Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Я в страдании нахожу плод

Что ты делаешь, когда тебе больно? Большинство из нас — пытаемся сделать так, чтобы перестало болеть. Это нормально. Это человечно. Именно так устроен человек: боль — сигнал тревоги, значит, нужно убрать источник боли. Уйти. Спрятаться. Попросить кого-нибудь помочь. И в молитве — то же самое. Мы просим Бога убрать трудность. Отнять искушение. Дать покой. Сделать так, чтобы стало легче. Но однажды в египетской пустыне один молодой монах ответил на такое предложение словом, которое остановило его наставника. Одним коротким словом. — Нет. ________________________________________ Египет. Четвёртый век. Полуденный зной — тот особый, неподвижный зной пустыни, когда воздух дрожит над раскалённым песком и ни одна тень не даёт облегчения. Маленькая келья. Глинобитные стены, истрескавшиеся от солнца. Циновка на полу. Глиняный кувшин с водой, к которому почти не прикасаются. Два человека — старец и его ученик. Старец прожил в пустыне долгие годы. За это время он научился многому — молчать, когда нужно молчать; говорить, когда нужно говорить. И главное — видеть. Видеть человека насквозь, без слов, просто по тому, как тот дышит. Как стоит. Как опускает глаза. И вот уже несколько дней он видел: ученик страдает. Это было заметно во всём. Не в словах — ученик ничего не говорил, не жаловался, не просил помощи. Но по тому, как он молился — напряжённо, сжавшись, стиснув зубы, будто удерживает что-то внутри, что рвётся наружу. По тому, как он вставал по ночам и долго стоял в темноте. По тому, как утром смотрел в стену — взглядом человека, который всю ночь воевал и не победил. Старец наблюдал. И молчал. Но однажды вечером, когда спала дневная жара и над пустыней поднялся тихий звёздный купол — он подошёл к ученику. Сел рядом. И сказал негромко: — Хочешь ли — помолюсь Богу, чтобы Он облегчил твою борьбу? ________________________________________ Это было щедрое предложение. Самое ценное, что может предложить один человек другому — свою молитву. Не совет. Не наставление. Не слова утешения. А молитву — живую, горячую, от сердца к Богу. Старец предлагал встать на колени и просить за этого молодого измученного человека. Попросить Бога убрать боль. Облегчить ношу. Дать передышку. Ученик поднял глаза. Посмотрел на старца — долго, внимательно. Как смотрит человек, который уже принял решение, но ещё раз взвешивает его перед тем, как произнести вслух. И сказал: — Нет. Старец не ожидал этого. Ученик помолчал — и продолжил. Спокойно. Без жалоб, без надрыва, без той особой монашеской демонстративности, с которой иногда говорят о своих подвигах. Просто — как человек, который честно смотрит на то, что с ним происходит, и видит это ясно: — Я хотя и стражду — но в самом страдании нахожу плод для себя. Посему лучше проси Бога в молитвах своих о том, чтобы Он даровал мне терпение перенести искушение. Не убери. Дай терпение нести. ________________________________________ Старец стоял и смотрел на него. Перед ним был молодой монах — измученный, с запавшими глазами, с лицом человека, который проводит ночи не в покое. Человек, которому явно было нелегко. Который имел полное право сказать: «Да, авва, помолись, пожалуйста. Очень прошу. Мне тяжело». И это было бы честно. И это было бы понятно. Но он сказал другое. Он сказал: я нахожу в этом плод. Не убирай. И в этих словах была не гордость — нет. В них была особая трезвость человека, который за дни и ночи борьбы научился различать: вот боль, которую нужно убрать — и вот боль, которая что-то строит. Которая не разрушает, а созидает. Медленно, неуютно, ночь за ночью — но созидает. Терпение — это не то, что приходит само. Оно вырастает только через терпение. Как золото, которое очищается только в огне. Как сталь, которую закаляют только холодной водой после жара. Убери огонь раньше времени — и получишь мягкий металл, непригодный ни для чего. Ученик это знал. Не умом — всем телом. Опытом ночей и дней борьбы, когда казалось, что сил нет, что