяска, ни рыбки, ни молочка сорок девять дней в рот не возьмешь, – объявила баба Нина, поливая уксусом вареную картошку с луком. – А когда вы говеть думаете? – спросила соседка. Баба Нина нахмурилась: – Душно в церкви, я не могу в духоте стоять. За пост она очень похудела и несколько раз показывала нам, какими широкими стали на ней платья, но в церковь так и не пошла. Один раз совсем было собралась отговеться, накануне в баню сходила, а утром неожиданно сказала Наташе: – Не могу идти, будто меня кто не пускает. Как-то баба Нина до того меня рассердила, что я повысила голос, и мы поссорились. И день и два я ходила с испорченным настроением и старалась не выходить на кухню, когда она там бывала. Потом меня начал раздражать даже звук ее голоса. Я почувствовала, что дело плохо, и пошла к своему духовному отцу. Мы сидели в его кабинете, и я жаловалась на вульгарную, противную старуху. Отец Савва слушал меня внимательно. Я откинулась в кресле и вопросительно посмот- рела на него. Отец Савва помолчал, потом провел рукой по волосам и тихо спросил: – У вас какое образование? – Незаконченное высшее, – оторопело ответила я. – Ваш отец был инженером? – Да. – Кажется, вы читаете много духовной литературы? – Читаю… Сейчас у меня «Аскетические опыты» Брянчанинова. – Хорошее дело, – похвалил отец Савва. – А вот интересно: баба Нина грамотная? – Нет. Она может подписать только свою фамилию. – Родители ее, надо полагать, люди простые? – Ну, конечно! – В слове Божием ее кто-нибудь наставлял? – Сильно сомневаюсь. Отец Савва сжал руки вместе и пристально посмотрел на меня: – Так вот, дорогая Зинаида Павловна, подумайте, сколько ступенек социальных и духов- ных между ней и вами… Она лежит где-то внизу этой сияющей лестницы, надо сказать, на брюхе, не боится даже Христовым именем спекулировать, а вы стоите на таких ступенях духов- ного развития, что можете читать епископа Игнатия. Как вы думаете, может баба Нина под- няться до вас, заговорить вашим языком и поступать так, как надлежит интеллигентному чело- веку? Убежден, что нет. А вот вы со своих ступенек можете сойти в ее темноту и понять ее первобытное развитие. Но сойти, конечно, не для того, чтобы уподобиться ей, а чтобы лучшеЛ. С. Запарина. «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 90 понять, пожалеть и не осудить. Короче говоря – я на стороне бабы Нины, а вам скажу одно: во всех неприятных столкновениях с людьми первым долгом ищите свою вину. Я вышла от отца Саввы с ощущением полученного подзатыльника. Муж был в длительной командировке, и мне не хотелось возвращаться домой. Я бродила тихими переулками и, когда стемнело, вернулась к себе. На кухне бабушка Селивановых мыла посуду. – Ниночка-то наша заболела, – сообщила она. – Во всем теле нервные боли, слышите, как стонет? Да и как не болеть, если жизнь ее была тяжелейшая! – Бабушка вздохнула и покачала головой. – Родилась на барже, отец – бурлак, мать от родов померла, растила старшая сестренка. Кругом – пьянство, мат, драки. Ее ведь не Ниной зовут, это она сама себе имя придумала, она Степанида, и ее все Степкой звали. Когда выросла, со второй сестрой пошли к старшей жить, а та бардачок держала. Приходили мужчины, сестры с ними гуляли, а ночью своих кавалеров обворовывали. Потом один артельщик женился на Ниночке за ее красоту. Но что за жизнь была! Бил он ее всем, что под руку попадалось. Глаз вышиб, заметили? Она ведь подслеповатая. Два ребра сломал. Но она его любила без памяти и никому не жаловалась, фасон держала. Под конец он ее бросил, и пошла она с другими путаться. Но его до сих пор ждет, думает, что вернется, и каждое утро на него карты бросает. Я ушла в свою комнату и, не зажигая огня, долго стояла у окна. Потом вынула из буфета банку с земляничным вареньем и пошла к Селивановым. Баба Нина лежала укутанная ватным одеялом, лицо у нее было бледное, губы сжаты. Увидев меня, она отвернулась к стене. Я поставила банку на стол, присела возле ее кровати и, сунув под одеяло руку, сжала ее пальцы: – Пожалуйста, простите меня, баба Нина, что я на вас шумела. Она быстро открыла глаза. – Ну, что там, Павловна, я не сержусь. – Я вам вашего любимого варенья принесла. – Неужто земляничного? Вот разутешила! А мне будто лучше стало… Вот полежу часок и сядем с бабушкой чай пить. Приходите и вы, Павловна. Я больше никогда не ссорилась с бабой Ниной, она тоже остерегалась. Год спустя Селивановы устроили Павлика в детский сад и поспешили с ней расстаться. Уезжала она от нас очень грустная, хотя старалась не показать этого. Мы с соседкой пода- рили ей красивый голубой платок. Не знаю, вспоминает ли меня баба Нина, но мне на память она приходит часто. Источник: Лидия Запарина, "Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям"

