Своя рубашка
Всё готов был понять и даже принять (правда, как он сразу предупреждал, — со временем!) в православной вере Леонид Булатников, который в свои пятьдесят лет любил, чтобы его называли просто Ленькой.
Но только не это. То, что Бог прощает на исповеди даже убийц.
— И вообще — где справедливость? — с вызовом вопрошал он. — Согрешит человек. Сходит — покается. И Бог простит его. Это я понимаю. Это всё даже хорошо. Но ведь он опять идет и снова делает то же самое. Я знаю много таких!
— А сами вы, — спросил у него однажды приехавший в деревню на похороны близкого родственника спокойный такой монах, — хотели бы, чтобы Бог простил лично и вас?
— Ой, только давай будем на «ты» и называй меня лучше Ленькой! — сразу предупредил Леонид.
И, поразмыслив, признался:
— Ещё бы! Конечно! Как не хотеть?
Он вообще всегда отличался честностью и справедливостью. А ещё — быстрой сообразительностью. Поэтому с самодовольной усмешкой тут же сказал:
— Но для этого сначала нужно серьезно согрешить!
— А ты, стало быть, Леонид, никогда не грешил? — согласившись на первое предложение и решительно отказавшись от второго, уточнил монах.
— Ну, по крайней мере, не убивал!
— Допустим, хотя мы ещё вернёмся к этому! — подчеркнуто временно согласился монах. — Ну, а как, скажем, насчёт того, чтобы ругаться матом? Случалось хоть иногда?
— Почему это иногда? Постоянно! А что здесь такого? — изумился Булатников. — Все в нашем селе ругаются. Даже малые дети. Какой же в том грех?
— Ну, во-первых, у вас не село, а деревня, потому что в ней нет храма, — поправил его монах. — А во-вторых...
И, видя, сколько народа собралось вокруг него, уже не столько Леониду, сколько всем принялся объяснять, что это грех и великий. И вот почему.
Мало того что человек оскверняет себя — свою душу и тело, всё окружающее пространство грязными, непотребными словами. Так ведь самое страшное — он ещё и оскорбляет ими Саму Пресвятую Богородицу. Которая, как хорошо известно из давней и современной истории, держит над миром Покров, умоляя Своего Сына — Иисуса Христа — смилостивиться, пощадить погрязший в грехах человеческий род. Дать ему ещё время на покаяние! Страшно даже представить, что будет с нами, если Она хоть на миг опустит его... А ведь именно такое случается с теми, кто оскорбляет Её. Такой человек сразу лишается спасительного заступления Божией Матери и мгновенно становится игрушкой в руках бесов. Он жестоко мучается, невероятно страдает, сам даже не понимая, почему. И, в конце концов, погибает уже здесь, на земле, и затем — навечно! Ты, Леонид, стало быть, хочешь этого?
— Бр-рр! — зябко передёрнул плечами Булатников. — Нет, мне такого не надо!
— То есть ты всё же пошёл бы на исповедь, чтобы Господь отпустил тебе этот (я уж не говорю о, как минимум, сотне других) грех? — глядя ему прямо в глаза, уточнил монах.
— Ну да...
— А если опять сорвёшься?
— Значит, снова пойду! — забыв про своё непримиримое несогласие с тем, что Бог множество раз прощает одни и те же грехи, воскликнул Леонид. Ко всему прочему, он был ещё и на редкость эмоциональным человеком. — Не погибать же, как ты говоришь, — здесь и навечно!
— Вот тебе и ответ на твой давний вопрос о, якобы, вопиющей несправедливости. А что же касается твоих слов про убийц... Ты что — и правда уверен в том, что сам никогда никого не убивал?
— Да ты что?! — снова взъерошился Леонид.
— Я ничего, — спокойно возразил монах. — А вот ты хорошенько подумай. И вспомни. Вот, к примеру, жена твоя аборты делала?
— Ну, допустим...
— И ты, стало быть, ни при чём?
— Почему это? Раз не возражал и даже порой настаивал — значит, очень даже при чём!
— Вот видишь! А ведь аборт — это самое настоящее убийство. Живого, в отличие от тебя, ещё не крещенного и ни в чём не повинного человека. А не какого-то там ничего не понимающего и не чувствующего зародыша, как говорят об этом сами преступные, то есть делающие аборты, врачи. Но даже допустим, что не было в вашей семье ни одного аборта. Где гарантия, что ты не толкнул однажды ненароком локтем, пробиваясь без очереди в автобус, какого-нибудь слабого, немощного человека? А у того развилась после этого злокачественная опухоль. Из-за чего его давно уже нет на свете?
Леонид подавленно молчал.
— Да что там автобус... — наконец вымолвил он. — И почему ненароком? Я ведь и драться всегда любил. А кулаки у меня — что чугунные гири. И многих уже нет, кого я ими как следует отходил. Откуда мне теперь знать, моя в том вина или нет?
— К счастью, и для таких случаев есть бесконечная Божия милость, — ответил ему монах. — На исповеди мы называем все отягощающие нашу совесть, а значит, и душу, грехи. А есть такое таинство, называемое елеосвящением, или соборованием, в котором отпускаются грехи, совершенные нами по незнанию или неведению!
— Слушай, — обрадовался Булатников, весь так и рванувшись к монаху. — Так отпусти ты мне их прямо сейчас, а?
Но тот остудил его пыл.
— Отпускает грехи один только Бог! — сказал он. — И потом, эти таинства — исповеди и соборования — может совершать только священник!
В первое же воскресенье после этой беседы Булатникова видели в храме на исповеди. Потом около его дома однажды около двух часов — на таинство елеосвящения уходит никак не меньше времени — стояла машина священника.
Так что не зря в народе говорят: своя рубашка ближе к телу. А тут к тому же был, пожалуй, тот самый случай, когда она оказалась необычайно близкой и для души!
Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Войти