предел достигнут — и всё же рассветало, и он стоял, и что-то в нём после каждого такого рассвета было чуть тверже, чем вчера. И он не хотел терять это — ради облегчения. Старец помолчал. Потом медленно произнёс: — Теперь я узнал, что ты имеешь преспеяние. И превосходишь меня. ________________________________________ В той же главе Патерика есть ещё один монах — который прожил обратный путь. И эта история стоит рядом с первой, как зеркало. Этот монах в какой-то момент почувствовал покой. Борьбы нет, искушений нет, тихо внутри. Пришёл к старцу — почти довольный собой, ожидая одобрения: — Вот я теперь спокоен. Нет никакой борьбы. Старец посмотрел на него. И сказал неожиданное: — Пойди, молись Богу, чтобы пришло к тебе искушение. Ибо посредством искушений душа усовершается. Монах изумился. Покой — это плохо? Отсутствие борьбы — это повод беспокоиться? Но он послушался. Помолился — как велел старец. И искушение пришло. И вот тут произошло главное. Когда оно пришло — он уже не молился, чтобы оно ушло. Что-то изменилось в нём за это время. Он молился иначе: — Дай мне, Господи, терпение в искушениях. Один шаг — и совсем другая молитва. Не «убери это». А «дай мне силу это нести». ________________________________________ Между этими двумя молитвами — пропасть. Не в словах — в направлении. Первая смотрит наружу: убери обстоятельство. Вторая смотрит внутрь: измени меня. Первая ищет выход из трудности. Вторая ищет рост через трудность. И ученик из нашей истории — тот, который сказал «нет» — уже стоял по ту сторону этой пропасти. Он не просто терпел. Он понимал, зачем терпит. Он чувствовал, как внутри него что-то вырастает — именно здесь, именно в этой борьбе, именно потому что он держится. Не потому что нравится страдать. А потому что в этом страдании — строительство. Пустыня знала об этом. Пустыня вообще многое знала о человеке — о том, что в нём есть, когда снять всё лишнее. Когда нет ни развлечений, ни суеты, ни возможности убежать от себя. Только ты — и то, что внутри тебя. И то, что растёт или умирает внутри тебя каждый день. Именно поэтому в пустыню уходили. Не от мира — к себе. К тому, что в мире заглушено шумом — и слышно только в тишине. ________________________________________ — Теперь я узнал, что ты превосходишь меня. Великий опытный старец — человек, проживший в пустыне долгие годы, видевший многих учеников, прошедший свой путь борьбы — говорит молодому измученному монаху эти слова. Без зависти. Без горечи. С тихой радостью учителя, который увидел в ученике то, что хотел увидеть. Ты превзошёл меня. Не потому что победил искушение. Оно никуда не ушло. Борьба продолжалась. Та же ночь ждала его впереди — та же темнота, та же напряжённость, тот же внутренний жар. Но он научился в этом жаре не гореть — а закаляться. Он понял, чего просить. Не «убери». А «дай силы нести». И это — всё. Это и есть поворот. Тихий, незаметный снаружи — но внутри огромный. Как тот момент, когда корабль чуть меняет курс — и через сотни миль оказывается совсем в другом месте. ________________________________________ Что ты делаешь, когда тебе больно? Может быть — рядом кто-то предлагает помочь, убрать, облегчить. Добрый человек с искренним предложением. И рука сама тянется сказать «да». Но иногда — прежде чем согласиться — стоит остановиться. И тихо спросить себя: а что растёт в этой боли? Что строится здесь — чего не построится нигде больше? Что я нахожу в этом страдании — и не хочу терять? Может быть, ответ будет: ничего. Тогда — принимай помощь, проси облегчения, это разумно. Но может быть — ответ окажется другим. Может быть, ты услышишь внутри что-то тихое и твёрдое. Что-то, что скажет: нет. Я остаюсь здесь. Я нахожу плод в этом страдании. Дай мне не выход — дай мне терпение нести. — Дай мне, Господи, терпение в искушениях. Не убери. Дай терпение нести. ________________________________________ Источник: Древний Патерик, гл. 7, §§ 12, 23 Ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Feofan_Zatvornik/drevnik-paterik-per-svt-feofana-zatvornika/7