22 просмотров • 1 месяц назад

Слова назидания

бабушка дети семья

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

14:24

Метаморфозы

Помню, когда я ещё только начинал служить, как-то звонит мне староста: — Батюшка, приезжай у тебя в 12 отпевание, настоятель благословил. — Кого отпеваем? — Девицу одну, вон уж привезли, лежит в подвенечном платье. Я тогда ещё только начинал, и самым тяжёлым испытанием для меня было отпевать детей и молодых людей. Не мог видеть, как плачут родители над умершими детьми, у самого горло перехватывало. А потом понял, что никому не интересно, что ты переживаешь, важно, что ты делаешь. Постепенно научился дистанцироваться от происходящего, как дистанцируется от чужой боли врач, или судья — от дальнейшей судьбы человека, которому он вынес приговор, и судеб его близких. Иначе не выдержать. Это со стороны, кажется, что страдание равномерно распределяется по всем, а как стал служить, так во всю эту боль с головой и окунулся. Много её на священнике сходится. И ты оказываешься в центре, и, кажется, что кроме страданий в мире ничего больше не существует. — Да ты не переживай, отец, — продолжает староста, знает она мою слабость, — этой девице уже за 80. Это она так пошутила. Приехал в храм, захожу. Вижу краем глаза, в боковом приделе стоит гроб, а из него фата выглядывает. Вот, думаю, нашли развлечение, — это я про сродников, — делать им больше нечего, как на старуху фату напяливать. И появилось у меня к этим людям нехорошее чувство. Подхожу отпевать, сухо поздоровался с людьми, можно сказать, еле кивнул, и только потом посмотрел в гроб. Посмотрел и остолбенел. Хотите, верьте, хотите — нет, но я увидел такое лицо, от которого невозможно было оторваться взглядом. Это был настоящий «лик», такие лики я видел только у святых на древних иконах. Смотрю и понимаю, что передо мной лежит святой человек. Чаще всего лица умерших ничего не выражают, кроме страданий и следов болезни. Бывают лица испуганные, поведённые судорогой. Словно за человеком кто-то гнался, гнался, а тот сумел спрятаться от этого «страшного», только заскочив в гроб. Заскочил и от ужаса издох. Так скорчившись, бедный и преставился. Наконец, я смог оторвать взгляд от лица усопшей. — Кто она? Почему у неё такое прекрасное лицо? Почему она в фате? Расскажите мне, и потом будем отпевать. Как пулемёт, не останавливаясь, задавал я им свои вопросы. — Да мы, батюшка, на самом деле, ей не родственники, — отозвался мужчина средних лет. Бабушка Ольга пришла к нам в дом по рекомендации наших друзей, когда у нас появился очередной ребёнок, и нужна была помощь. Ещё у нас тогда мать очень болела, не знали, что и делать. Бабушка помогала нам растить детей, а потом уже и внуков. Много молилась, нас учила. Ходила по другим домам ещё ухаживать за одинокими больными стариками. Мы мало что знаем о ней. Знаем только, что к нам она попала уже далеко не к первым. И до нас она помогала многим, а с нами просто уже постарев, осталась навсегда. Бабушка хотела в молодости стать монахиней в миру, но духовник отговорил её, времена были сложные. Сказал: — Помогай людям, и этим будешь служить Богу, а служение это и вменится тебе в монашество. Вот она, как могла, и служила. Ничего у неё своего не было. Всё, что имела, отдавала другим. А про фату, так это мы сами решили, всё же она невеста Христова. Я отпевал Ольгу и понимал, что мне несказанно повезло. Ведь я пересёкся с живым примером святости. Этот человек жил рядом со мной, дышал со мной одним воздухом, а я про неё ничего и не знал. Может и хорошо, что не знал, это даёт право надеяться, что рядом с нами живут ещё и другие святые, просто мы про них ничего не знаем. Когда стал ходить по домам причащать стариков, удивлялся, какие же они разные. Придёшь в один дом начнёшь разговаривать со старым человеком, а тот и говорит: — Батюшка, у меня дочь, гадюка, деньги тырит. Вот, под подушкой их прячу. — Так может, она нуждается в них, отец, за тобой же уход нужен, лекарства? Зачем дочь обижаешь, ведь не бросает тебя, заботится. — Нет, тырит! — капризно кричит старик. — Я знаю. Грустно. Вы не замечали, как порой тягостно, и даже невыносимо тяжело, сидеть рядом со старым человеком. Вроде, он и одет чисто, а с души воротит, как уйти хочется. Спросите такого: — Отец, как поживаете? И скорее всего в ответ услышишь, что всё плохо, что президент — гад, что губернатор — вор, а мэр — проходимец, пробы негде ставить. Страшное состояние души. А ведь старость — это итог, с которым человек стартует в вечность. Кто сказал, что ад начинается на небе? Он начинается ещё на земле, как, впрочем, и рай. Помню, лежит старушка, на глазах линзы, как телескопы, почти не видит. Двигаться не может, да ещё и не слышит ничего. Брёвнышко брёвнышком. Думаю: интересно, а какие у неё мысли и желания? А у неё вообще есть желания? — Мать, — ору, — ты чего-нибудь хочешь? У тебя есть желания? — Есть, — отвечает, — я жить хочу. — А зачем тебе жить, мать? Ты же не живёшь, а мучаешься? — Мне, батюшка, детей жалко, что они без меня делать будут? И заплакала. А дети уже и сами на пенсии. Иногда задаёшься вопросом: — Почему некоторые люди так долго живут? Бабушке, а это, как правило, бабушки, уже за 90, а она всё никак помереть не может. Плачет: — Устала, — говорит, — а Бог всё меня на земле терпит. Вот как-то поговорил так с одной нашей бывшей прихожанкой, бабушкой Таней, а через год, где-то, смотрю, в храм на службу приходит её внук с женой и двумя детьми. Всю службу стоят молятся, жена с детьми причащаются. Возликовала душа моя, а на следующий день баба Таня и померла. Отпустил Господь, молитвенная смена пришла. Правда, ребята эти очень уж редко в храм приходят. А здесь кризис поприжал, с деньгами тяжело стало, дела не идут. Приходит внук бабы Тани и на жизнь жалуется. Тяжело, мол. А я ему отвечаю: — Так ты в храм ходи, молитвенную смену принял, так и