1 просмотров • 3 дня назад

Вразумление через скорби

8:21

Вернись, сынок

Вы когда-нибудь видели, как старый человек бежит? Не торопится. Не спешит. Именно бежит — задыхаясь, спотыкаясь, не останавливаясь. Это странное зрелище. Почти невозможное. Старики не бегают. У них болят ноги, кружится голова, не хватает дыхания. Они ходят медленно, опираясь на посох, останавливаясь на каждом подъёме. Но однажды один старик побежал. Ему было за девяносто. Он еле ходил. Ученики носили его в церковь на руках. И всё равно — побежал. В горы. За разбойником. За своим потерянным учеником. Это история апостола Иоанна Богослова. И она — об одной из самых странных и пронзительных вещей, которые только существуют на свете. О любви, которая не сдаётся. ________________________________________ Эфес. Конец первого века. Апостол Иоанн — последний из двенадцати. Все остальные уже приняли мученическую смерть. Он один дожил до глубокой старости — тот самый, которого Христос особенно любил, который стоял у Креста, который взял к себе в дом Богородицу. Теперь он немощен. Ученики буквально носят его на руках в храм. Когда он уже не может говорить долгих проповедей, он повторяет одно и то же короткое наставление — снова и снова, каждый раз одними и теми же словами: — Дети, любите друг друга. Однажды ученики не выдержали: — Авва, почему ты всегда говоришь одно и то же? Старец ответил просто: — Потому что это самая необходимая заповедь. Если исполнить только её одну — этого достаточно. Вот каким он был. Вот о чём думал в последние годы жизни. И именно этот человек однажды узнал кое-что, от чего сердце его сжалось. ________________________________________ К нему пришёл епископ и рассказал об одном юноше. Иоанн сам когда-то передал его на попечение этого епископа — молодого, способного, с горящими глазами. Просил заботиться о нём, наставлять, беречь. И уехал. А юноша — сорвался. Как это случилось — никто точно не знает. Может быть, плохие компании. Может быть, слабость в момент искушения. Может быть, отчаяние после какого-то падения, из которого он не нашёл выхода. Бывает так: человек согрешил, устыдился, побоялся прийти с покаянием — и пошёл дальше вниз. Один грех потянул другой. Потом третий. В конце концов юноша ушёл в горы. Стал разбойником. Потом — атаманом шайки. Епископ говорил об этом с болью и смущением. Он чувствовал свою вину. Он не уследил. Не удержал. Апостол слушал молча. А потом встал. ________________________________________ — Где он? Епископ растерялся: — В горах. Там его шайка. Туда опасно идти, апостол. Там разбойники. Там... — Где он? Старец не спорил. Он просто повторил вопрос. Тихо и твёрдо. В тот же день он велел оседлать коня. Прямо из церкви, как был — в своей простой одежде, без охраны, без оружия — отправился в горы. Ученики пытались остановить его. Куда? Зачем? Это безумие. Там разбойники. Тебя убьют. Он не слушал. ________________________________________ На подступах к горе его схватили разбойничьи дозорные. Старик не сопротивлялся. Не просил отпустить. Только сказал: — Отведите меня к вашему старейшине. Я пришёл повидаться с ним. Те переглянулись. Странный старик. Без оружия. Без денег. Сам просится к главарю. Ладно — отвели. Главарь стоял вооружённый, готовый ко всему. Но когда увидел идущего к нему Иоанна — что-то произошло внутри. Что-то такое, от чего стало невыносимо. Он повернулся и побежал. ________________________________________ И тогда побежал старик. Девяностолетний апостол, которого носили на руках, бросился следом. Задыхаясь. Спотыкаясь на горных камнях. Не останавливаясь. И кричал: — Сынок! Зачем ты бежишь от меня? Я старый и безоружный! Остановись, не бойся! Есть у тебя надежда на спасение! Я сам отвечу за тебя перед Христом! Я возьму твои грехи на себя — только подожди меня, только не уходи! Разбойник слышал эти слова. И что-то в нём — сломалось. Не страх. Не расчёт. Что-то другое. То, что бывает, когда человек вдруг понимает, что его всё ещё любят. Что за ним бегут. Что о нём плачут. Что он не потерян окончательно — даже сейчас, даже после всего. Он остановился. Бросил оружие. Обернулся. И упал к ногам старика — дрожа всем телом и горько плача. Правую руку прятал за спину — она была в крови. ________________________________________ Иоанн обнял его. Не отчитывал. Не перечислял грехи. Не говорил: ты видишь, что натворил? Просто обнял — как отец, который нашёл потерявшегося сына. Они вместе спустились с горы. Апостол сам привёл его в церковь. Сам разделил с ним труды покаяния. Не оставлял рядом, пока тот полностью не примирился с Богом и с общиной. Не успокоился, пока не довёл до конца. ________________________________________ Потом об этой истории рассказывали как о примере для всех. Климент Александрийский, записавший её, добавил простые слова: пусть никто из нас, впав во многие грехи, не отчаивается в своём спасении. Потому что Господь хочет всех нас спасти. Но мне кажется, в этой истории есть ещё кое-что — помимо темы покаяния. Есть образ любви, которая не считается с возрастом и расстоянием. Которая не говорит: ну что ж, сам виноват. Которая не ждёт, пока грешник сам придёт с повинной. Которая встаёт, садится на коня и едет в горы. Которая бежит вслед за убегающим и кричит ему в спину: я здесь! Я не отступлюсь! Ты не потерян! Апостол, который учил только одному — любите друг друга — показал это не словами. Он показал это ногами. На горной тропе. Задыхаясь от бега. ________________________________________ Источник: Житие апостола и евангелиста Иоанна Богослова (по Клименту Александрийскому) Ссылка: https://azbyka.ru/days/sv-ioann-bogoslov

1 просмотров • 1 неделю назад

Выдающиеся люди

внутренняя сила вразумление покаяние (изменение) последний грешник смирение

11:45

Клятва в гробнице

Бывало ли с тобой такое — когда ты ещё не успел совершить что-то непоправимое, но уже стоял на самом краю? Когда один шаг отделял тебя от пропасти, и ты это понимал, но всё равно делал этот шаг? Что останавливает человека в такие мгновения? Не всегда — собственная воля. Не всегда — страх. Иногда Господь посылает остановку совсем с той стороны, откуда её не ждёт никто. ________________________________________ Авва Иоанн Мосх и его ученик Софроний немало исходили в своих странствиях. В конце шестого — начале седьмого века они путешествовали по обителям Палестины, Сирии, Египта, Синая — везде, где жили подвижники, где теплилась живая монашеская жизнь. Они шли туда, где были живые свидетели — те, кто сам видел, слышал, пережил. «Луг Духовный» — не умозрительные рассуждения за письменным столом, а собрание подлинных историй, записанных из уст очевидцев. Каждая страница этой книги пахнет дорогой, пылью и живой человеческой болью. Эту историю авва Иоанн услышал в одном из монастырей Палестины. Рассказал её сам участник событий — уже пострижённый монах, немолодой человек с лицом, на котором годы покаяния оставили глубокий след: не скорбь, но ту особую тихость, которая бывает у людей, прошедших сквозь огонь и узнавших, что огонь этот — очищающий. — Я был другим человеком, — начал он. — Совсем другим. ________________________________________ В том городе жил некий человек из первых людей — богатый, уважаемый, из тех, кого знает весь город. И была у него дочь, девушка в самом цвете лет. Смерть пришла за ней внезапно — никто не ожидал, никто не готовился. Оплакали её, облачили в драгоценные одежды, по обычаю тех времён уложили рядом с нею немало ценного, проводили в гробницу за городом. А он жил поблизости. Знал об этой семье. Знал о похоронах. Знал, что девушка похоронена в богатых одеяниях. И вот, спустя два дня, когда ночь накрыла землю непроглядной тьмой, он вышел из дома. Пришёл к гробнице. Отодвинул камень. Вошёл. — Я не могу объяснить, что творилось в моей душе в ту ночь, — говорил он потом, много лет спустя, и голос его оставался ровным — той ровностью, которая даётся не забвением, а смиренным принятием своей собственной тёмной страницы. — Я был исполнен всяческого греха. Я не думал ни о Боге, ни о суде, ни о страхе. Во мне была только тьма — та, что сама себя не видит и не желает видеть. Таков бывает человек на самом дне падения. Не зверь — зверь хотя бы следует своей природе. Но существо, которое знает разницу между добром и злом — и выбирает зло осознанно, приглушив в себе всё, что могло бы воспрепятствовать. ________________________________________ И вот — когда он уже был в гробнице и сделал то, за чем пришёл, — она восстала. Мёртвая девушка открыла глаза. Встала перед ним. Пространство вокруг сгустилось, как воздух перед грозой, когда небо ещё ясно, но уже чувствуется в нём та неодолимая перемена, что не спрашивает у человека позволения. Он замер — не в силах ни бежать, ни двинуться с места, как бывает в страшном сне, когда тело отказывается подчиняться воле. И тихий голос наполнил гробницу. Не гром. Не грохот. Тихий голос — ровный, без гнева, без ужаса, без торжества над павшим. Только та непреходящая серьёзность того, кто уже находится по ту сторону времени и видит вещи в их настоящем свете. — Ты думаешь, Бог не видит? — сказала она. — Думаешь, сделанное во тьме остаётся во тьме? Он не мог говорить. — Выслушай меня, — произнесла она, — ибо Тот, Кто послал меня сюда, исполнен безмерного и неизречённого человеколюбия. Он всё претерпел ради нашего спасения. Он знался с мытарями. Он не погнушался блудницы. Он не отверг разбойника. Он был другом грешника. И принял крестную муку — ради нас всех. Он радостно примет в длани Свои и тебя, если ты покаешься и обратишься, ибо не хочет Он смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был. Слова падали в тишину гробницы — медленно, весомо, как капли воды, что точат камень не силой удара, но неотступностью. Каждое — с глубоким внутренним эхом. — Дай мне слово. Дай слово, что отступишься от своего позорного и гнусного