ходи. Тебя Господь вразумляет — молиться нужно, а ты всё о делах. Внук подумал, почесал в затылке и обещал заходить. Он мой сосед, в одном доме живём. Всё идёт, с зимы уже. Да, интересно порой жизнь поворачивается.. В нашем храме двое прославленных Церковью новомучеников, бутовские страдальцы. Мы когда поехали на Бутовский полигон, то с нами была внучка одного из наших святых. Во время служения панихиды, еще в старом деревянном храме, перечисляя имена расстрелянных, обнаружили, что имя нашего псаломщика выделено красным маркером. Спрашиваем: — Почему имена некоторых новомучеников выделены, в том числе и нашего бывшего псаломщика, а другие нет? А нам говорят, что он уже прославлен в лике святых. Теперь не о нём, а ему молиться нужно. Представляете? Внучке узнать, что её дед святой. Вернулись домой, пошли к дочери святого мученика Димитрия, Надежде Дмитриевне. Ей тогда было что около 85 лет. Бабушка Надежда в храм уже не ходила, физически не могла. Но ум имела поразительно ясный и изумительную память. Она даже помнила, что колокол, сброшенный с нашей колокольни, весил 6250 пудов. Рассказывала, как такую махину водружали на высоту почти сорока метров, правда это было ещё до её рождения, но рассказы участников подъёма были ещё свежи и остались в её памяти. Точно так же ясно отпечатались у неё и события, связанные с разгромом храма. Для того, чтобы сбросить колокол понадобилось прорубать в стенах колокольни дополнительные отверстия. Колокол упал и не разбился. Добивали эту красоту его же языком. Потом куски погрузили в машину и увезли. Надежда Дмитриевна прожила очень нелёгкую жизнь. Дочь врага народа. Семья, оставшаяся без кормильца и без имущества. Старшего брата расстреляли вскоре вслед за отцом. Её саму выгнали из техникума. Поначалу вообще за кусок хлеба трудилась. Так и проработала всю жизнь на самых грязных и тяжёлых работах. Как только появилась возможность восстанавливать родной храм, первой же и пришла. Ей уже тогда было за 70. Кто ещё тогда так радовался, и кто так трудился, как эта женщина? У неё же в доме и книги, и иконы хранились. На все службы летала птичкой. Но время брало своё, и вот уже наша бабушка Надя перестала выходить из дому. Мы по её просьбе фотографировали храм, все изменения в нём. Как она была счастлива, прижимая к груди дорогие ей картинки. Когда бабушка уже не могла ходить на службы, то она свой дом превратила в храм. Первым делом ей подключили церковный канал, по которому она могла смотреть богослужения. Бабушка освоила магнитофон и ежедневно прослушивала одно из Евангелий, слушала Псалтирь. Клирос по её просьбе записал весь цикл воскресного богослужения, и во все праздники Надежда Дмитриевна молилась вместе с народом Божиим. А ещё она ежедневно вычитывала все положенные молитвы, акафисты и часы. Помню, зашли к бабушке Наде, пожалели её одиночество. И однажды после службы я обратился к нашим общинникам и призвал их чаще посещать старушку. Через несколько дней шлёт она мне послание: — Батюшка, милый, Христом Богом прошу тебя, останови это паломничество ко мне, я же не успеваю совершить положенный мне молитвенный круг. Уже потом, она говорила мне: — Ты не смотри на моё одиночество, я же ведь живу, как в раю. Никогда мне не было так хорошо. И ещё, всякий раз, когда я приходил к ней, она официально заказывала мне молебен своему отцу. Денежку достанет, всё чин по чину. И никакие протесты не принимаются. Вы можете себе представить: дочь заказывает молебен своему отцу. Не за отца, а отцу, святому новомученику. У меня это до сих пор в голове не укладывается. Однажды спросил её: — Надежда Дмитриевна, вот ты прожила такую долгую и трудную жизнь, и дождалась, что отца не только реабилитировали, но ещё и во святых прославили. Справедливость восторжествовала. Скажи мне, ты счастлива? — Счастлива, батюшка. Только не знаю, поймёшь ли ты меня. Вот гляжу на свою жизнь с высоты прожитых годов и понимаю, что самым — то хорошим для меня временем, или лучше сказать, настоящим, было то время страданий. Никогда я так больше не молилась, и не ощущала помощи Божией. Я же кожей чувствовала, что Он рядом стоял. Умерла она совсем недавно не дожив недели до своих 90 лет. Хотела было даже пригласить нас на юбилей, но не смогла. Тихо уходила, мирно. После причастия, а причаститься ей было трудно, всю ночь её рвало, печень подвела. И, тем не менее, мы её причастили и сидели возле неё с банкой, на всякий случай. Она всё меня за руку держала. Потом ей стало получше, она заснула. Пришла в себя, попросила её посадить и преставилась. Вы наверняка можете себе представить, как выглядит старый больной человек 90 лет. А вот во время отпевания, во гробе я снова увидел уже знакомый мне отпечаток святости на лице усопшей. Его трудно описать словами, но и невозможно с чем-то спутать. Лицо становится таким, что от него невозможно оторвать взгляд. Так и смотрел бы на него и смотрел. Что-то в нём появляется весомое, подлинное, что скрывалось за простым добрым взглядом стареньких подслеповатых глаз. В лице человека явственно и победоносно отпечатывается Небо. И тебе радостно, что Небо не прошло мимо тебя. Что рядом с тобой, и в унисон с твоим, билось и молилось такое сердце. Как же я благодарен Тебе, Господи, за таких людей, за такую науку. На другой день после отпевания случайно обнаружил, что в храме заелеоточило сразу несколько икон. Все образы стоят на открытых местах, вот и заметил. Думаю: — А образ отца Надежды Дмитриевны, святого мученика Димитрия? Он-то как? Подхожу к иконе, а она повешена в таком уголке, куда почти не доходит дневной свет, присмотрелся. Действительно, елеоточит. Что в этом знаке? Небо радуется от того, что ещё одна праведная душа вознеслась в горние обители? Или это в утешение нам, пока ещё остающимся здесь на земле? Источник: https://azbyka.ru/fiction/v-kruge-sveta-svyashhennik-aleksandr-dyachenko/#ch_0_4

18 просмотров • 1 месяц назад

Как-то радостно и тепло

бабушка простая радость семья

31:35

Имя тебе сила

«Имя Тебе Сила: укрепи меня изнемогающего и падающего…» Старушка стояла у входа в храм, дожидаясь окончания литургии. Наконец тяжелая входная дверь приоткрылась, и в щель проскользнула худенькая – кожа да кости — девушка. Цветной платок скрывал бритую, с двумя выпирающими макушками голову, пальто с чужого плеча. — Деточка, подай Христа ради бабушке на хлебушек, — жалобно попросила старушка. Девушка открыла потертую сумочку и отдала ей единственную купюру. — Спаси тебя Господи! Как твое имя, деточка? — Астия. Помолитесь, бабушка, за болящую Астию. Астия шла по набережной Карповки, сопротивляясь резким порывам злого осеннего ветра. Словно забавляясь, он то прижимал ее к холодным перилам, то заставлял пятиться к храму. Казалось, еще немного и ветер подхватит хрупкую фигурку и бросит в реку. Но Астия не была беспомощной игрушкой в лапах северного ветра. Прикрыв слезящиеся от непогоды глаза, она беспрерывно молилась: «Отче наш Иоанне, силою твоею нас укрепи, в молитве поддержи, недуги и болезни исцели…» В двадцать один год Вике поставили диагноз «лейкоз» – рак лимфы. Услышав страшное слово, она сначала не поверила, надеясь, что врачи ошиблись, но после повторных анализов сомнений не осталось. В одно мгновенье болезнь острым лезвием разрезала ее жизнь на две части: прошлое — до болезни и настоящее, которое могло закончиться в любой момент. О лейкозе девушка уже слышала – год назад от рака крови умер ее одноклассник. На похоронах Вике его жизнь показалась трагическим фильмом, прокрученным на большой скорости — детство, отрочество и только начавшаяся юность. Кадры последних дней шли замедленно, врезаясь в память навсегда, как тогда казалось. Но уже через сорок дней девушка с трудом вспомнила о поминках друга. У Вики не было сомнений в том, что она выздоровеет, недаром отец говорил, что внутри нее крепкий стержень. Еще отец говорил, что она обязательно будет счастливой — выйдет замуж, родит ему много внуков. Отец говорил… Вике было четырнадцать, брату семнадцать, когда мать, страстно влюбившись в заезжего циркача, решила уехать с ним в другой город. Выбрав время, когда дома была только дочь, она начала собираться в дорогу. — Вы поживете пока с отцом, — мать торопливо бросала в сумку вещи на глазах у окаменевшей от горя Вики, — а я устроюсь и приеду за вами. Девочка не слышала ее слов. В голове непрерывной скороговоркой звучало — «мама нас бросает, мама нас бросает…». Вика не помнила прощания с матерью, не слышала, как пришел домой отец, не видела, как он в мгновенье постарел, стоя перед опустевшим шкафом. В юности отец был воздушным гимнастом. Он пришел в цирк после школы и остался в нем на всю жизнь. Цирковой шатер стал для него родным домом. В нем он встретил свою первую и единственную любовь. Новенькая, начинающая карьеру гимнастка, привлекла его внешней беззащитностью и хрупкостью. Юноша потерял голову и, не долго думая, сделал ей предложение. Она скоропалительно согласилась. И вот уже позади яркая, веселая цирковая свадьба, первый совместный год жизни в общежитии, шумные ссоры и бурные примирения. У молодой жены оказался упрямый нрав и маниакальная страсть к опасностям. Она ни в чем не желала уступать мужу, который, чтобы избежать скандалов, во всем с ней соглашался. «Будем летать под куполом, как птицы. Без страховки», — предложила она однажды, и он, как всегда, согласился. Полет закончился для него тяжелым сотрясением мозга и множественными переломами. Он чудом остался жив, упав с десятиметровой высоты. Жена забегая между репетициями к нему в больницу, приносила немудреную ед и рассказывала цирковые новости. Своей вины в произошедшем несчастье она не чувствовала, а он и не думал ее винить. На своей любимой профессии ему пришлось поставить крест. Он не смог расстаться с цирком и пошел учиться на клоуна. Через два года он вышел на арену в клетчатом пиджаке и огромных оранжевых ботинках. С тоской взглянул на канаты натянутые под куполом, и начал представление. Со временем он полюбил новую профессию. Ему нравилось смешить детей, которые приходили по нескольку раз на программу любимого клоуна. Когда родился сын, он, в клетчатом пиджаке и оранжевых ботинках, залез на пятый этаж роддома, чтобы вручить жене огромный букет. Спустя три года он повторил этот аттракцион в день рождения дочери. Почему-то именно эти два момента всплыли в его памяти, когда он стоял перед опустевшим шкафом. Несколько месяцев Вика жила со своей болью, не замечая, что здоровье отца резко ухудшилось. В доме запахло сердечными каплями. Все чаще отец держался руками за сердце, пытаясь усмирить его сумасшедший ритм. Брат, загнав боль от предательства матери в самый дальний уголок души, с головой ушел в учебу. Вика очнулась, когда за отцом приехала «Скорая», но было уже поздно. Из больницы отец не вернулся. Его отпели спустя год после ухода жены, которая так и не приехала на похороны. На могиле отца Вика поклялась, что никогда не простит мать. Учиться в институте брату не пришлось – надо было кормить себя и сестру. Руки у него были золотые, работы хоть отбавляй, и любимая сестренка ни в чем не нуждалась. Вика окончила школу с золотой медалью, затем «иняз» с красным дипломом. Некоторое время она работала переводчицей в одной из строительных фирм, но вскоре эта работа ей наскучила. Поддавшись импульсивному желанию, она решила уехать в Петербург, чтобы поступить в Театральную академию на курс кукольников. Брат решение сестры не одобрил, и запретил ей уезжать из родного города. Но для упрямой, избалованной Вики, его мнение ничего не значило. До отъезда оставалось совсем немного, когда, заболев ОРЗ, девушка сдала анализ крови и узнала о страшной болезни, которая готовилась лишить ее жизни. Полгода Вика провела в онкологической больнице в Москве. Заработков брата на лечение не хватало. Он залез в долги, сдал квартиру, и переехал в съемную комнату. Домой вместо крепко сбитой девушки с длинными вьющимися волосами, вернулась девочка-подросток неимоверной худобы, стриженная под ноль. Перемены коснулись не только внешности Вики. Имя у нее тоже стало другим. Изменилось и отношение к жизни. Московский священник, отец Артемий, покрестил ее в маленькой часовне больницы. В крещении она приняла имя Астия (в честь епископа, священномученика Астия Диррахийского), и с тех пор только так себя и называла. Перед операцией по пересадке костного мозга отец Артемий принес ей бумажную иконку святого Иоанна Кронштадтского, на обороте которой была напечатана молитва. — Я