ремесла. Что не вернёшься в дом свой. Что прямо отсюда пойдёшь в монастырь, постригёшься, покаешься в содеянном и будешь служить Христу. ________________________________________ Он плакал. Долго — потом он не мог точно сказать, как долго. Просил её снова и снова. Это были не слёзы страха — хотя страх был. Не слёзы от того, что его застигли за делом. Это были слёзы от того, что он увидел себя. По-настоящему увидел — может быть, впервые в жизни. Есть особый вид прозрения, которого человек обычно избегает всеми силами. Прозрение, в котором нет никакой возможности сказать себе «ну, в общем-то, я неплохой человек». Когда зеркало стоит прямо перед тобой, и в нём — ты весь, без прикрас, без оправданий, без смягчающих обстоятельств. Такое прозрение — невыносимо. И оно же — единственная точка, из которой начинается настоящее движение. Он дал слово. «Я сделаю не только что ты мне сказала, — поклялся он, — но уже сегодня не вернусь в дом свой и прямо отсюда пойду в монастырь.» Тогда она произнесла: — Одень меня, как я была одета. Он облачил её. И когда последняя складка одежды легла на место — она упала мёртвой. Так же тихо, как и восстала. ________________________________________ Он вышел из гробницы в ночь. Снаружи было то же небо, те же звёзды. Та же дорога. Тот же ветер. Но что-то изменилось — не снаружи, а там, внутри, где живёт то, что нельзя ни показать, ни объяснить, но что определяет, в какую сторону идёт человек. Он шёл в монастырь. Шёл, не останавливаясь, не оглядываясь. И каждый шаг по ночной дороге был не просто шагом ног по земле — он был отречением от прошлого, тем узким путём, который начинается не тогда, когда нам хорошо и мы умиротворённо решаем «пожалуй, надо жить иначе», а тогда, когда нас настигло и развернуло — самым неожиданным, самым неудобным, самым невозможным образом. Авва Иоанн выслушал его до конца. — Я укрепил его словами о покаянии и воздержании, — записал он потом. — И постриг его в монахи. Вот и всё. Без украшений. Без долгих комментариев. Блаженный Иоанн Мосх умел так — рассказать историю и отступить в сторону, дав ей говорить самой за себя. ________________________________________ Вот о чём эта история. Не о страхе — хотя страх был. Не о наказании — хотя то, что произошло в гробнице, могло бы стать судом. Могло — но стало иным. Стало приглашением. Она о том, как именно приходит к нам милость Божия. Не всегда — тихим голосом совести, когда мы спокойны и открыты, когда сидим в тишине и размышляем о духовном. Иногда — в самом тёмном месте, в самый тёмный момент. Когда мы уже переступили черту. Когда, казалось бы, поздно. Но вот парадокс, который подвижники Церкви знали хорошо и о котором говорили без устали: именно в этой точке — самой низкой, самой постыдной — иногда открывается возможность, которой не было, пока человек чувствовал себя достаточно хорошим. Пока мы чуть-чуть держимся, мы и чуть-чуть прячемся. Когда же падать больше некуда — исчезает последняя перегородка между человеком и его настоящим «я». И тогда — если только человек не захлопывается в отчаянии — становится возможным то самое движение, которое и называется покаянием. Мёртвая девушка не обличила его. Не прокляла. Она сказала ему о милосердии Бога — того Бога, Который не отверг разбойника на кресте, не отверг блудницу у ног Своих, не отверг никого, кто приходил к Нему с настоящим, живым, не словесным только раскаянием. И юноша — этот грешник, исполненный, как он сам говорил, всяческого греха — услышал. Не потому что был хорошим. Не потому что заслужил. А потому что пришёл тот час, когда он наконец увидел себя без прикрас. И увидев — не убежал в отчаяние, а позволил словам о милосердии войти в себя. Это и есть покаяние в том смысле, в котором понимала его Церковь. Не красивые слова, сказанные в подходящий момент, когда душа тепла и настроена на духовное. А тот внутренний переворот, который происходит в самом непредвиденном месте — и который меняет не поступки, а направление жизни. Когда человек разворачивается — весь, целиком — и идёт в другую сторону. ________________________________________ Блаженный Иоанн Мосх. «Луг Духовный». Глава 5. Источник: https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Mosh/lug-dukhovnyj/