всегда молюсь дорогому батюшке Иоанну Кронштадтскому, — он вложил иконку в руку Астии, бессильно лежащую поверх одеяла, — и ты молись ему. Батюшка Иоанн не оставит тебя своим молитвенным заступлением. Если будут силы — поезжай в Петербург в Иоанновский монастырь к его мощам, помолись об исцелении. Многое дает Господь человеку по горячей вере и искренней молитве. Когда священник ушел, Астия начала медленно читать вслух: — О, великий угодниче Христов, святый праведный отче Иоанне Кронштадтский, пастырю дивный, скорый помощниче и милостивый предстателю! Вознося славословие Триединому Богу, Ты молитвенно взывал: «Имя Тебе Любовь: не отвергни меня заблуждающегося. Имя Тебе Сила: укрепи меня изнемогающего и падающего. Имя Тебе Свет: просвети душу мою, омраченную житейскими страстями. Имя Тебе Мир: умири мятущуюся душу мою. Имя Тебе Милость: не переставай миловать меня…» Всю свою веру и надежду на спасение вложила девушка в слова молитвы и, прочитав ее несколько раз, почувствовала, что на душе стало легко, исчез страх перед операцией, а сердце наполнилось радостью и уверенностью в том, что она будет жить. После пересадки костного мозга прошел год. Астия, как и хотела, училась в Петербургской Театральной академии, жила в общежитии на краю города, подрабатывая на хлеб в кукольном театре. В первый же день своего приезда она поехала на Карповку в Иоанновский монастырь. Там, стоя на коленях у гробницу, она уже наизусть молилась великому святому: «…Во Христе живый, отче наш Иоанне, приведи нас к невечернему свету жизни вечныя…» девушка поднялась с каменных плит и из ее глаз хлынули слезы, вымывая из души все сомнения, горести и обиды. Очень скоро Астия почувствовала себя настоящей петербурженкой. Вместе с новыми друзьями она бродила по музеям и центральным улицам города, многие из которых сами могли быть музеями. Девушка любила рассматривать старые дома. Астия собирала свой Петербург. В ее коллекции были экспонаты, о которых не знали даже коренные жители — береза на крыше дома около церкви святого Пантелеимона, ангел над входом в магазин на улице Восстания, «поющий» куст барбариса в Таврическом саду. Самым ценным из них была разломанная стена старого дома на улице Восстания с частично сохранившимся интерьером кухни, нпоминавшим театральную декорацию, которую забыли разобрать до конца. Остаток стены был похож на Астию – в любой момент он мог исчезнуть. Хотя операция прошла успешно, это не означало, что болезнь ушла навсегда. Коварный лейкоз притаился, ожидая — приживется пересаженный костный мозг или нет. К концу первого семестра Астия начала слабеть. По ночам поднималась высокая температура, тело тряслось от озноба, противясь внедрению чужой крови. На молитву не было сил. К утру температура спадала, и тогда, превозмогая головокружение и слабость, девушка ехала причащаться в Иоанновский монастырь, где она старалась попасть на исповедь к отцу Феодору, доброму и любящему пастырю. Тот тоже приметил юную, болезненного вида прихожанку, а, узнав историю девушки, начал каждодневно поминать ее в молитвах. После причастия всегда становилось легче. Астия спускалась к гробнице Батюшки, читала ему акафист или просто сидела рядом, повторяя запавшие в сердце слова: «…Любовию Твоею озари нас, грешных и немощных, сподоби нас принести достойные плоды покаяния и неосужденно причащатися Святых Христовых Таин. Силою Твоею веру в нас укрепи, в молитве поддержи, недуги и болезни исцели…» Однажды Астия поняла, что сил на дорогу из общежития до Театральной академии у нее нет. Снимать жилье было не на что — заработанных денег едва хватало на еду и лекарства. Просить помощи у брата она не хотела. Он до сих пор расчитывался с долгами. Надо было на что-то решаться. Помолившись любимому Батюшке, Астия рассказала о своих бедах режиссеру кукольного театра. «Будешь жить в моем кабинете, — не раздумывая, сказал он, — там есть диван, кухонька и душ. Переезжай прямо сейчас». «Слава Богу за все! Благодарю Тебя, любимый Батюшка Иоанн! От кукольного театра до академии — десять минут пешком, от театра до Иоанновского монастыря — сорок минут на метро, до репетиций – два пролета лестницы!» — ликовала Астия. Врачи онкологических больниц и клиник привыкли к тому, что их пациенты с диагнозом «рак крови» с каждым годом становятся все моложе. Лейкоз — болезнь молодых, принято говорить сегодня. Все ребята, с которыми Астия познакомилась в больнице, умерли. Варвара, Антон, Андрей. Степан, Лена, Игнат, Сергей… Каждый раз, когда Астия писала их имена в записке на проскомидию, она видела их лица. Варвара – смешливая курносая девчонка. Ей было семнадцать лет. Как-то вечером Астия зашла к ней в палату, и Варвара, смеясь, начала рассказывать глупую историю, смешно тараща глаза над марлевой повязкой. Астия вежливо улыбнулась и ушла, а утром узнала, что ночью Варвара умерла. Антон был интеллектуалом из Казани и мечтал поступить на философский факультет в Московский университет. Он писал книгу и иногда кое-что читал Астии, которая почти ничего не понимала в его трудах, но уважала его за ум и эрудицию. Он был влюблен в Оленьку. После ее смерти Антон три дня не выходил из своей палаты. Он лишь на месяц пережил возлюбленную. Некоторое время Астия дружила с Аленкой из Питера, круглолицей и жизнерадостной девочкой. Встретив бредущую по коридору в обнимку с капельницей Астию, Аленка спросила с серьезным лицом: — Это твоя подружка? — Скоро и у тебя такая же будет, — Астия сдержала улыбку. — Меня зовут Алена. — Меня до болезни звали Виктория, а теперь я раба Божия Астия. — Тогда, я раба Божия Елена из Питера. Меня бабушка в детстве покрестила во Владимирском соборе. Кстати, а ты сама откуда? — Я из Красноярска. Девчонки подружились, рассказали друг другу свои жизни, но историю с матерью новой подруге Астия не открыла – не хотела омрачать Аленке последние месяцы жизни. Почему-то она не сомневалась в том, что подруга не доживет до пересадки костного мозга. Так и произошло. Восемнадцатилетняя Алена умерла на глазах у родителей, не приходя в сознание. На следующий день на ее место положили Игната из солнечной Алма-Аты. Молодой казах очень трогательно любил свой край и мог подолгу рассказывать нараспев о красоте Казахстана, о редких животных, которых он встречал, путешествуя по горам и долинам. Игнату было девятнадцать лет, он глубоко верил в Бога и поэтому единственный среди ребят не боялся смерти. После службы в армии Игнат хотел поступить в семинарию, мечтал о служении Господу. Его надежда на Царствие небесное была так заразительна, что помогла многим ребятам преодолеть сомнения в этом вопросе. Астия подружилась с Игнатом и однажды рассказала ему всю свою жизнь. — Ты простила мать? — спросил он, внимательно выслушав девушку. — Нет! Я никогда ее не прощу! Из-за нее умер отец! — Никогда никого не суди, тем более свою мать, – Игнат строго посмотрел на Астию, — моли Господа, чтобы он помог тебе простить ее. «Ибо человеку, который добр пред лицем Его, Он дает мудрость и знание и радость, а грешнику дает заботу собирать и копить, чтобы после отдать доброму пред лицем Божиим…», — процитировал он из Екклесиаста, – и добавил, – ты же хочешь жить. Тогда Астия не поняла связи между своей жизнью и прощением матери. Однажды она застала Игната во время молитвы и была потрясена тем, что он молился обо всех ребятах на отделении. — Господи, милостив буди мне грешному, — он поднялся с колен, и, увидев Астию, торопливо смахнул слезы. — Ты же не боишься смерти, почему ты плачешь? – удивилась девушка. — Я плачу о своих грехах, — вздохнул всей грудью Игнат. — Почему ты молишься о нас и не просишь Бога, чтобы Он исцелил тебя? — Я же прошу — Господи, милостив буди мне грешному, — улыбнулся глазами Игнат. — Что может быть больше милости Божьей? Господь всегда управляет к лучшему, и я во всем полагаюсь на Его волю. — Во всем управляет к лучшему? – закричала Астия. – А смерть Варвары – к лучшему? А ты спроси мать Аленки – к лучшему она умерла? — Астия, не кричи. Ты пока многого не понимаешь. Астия хлопнула дверью и ушла, разозлившись на друга. Когда Игнат понял, что умирает, он отказался от обезболивающих препаратов — не хотел уходить из жизни в бессознательном состоянии. Его быстрая и безболезненная смерть была чудом, как и то, что он ушел из жизни в день памяти своего небесного покровителя, святого Игнатия Брянчанинова. Астия долго не могла смириться с его смертью, ей казалось, что вот-вот раздастся деликатный стук в дверь и на пороге появится невысокий, коренастый паренек с добрыми раскосыми глазами. Все ребята, поступившие на отделение вместе с Астией, умерли, не дождавшись пересадки костного мозга. Их родные бились изо всех сил, чтобы найти донора и собрать деньги на операцию. Некоторые родители жили в больнице вместе со взрослыми детьми. Если бы было возможно, они, не раздумывая, поменялись с ними местами. Все молились о спасении детей, стараясь не пропустить ни одного молебна в больничной часовне. В каждой палате была икона целителя Пантелеимона. Когда дети умирали, отцам и матерям приходилось учиться жить заново. Верующим было легче. Пережить страшную утрату им давал силы Господь. Многие отдавали оставшиеся после смерти сына или дочери средства на операции другим молодым людям, создавали частные фонды. Горе делало людей милосердными. Астии оказали помощь родители Игната. Ничего ей не сказав, они оплатили многотысячную операцию. Раньше Астия задавала себе вопрос – почему все умерли, а я живу? Но ответа на него не находила. Теперь она знала — так угодно Господу. Девушка все еще не простила мать. Брат давно примирился с матерью, а Астия не могла. Она молилась, каялась в жестокосердии на исповеди — ничто не помогало. С какой-то болезненной гордостью Астия говорила о себе — «я сирота». Мать, узнав о болезни дочери, хотела сразу приехать, выслать деньги, но Астия отказалась от ее помощи, хотя очень нуждалась. Знакомые и друзья приносили Астии подержанную одежду и обувь. Сначала, привыкшая к хорошим вещам, девушка примеряла их брезгливо, но со временем научилась радоваться и красивой поношенной курточке и модным, слегка стоптанным, туфлям. С каждым днем Астия теряла силы. Организм отказывался принимать даже скудную порцию овощей. Подростковая одежда стала велика. Бессонные ночи, истощение – с этим Астия смирилась, но быть одинокой не хотела. Она мечтала стать женой и матерью. В ее положении эти надежды любому человеку показались бы абсурдными, но только не Астии. Каждый день она молилась святому Иоанну Кроншдатскому о помощи в устроении ее замужества, но время шло, а суженый не объявлялся. Наступила зима. Прожив около полугода в кабинете режиссера, Астия почувствовала, что работать в театре больше не может, силы иссякли совсем. В клинике, где она наблюдалась, ей предложили поехать в санаторий, но при условии, что дорогу она оплатит сама. Астия брела по заснеженной улице, строя самые невероятные планы, как заработать деньги на билеты. «Поработаю официанткой пару недель. Буду всем улыбаться и мне будут давать хорошие чаевые», — она принялась рассматривать вывески ресторанов. Неожиданно на двери здания, зажатого между жилым домом и продуктовым магазином, Астия увидела на массивной двери табличку «Храм святого апостола и евангелиста Иоанна Богослова». Не задумываясь, девушка потянула дверь на себя. За ней оказалась маленькая часовенка. Перед иконой Пресвятой Богородицы теплилась лампадка. Поклонившись Божьей Матери, Астия прошла дальше и увидела в следующем помещении большой портрет Иоанна Кронштадтского. — Деточка, тебе помочь? – внезапно около нее появилась старенькая монахиня с добрым лицом. — Матушка, куда я попала? А где же храм? — Храм на третьем этаже. А попала ты на бывшее подворье Леушинского монастыря. — Про этот монастырь я никогда не слышала. — Так я тебе расскажу. Ты садись. Меня мать Тарасия зовут. А тебя как? Астия назвалась и присела на старинный кожаный диван. Монахиня долго рассказывала девушке о затопленном монастыре, о его последней настоятельнице игумении Таисии, о духовной связи Леушино с Иоанном Кронштадтским. После ее рассказа Астии стало понятно, почему она попала именно сюда. Девушка поднялась наверх. Перед входом в храм ее встретила икона Божьей Матери, от которой исходили одновременно и глубокая нежность, и огромная сила. «Азъ есмь с вами, и никто же на вы», — прочитала Астия надпись на иконе, и, пошла к свечной лавке. — Что значит «Азъ есмь с вами, и никто же на вы»? – спросила Астия свечницу Татьяну, забыв поздороваться. — «Я с вами, и никто против вас», — ответила та, сразу распознав в еле стоящей на ногах, коротко остриженной девушке онкологическую больную. И вдруг Астия разрыдалась. Татьяна выбежала из лавки и, прижав ее к себе, начала твердить без остановки: «Все будет хорошо. Все будет хорошо». Когда Астия успокоилась, то, неожиданно для себя, рассказала незнакомой женщине все о своей питерской жизни: о том, что устала жить в «каморке папы Карло» (так за глаза называли в театре кабинет режиссера), про свое одиночество, о том, что по ночам из горла идет кровь, а «скорая» отказывается приезжать. Что нет сил даже на самую легкую работу. Что она вообще решила уйти из театра и