1 просмотров • 1 месяц назад

Вразумление через скорби

вразумление за пределами логики истории из жизни покаяние (изменение)

Битва, которая не кончается

В те далёкие времена, когда египетская пустыня стала прибежищем для тысяч искателей Царствия Небесного, когда песчаные просторы Скита населились подвижниками, оставившими мир ради единого на потребу, — жил там авва Агафон, муж великой святости и смирения. Прожил он с родителями своими сорок лет, исполняя заповедь о почитании отца и матери, а затем, когда настало время, оставил всё и удалился в пустыню. Там, в безмолвии раскалённых песков, где небо сходится с землёй на горизонте в дрожащем мареве, где нет ничего, что могло бы отвлечь душу от Бога, провёл он десять лет в строжайшем подвиге. И ещё пятьдесят лет стоял он столпником в Сакхе, превзойдя меру человеческую в терпении и молитве. Братия, приходившие к нему за советом, видели не просто подвижника, но живое воплощение иноческих добродетелей. Лицо его, иссушённое постом и палимое солнцем, хранило печать глубокого мира — того мира, который даруется лишь тем, кто долгие годы пребывает в непрестанном богообщении. Морщины, залегшие на лице старца, были как строки невидимой книги, в которой записаны были все его молитвы, все борения, все победы над невидимым врагом. ________________________________________ В один из дней, когда солнце уже клонилось к западу, окрашивая пески в медные тона, к келлии аввы Агафона пришла братия. Шли они издалека, через выжженную зноем пустыню, ведомые жаждой — но не той жажды, что терзает тело, а той, что мучит душу, ищущую истины. Старец принял их с кротостью, свойственной истинным подвижникам, которые видят в каждом приходящем образ Божий и возможность послужить ближнему. Он усадил братию в тени своей скромной келлии, где прохлада камней давала некоторое облегчение от нестерпимого жара, и сам расположился перед ними, готовый отвечать на их вопросы. Братия долго сидели молча, собираясь с духом. В пустыне время течёт иначе, чем в миру — здесь молчание не тяготит, но наполняет, здесь тишина не пуста, но полна присутствия Божия. Наконец, один из иноков, старший среди них, осмелился заговорить. Голос его звучал негромко, с почтением, какое подобает ученику, обращающемуся к учителю: — Авва, мы пришли к тебе с вопросом, который давно тревожит наши сердца. Мы видим, что путь иноческий полон трудов разных: есть пост, есть бдение, есть молчание, есть рукоделие, есть чтение Писания. Скажи нам, отче, по опыту твоему великому: какая добродетель в подвижничестве имеет больший труд? Какой подвиг труднее всех прочих? Авва Агафон помолчал. Он не спешил с ответом, как не спешат те, кто научился взвешивать каждое слово, понимая, что слово — это семя, которое может прорасти в душе слушающего либо добрым плодом, либо терниями. Глаза его, глубокие и ясные, смотрели куда-то вдаль, словно старец всматривался не в пески пустыни, но в глубины собственного многолетнего опыта. — Простите меня, братия, — начал он наконец, и в голосе его звучало то смирение, которое приобретается лишь долгими годами борьбы с гордостью. — Я полагаю, что нет большего труда, как молиться Богу без рассеяния. Братия переглянулись. Ответ этот был неожиданным для них. Они ожидали услышать о посте, который иссушает тело, или о бдении, которое лишает сна, или о безмолвии, которое требует отречения от всякого человеческого утешения. Но молитва? Разве молитва не есть отрада для инока, разве не к ней стремится всякая душа верующая? Старец, видя их недоумение, продолжил, и слова его текли медленно, как вода из глубокого колодца, поднимаемая с великим трудом, но дающая живительную прохладу: — Знаете ли вы, братия, что происходит, когда человек хочет молиться? В тот самый миг, когда душа его обращается к Богу, когда ум его пытается собраться и устремиться горé — именно в этот миг враг спешит воспрепятствовать молитве. Демоны знают, братия мои, знают они хорошо, что ничто так не опасно для них, ничто так не противодействует им, как молитва, принесённая Богу от всей души. Он умолк на мгновение, и в этой паузе братия могли услышать, как ветер шуршит песком у стен келлии, как где-то вдали кричит пустынная птица. Всё в пустыне располагало к молитве — и тишина, и простор, и отсутствие всего того, что отвлекает в миру. И всё же старец говорил о молитве как о величайшем труде. — Понимаете ли вы, что я хочу сказать? — продолжил авва Агафон, и теперь в голосе его звучала та особенная сила, которая свойственна тем, кто говорит не от книжного знания, но от опыта. — Всякий подвиг, какой бы ни предпринял человек, посвятивший себя иноческому житию, имеет в себе некоторое успокоение. Постишься ли ты — тело твоё через время привыкает к малой пище, и пост становится легче. Бодрствуешь ли ночами — плоть твоя научается обходиться малым сном. Храни́шь ли молчание — язык твой отвыкает от празднословия, и безмолвие делается естественным. Во всяком подвиге, братия, если нести его настойчиво и постоянно, человек стяжавает и имеет некоторое упокоение. Старец поднял руку, и жест этот был полон значения: — Но молитва! О, молитва — это совсем иное. Молитва до последнего издыхания сопряжена с трудом тяжкой борьбы. До последнего вздоха, братия! Нет привыкания к молитве, нет облегчения в ней, нет того покоя, который приходит в других подвигах. Каждый раз, каждый день, каждый час — всё заново, всё сначала. ________________________________________ Братия слушали, затаив дыхание. Они начинали понимать, о чём говорит старец. Каждый из них знал по собственному опыту, как трудно собрать ум во время молитвы, как легко он разбегается, хватаясь то за одну мысль, то за другую, как сложно удержать его в словах молитвенных. Один из братий осмелился спросить: — Но почему так, авва? Почему именно молитва столь трудна? Старец посмотрел на него с отеческой любовью: — Потому что молитва — это сама́ сущность нашего делания, это само́ сердце иноческого подвига. Всё прочее — пост, бдение, рукоделие — всё это лишь листья на древе, а молитва — это плод. Писание говорит: «всякое древо, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь». Видите? Не о листьях говорится, но о плоде. Он помолчал, давая братии время вникнуть в эти слова, а затем продолжил: — Враг знает это. Лукавый враг наш знает, что если он не может отвратить человека от поста или от бдения — не столь великий будет вред. Но если он сможет разорить молитву, если сможет наполнить ум молящегося множеством помыслов, развлечь его, рассеять внимание — тогда всё прочее делание становится бесплодным. Дерево, покрытое листьями, но не дающее плода — разве не это самое горькое зрелище? Авва Агафон говорил тихо, но каждое слово его ложилось в сердца слушающих тяжёлым грузом истины: — Я скажу вам из опыта многих лет, братия. Начнёшь молиться — и вдруг вспомнишь о рукоделии, которое не закончил. Погрузишься в молитву — и вот уже ум твой унёсся в воспоминания о прежней жизни. Сосредоточишься вновь — и явится помысел о том, как хорошо было бы поесть, или поспать, или повидать братию. Прогонишь эти помыслы — придут другие, более тонкие: о добродетели твоей, о том, как хорошо ты молишься, о том, что ты уже достиг чего-то. И это — самое опасное, ибо это уже не просто рассеяние, но прелесть, гордость, падение. Один из братий, самый молодой, не выдержал и воскликнул: — Но как же тогда молиться, авва? Если это столь трудно, если враг столь силён, если борьба не прекращается никогда? Старец улыбнулся — той кроткой улыбкой, которая озаряет лица святых: — А разве я сказал, что не нужно молиться? Разве я призвал вас оставить молитву? Нет, братия! Напротив — именно потому, что это есть величайший труд, именно потому, что враг так яростно противится молитве, именно потому она и есть самое главное наше оружие, самое могучее наше делание. Он поднялся, и братия поднялись вместе с ним. Солнце садилось, окрашивая небо в багряные тона, и длинные тени легли на песок. Наступало время вечерней молитвы. — Слушайте же, что я вам скажу, — продолжал старец, и голос его окреп, наполнился силой. — Молитва — это битва. Битва ежедневная, ежечасная, непрестанная. Но это битва, в которой мы не одни. С нами Сам Бог, к Которому мы взываем. И если мы не ослабеваем, если снова и снова, падая, встаём, если всякий раз, когда ум наш рассеивается, мы терпеливо возвращаем его к молитве — Господь видит наше усилие. Он видит нашу борьбу. И Он приходит на помощь. ________________________________________ Братия стояли, потрясённые услышанным. Они пришли с простым вопросом о том, какой подвиг труднее, а получили урок, который запомнят на всю жизнь. Авва Агафон, видя их состояние, добавил уже мягче: — Не смущайтесь, чада мои. Не унывайте от того, что молитва трудна. Всё в духовной жизни трудно поначалу, всё требует усилия. Но знайте: лукавый противится молитве именно потому, что боится её. Если бы молитва была бессильна, зачем бы ему так стараться помешать нам? Само это сопротивление — доказательство силы молитвы. Он обвёл братию взглядом, и в глазах его читалось и сострадание к их немощи, и радость о их усердии: — Каждый раз, когда вы замечаете, что ум ваш отвлёкся в молитве, — не отчаивайтесь. Это не значит, что вы плохие молитвенники. Это значит лишь, что вы ещё живы, что битва ещё идёт. Мёртвые не воюют. Отчаиваться нужно было бы тогда, когда вы перестали замечать рассеяние, когда смирились с ним, когда решили, что молитва и должна быть такой — рассеянной, поверхностной, формальной. Старец сделал паузу, и в наступившей тишине было слышно, как бьётся сердце у каждого из братии. — Враг хочет, чтобы вы оставили молитву, сочтя её слишком трудной. Или чтобы вы молились лишь устами, но не сердцем. Но вы не поддавайтесь! Снова и снова возвращайте ум к словам молитвы. Снова и снова, как воин, который после каждого удара врага поднимает щит и продолжает стоять. Не ожидайте, что станет легко. Не ищите утешения в молитве — ищите Бога. А Бог, видя ваше постоянство, Сам утешит вас в Своё время, Сам даст вам силу устоять. ________________________________________ Когда братия покидали келлию аввы Агафона, сумерки уже окутали пустыню своим прохладным покровом. Звёзды одна за другой зажигались на тёмном небосводе, и их свет, холодный и чистый, напоминал о вечности, к которой устремлена всякая молитва. Старец проводил их до края своего убогого жилища и, благословляя на путь, сказал напоследок: — Помните, братия: молитва — это не то, что мы делаем своими силами. Молитва — это то, что Бог делает в нас, когда мы открываем Ему своё сердце. Наше дело — постоянство, терпение, усердие. А всё остальное — от Него. Идите с миром и молитесь непрестанно, сколько есть сил. А когда силы кончатся — молитесь бессилием своим. И это тоже будет молитва. Братия ушли, унося с собой эти слова как драгоценное сокровище. А авва Агафон вернулся в свою келлию и встал на молитву — на ту самую молитву, о которой только что говорил: трудную, требующую постоянной борьбы, но единственно необходимую, единственно ведущую к Богу. И молился он долго в ту ночь, как молился каждую ночь, как будет молиться до последнего своего вздоха. Потому что для него эта истина — что молитва есть величайший труд — не была теорией, не была лишь учением для других. Это была сама его жизнь, день за днём, час за часом, вздох за вздохом. ________________________________________ Спустя годы, когда приблизилось время отшествия аввы Агафона из этого мира, братия, сидевшие у его одра, спросили его: — Авва, не боишься ли ты суда Божия? И старец, человек, проведший столько лет в подвигах, смиренно ответил: — Я по силе моей исполнял законы Господни, но как человек могу ли быть уверен, что угодно Богу моё дело? Это смирение — плод той самой молитвы, о которой он учил. Молитвы, которая не превозносит человека, но смиряет его. Молитвы, которая не даёт покоя в самодовольстве, но держит душу в постоянном бодрствовании. Молитвы, которая действительно есть самый трудный подвиг — но именно потому и самый спасительный. ________________________________________ Так передавалась эта мудрость из поколения в поколение. Слова аввы Агафона о молитве дошли до нас через века, записанные в Древнем Патерике, чтобы и мы, живущие в иные времена, в иных обстоятельствах, знали: молитва — это труд. Труд ежедневный, труд непрестанный, труд, который не становится легче с годами. Но это тот труд, без которого не обретается Царствие Небесное. Потому что именно в молитве, именно через эту постоянную борьбу за внимание, за собранность ума, за чистоту сердца — именно здесь встречается душа человеческая с Богом живым. И всё прочее — все посты, все бдения, все труды — приобретают смысл лишь тогда, когда приносятся Богу в молитве. Пусть же и для нас эти слова святого старца станут утешением в борьбе с рассеянием ума, ободрением в минуты уныния от кажущейся бесплодности молитвенного труда. Пусть мы помним: если трудно — значит, битва идёт. Если трудно — значит, враг ещё сопротивляется. Если трудно — значит, мы на правильном пути. ________________________________________ Источник: Древний Патерик, глава 12 (Отечник святителя Игнатия Брянчанинова, "Об авве Агафоне", изречение №21) Память преподобного Агафона Египетского: 20 февраля (5 марта н.ст.)