бросить учебу. Что нет денег на дорогу в санаторий, а ехать надо обязательно. Татьяна отреагировала мгновенно: — Жить можешь у меня, а деньги на дорогу в санаторий я тебе дам прямо сейчас. Собиралась сегодня купить кое-что, но куплю в другой раз. Астия не шла – летела за билетами. «Благодарю тебя, батюшка Иоанн», — всю дорогу шептала она, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих. Прямо с вокзала девушка поехала в Иоанновский монастырь. — Батюшка, могу ли я принимать деньги от чужих людей? – спросила она отца Феодора. — У Господа нет чужих, у Него все свои. Все, что будут люди давать тебе, бери, не гордись. Это ведь тебе помощь по молитвам Батюшки. — И еще, отец Феодор, я впала в страшное уныние от одиночества. Мне так нужен близкий, родной человек. Я хочу семью, детей, — всхлипнула Астия. — Будет у тебя семья. Обязательно будет. Ты прочитай сорок раз акафист «Скоропослушнице», и Пресвятая Богородица тебе поможет, — улыбнулся в бороду священник. Второй раз за день у Астии выросли крылья. После службы она зашла в церковную лавку и вдруг увидела рядом с нужным ей акафистом житие Иоанна Кроншдатского, которое давно мечтала иметь. Пересчитав деньги, девушка поняла, что с житием придеьтся повременить. «Девочка, тебе что-нибудь надо?» — вдруг обернулась к ней впереди стоящая женщина. Из монастыря счастливая Астия вышла с книгами в руках. «Это тебе помощь по молитвам Батюшки», — вспомнила она слова отца Феодора. «Два чуда за один день!», — радовалась она, — « Благодарю тебя, отче наш Иоанне!» В этот же день Астия начала чиать акафист «Скоропослушнице». Вернувшись из санатория, окрепшая Астия, сразу отправилась на Леушино. Девушка и леушинская свечница подружились. Теперь Астия часто заходила на подворье, расположенное по сосеству с театром. Татьяна впустила Астию в свое сердце, переживала за ее неурядицы, радовалась успехам и молилась за девушку всей душой. Умудренная жизненным опытом, она быстро поняла, что Астия не беззащитный цыпленок, как ей показалось при первой встрече. У девушки был сильный, гордый характер, который, с одной стороны, помогал ей бороться за жизнь, с другой — всячески мешал смирению. Как-то, передавая Астии небольшую денежную сумму, Татьяна сказала: — Спасибо, что даешь мне возможность помочь тебе. — Вы даете мне деньги и говорите спасибо?! – поразилась девушка. — Надо быть благодарным тем, кто дает нам возможность делать добро, иначе как мы сможем проявить любовь к ближнему? Чем спасаться будем? Наступила весна Астия снова начала терять вес, и все реже заходила на подворье. Татьяна видела, что девушка совсем пала духом. Последний раз оставалось Астии прочитать акафист. Но, боясь, что чудо не произойдет, она откладывала его чтение со дня на день. Как-то, собравшись с силами, девушка собралась в монастырь. Неожиданно около нее остановилась машина. — Садитесь. Я вас отвезу в любое место. Бесплатно, — неожиданно предложил водитель. Всю дорогу он молчал, а остановившись у монастыря вдруг заговорил: — У вас в жизни все будет хорошо. Вы выйдете замуж и родите ребенка. У вас будет чудесная семья. А зовут меня Иван, — некстати представился он и уехал. Слова водителя не выходили у Астии из головы. Еле дождавшись исповеди, она рассказала отцу Феодору о странной встрече. — А ведь это чудо, — поразмыслив сказал священник. — Через этого Ивана, отец Иоанн Кронштадтский тебе весточку передал, чтобы ты не унывала. Иди поблагодари Господа и нашего Батюшку. В этот день Астия, наконец, решилась и прочитала акафист в сороковой раз. Неожиданно позвонил брат и сообщил, что вернулась мать, что она тяжело больна и очень хочет видеть дочь. В одно мгновенье девушка решила ехать. «Пассажиров, улетающих в Красноярск, просим пройти на посадку», — раздался голос диспетчера. Девушка прошла сквозь гофрированный рукав, приставленный к лайнеру, и устроившись у окна, раскрыла молитвослов. «Простите, место рядом с вами свободно?» — спросил ее приятный мужской голос. — Да, — Астия, невольно отметила про себя, что у симпатичного молодого человека, нет обручального кольца. — Меня зовут Иван, а как ваше имя? – юноша внимательно посмотрел ей в глаза. Девушка смутилась, отвела взгляд и, на секунду запнувшись, ответила: — Виктория. После взлета Вика задремала и выронила книгу. Иван поднял ее и, раскрыв наугад, начал читать: «О, великий угодниче Христов, святый праведный отче Иоанне Кронштадтский…». «Надо же, молитвослов», — молодой человек прервался, и посмотрев на спящую девушку, вдруг подумал, что из нее получится хорошая жена. В Красноярске в это время спешила в аэропорт мать Астии-Виктории, подбирая слова для встречи дочери. Через год Виктория с Иваном приехали в Петербург поклониться мощам святого Иоанна Кронштадтского. Стоя у гробницы Батюшки, они с благодарностью произносили слова молитвы: — О, великий угодниче Христов, святый праведный отче Иоанне Кронштадтский, пастырю дивный, скорый помощниче и милостивый предстателю! Вознося славословие Триединому Богу, Ты молитвенно взывал: «Имя Тебе Любовь: не отвергни меня заблуждающегося. Имя Тебе Сила: укрепи меня изнемогающего и падающего. Имя Тебе Свет: просвети душу мою, омраченную житейскими страстями. Имя Тебе Мир: умири мятущуюся душу мою. Имя тебе Милость: не переставай миловать меня». Ныне, благодарная Твоему предстательству всероссийская паства молится Тебе: Христоименитый и праведный угодниче Божий! Любовию Твоею озари нас грешных и немощных, сподоби нас принести достойные плоды покаяния и неосужденно причащатися Святых Христовых Таин. Силою твоею веру в нас укрепи, в молитве поддержи, недуги и болезни исцели, от напастей, врагов видимых и невидимых избави. Светом лика Твоего служителей и предстоятелей алтаря Христова на святые подвиги пастырского делания подвигни, младенцам воспитание даруй, юность настави, старость поддержи, святыни храмов и святые обители озари. Умири, Чудотворче и Провидче преизряднейший, народы страны нашия, благодатию и даром Святого Духа избави от междуособные брани; расточенные собери. Прельщенные обрати и совокупи святей Твоей Соборной и Апостольской Церкви. Милостию Твоею супружества в мире и единомыслии соблюди, монашествующим в делах благих преуспеяние и благословение даруй, малодушные утеши, страждующих от духов нечистых свободи, в нуждах и обстояниях сущих помилуй и всех нас на путь спасения настави. Во Христе живый, отче наш Иоанне, приведи нас к невечернему свету жизни вечная, да сподобимся с Тобой вечного блаженства, хваляще и превозносяще Бога во веки веков. Аминь». Источник: https://azbyka.ru/fiction/imya-tebe-lyubov/#ch_0_1

21 просмотров • 1 месяц назад

Моя исповедь

врачебные истории испытания исцеление моя половинка муж семья

5:18

Мудрая жена умного мужа

Возвращались муж и жена домой после церковной службы. Жена была, что называется, на седьмом небе от счастья. В кои-то веки муж пошёл в храм. Обещал-обещал. И вот сходил! Правда, исповедоваться пока наотрез отказался. «Не готов пока, дома перед иконой покаюсь, — сказал он. — С какой стати я должен кому-то, пусть даже это и столь почтенный, как ваш батюшка, старец, всю свою подноготную открывать? Мне и в моём бизнесе посредников хватает!» Но всю литургию отстоял. И проповедь священника внимательно выслушал. А тот, к счастью, словно для него говорил об исключительной необходимости для вечного спасения исповеди и причастия. И о том, что, приходя на исповедь, человек открывает свои грехи не священнику, который является только свидетелем этого, а — самому Богу! — Ладно, — сказал, наконец, после долгого молчания муж. — Убедил меня ваш батюшка. В следующий раз, когда после отпуска опять пойдём в храм, обязательно исповедуюсь! И после этого перешёл от духовных — к мирским делам. — Знаешь, — сказал он. — Я всё продумал, где и как нам с тобой будет лучше провести этот отпуск. Не пожалеешь! — Ещё бы! — с искренним восхищением поддержала его жена. — Ты же ведь у меня — умный! Польщённый такими словами муж принялся обстоятельно и исчерпывающе описывать прямо по дням всю программу их предстоящего отпуска. — Надо же, как всё здорово! — выслушав его, радостно согласилась жена. — И когда ты только всё это успел? — А сегодня, прямо на службе! — Когда именно? — неожиданно встревожилась жена. — Ну... когда хор так торжественно и тихо пел. А потом священник вынес что-то такое — покрытое бархатом с вышитыми крестами... — припомнив, принялся объяснять муж. — То есть, во время «Херувимской»?! — ужаснулась жена. — Ну да! Скорее всего. В начале что-то действительно пели про херувимов. И после этого я тоже обдумывал наши планы на отпуск. А что? Что-то не так? «Конечно! — понимала жена. — В этот, один из самых важнейших моментов службы стоящие в храме люди должны только представлять себе, что они, подобно Херувимам, находятся близ Господа, на небе и, как бы вместе с ними, поют Ему трисвятую песнь — хвалу Богу. Всё и вся должно умолкать в это время и преклоняться перед величием спасительного подвига Христа, идущего на Голгофскую жертву. Даже все наши, какими бы срочными и важными они ни были, помыслы должны умолкнуть. Не зря ведь в Херувимской песне поётся: "Всякое ныне житейское отложим попечение"!» Но как... как сказать об этом мужу? Открыто и прямо — так ведь он может сразу всё не понять, раскритиковать не просвещённым ещё благодатью разумом и вообще отказаться ходить с ней на службы. А она так долго молилась о том и боролась за это... И тогда она, для наглядности, словно говоря о совсем другом — но на деле — об этом самом! — рассказала давний случай, который произошёл с Иоанном IV, более известном как Иван Грозный. О том, как он однажды вот так же, после пения «Херувимской», обдумывал свои грандиозные царские планы строительства на Воробьёвых горах. И — как подошедший к нему на паперти Василий Блаженный спросил у него: «А что это ты, православный государь, на церковные службы не ходишь?» — «Как это не хожу? — возмутился царь. — Я вот и сейчас выхожу из храма!» — «Да не был ты в храме!» — «А где же тогда, по-твоему, я был?» — «А то сам не ведаешь? На Воробьёвых горах!» Посмотрел на Христа ради юродивого царь. Понял всё разом. И, несмотря на свой грозный нрав, не стал перечить ему. А после этого так стал почитать святого Василия, что после смерти сам нёс его гроб на своих царских плечах...» Выслушал со вниманием жену муж. Понравилась ему эта история. И только тогда, как бы желая всё разъяснить, она сказала, почему во время пения Херувимской ни в коем случае нельзя жить по-мирски в храме, даже делая такое благочестивое дело, как ставя свечи или прикладываясь к иконам, а после неё — даже думать о чём-либо постороннем! То есть даже тут не сразу сказала о главном! И уже дома, как можно мягче, добавила: — А теперь подумай: угодно ли будет Богу вся эта наша поездка? Какой бы она ни была заманчивой! Не лучше ли нам с тобой, помолившись, придумать что-то другое? Новое! Ты же ведь у меня — умный... Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

22 просмотров • 2 месяца назад

Слова назидания

вразумление доброе слово жена муж семья

Показано 1-9 из 165 рассказов (страница 1 из 19)