1 просмотров • 2 месяца назад

Смиреномудрие

вразумление доброе слово смирение

14:00

Три правила против суеты мира

В те далёкие времена, когда пустыни египетские наполнились искателями Царства Божия, когда тысячи душ, жаждущих спасения, оставляли шумные города и уходили в безмолвие песков, — жил великий авва Антоний, отец всех монахов, светильник веры, чей свет озарял путь всем ищущим. Слава о его мудрости разошлась по всему христианскому миру. К нему приходили не только простые иноки, но и епископы, философы, люди учёные и власть имущие. Все искали одного — слова истины, которое могло бы указать верный путь среди множества дорог, расходящихся в разные стороны. Приход искателя истины Случилось так, что пришёл к авве Антонию некий человек. Не знаем мы его имени — Патерик не сохранил его для потомков, ибо не в имени была суть, а в вопросе, который он принёс. Быть может, это был молодой инок, только начинавший свой путь. А может, человек зрелый, уже испытавший многое, но так и не нашедший покоя душе своей. Долгим был его путь через раскалённые пески. Солнце палило немилосердно, горячий ветер обжигал лицо, песок скрипел на зубах. Но он шёл, потому что слышал: только старец Антоний может дать ответ на вопрос, который жёг его сердце сильнее, чем палило солнце пустыни. Келья аввы Антония стояла в отдалении от других. Старец любил безмолвие и редко показывался людям. Но когда путник подошёл к двери и постучал, старец вышел. Лицо его было изборождено морщинами, словно карта прожитых лет, выстраданных молитв и побеждённых искушений. Но глаза... глаза его светились такой тихой радостью, такой глубокой любовью, что странник невольно опустился на колени. — Встань, брат, — тихо сказал старец. — Что привело тебя сюда? И тогда путник задал свой вопрос — тот самый вопрос, который тревожил его душу день и ночь, который не давал ему покоя: — Авва! Что мне делать, чтобы угодить Богу? Мудрость трёх заповедей Старец не ответил сразу. Он пригласил гостя войти, дал ему воды — драгоценной в пустыне, как золото. Они сели на циновки, сплетённые из пальмовых листьев. В келье было просто: никаких украшений, никакой роскоши. Только крест на стене да несколько свитков Священного Писания. Авва Антоний долго смотрел на пришедшего, словно читал в его душе. Потом медленно, взвешивая каждое слово, начал говорить: — Что велю тебе, то соблюдай. И вот три заповеди даю тебе. Путник замер, боясь пропустить хоть слово. — Первое: куда бы ты ни пошёл, всегда имей Бога перед своими очами. Второе: что бы ты ни делал, имей на это свидетельство в Священном Писании. Третье: в каком бы месте ты ни жил, не скоро уходи оттуда. Старец замолчал. А потом добавил, и голос его был твёрд, как скала: — Соблюдай эти три заповеди — и спасёшься. О первой заповеди: Бог перед очами Путник слушал, но не всё было ему ясно. Тогда старец, видя его недоумение, начал объяснять: — Слушай же, чадо. Когда я говорю: имей Бога перед своими очами, — что это значит? Это значит, что в каждом деле твоём, в каждом слове, в каждой мысли ты должен спрашивать себя не: "Что скажут люди?" — но: "Что скажет Бог?" Видишь ли, брат мой, как устроен мир? Человек приходит в этот мир, и с первых дней жизни его окружают голоса. Голоса родителей, учителей, друзей, начальников. Все они говорят ему, как жить, что делать, куда идти. И человек мечется меж этих голосов, как корабль между скалами, не зная, кого слушать. Один говорит: "Делай так!" — другой кричит: "Нет, делай иначе!" Сегодня тебя хвалят, завтра осуждают. Сегодня ты угодил одним, завтра те же самые люди отвернутся от тебя. И нет покоя душе, которая живёт мнениями людскими, как нет покоя морской волне, гонимой ветром. Но если ты имеешь Бога перед очами — всё меняется. Ты просыпаешься утром и думаешь не: "Что скажут обо мне?" — а "Что скажет Бог?" Ты принимаешь решение и спрашиваешь не: "Одобрят ли меня люди?" — а "Угодно ли это Богу?" И тогда обретаешь ты свободу. Свободу от страха осуждения. Свободу от жажды похвалы. Свободу от мучительных метаний между тысячей противоречивых мнений. Помни: люди видят внешнее, Бог — сердце. Люди судят по делам, Бог знает побуждения. Люди меняют своё мнение, Бог неизменен. Поэтому имей Бога перед очами — и обретёшь покой. О второй заповеди: свидетельство Писания Странник кивнул. Ему становилось понятнее. Но старец продолжал: — Теперь слушай о втором: что бы ты ни делал, имей на это свидетельство в Священном Писании. Видишь ли, брат, мир полон учителей. Каждый день приходят новые мудрецы, новые проповедники, новые учения. Один говорит: "Спасение — в посте и молитве". Другой утверждает: "Нет, спасение — в милостыне и делах милосердия". Третий кричит: "Всё это ничто, спасение — только в вере!" И человек не знает, кого слушать. Мечется он от одного учителя к другому, сегодня следует одному правилу, завтра — противоположному. И нет твёрдой почвы под ногами его, ибо построил он дом свой на песке человеческих мнений. Но есть твёрдое основание. Есть камень, на котором можно строить, не боясь бури. Это — Священное Писание. Слово Божие, которое вчера и сегодня и во веки то же. Когда тебе говорят: "Поступи так!" — открой Писание. Если находишь там подтверждение — делай. Если не находишь — остановись и подумай. Когда тебе предлагают новое учение — проверь его Писанием. Всё, что согласно со Словом Божиим, — принимай. Всё, что противоречит, — отвергай, даже если это говорит тебе ангел с неба. Апостол Павел сказал: "Если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема" (Гал. 1:8). Видишь, как строго? Даже ангелу не верь, если он противоречит Писанию! Поэтому имей свидетельство Писания во всём — и не собьёшься с пути. Не увлекут тебя красноречивые проповедники. Не прельстят модные учения. Не введут в заблуждение громкие имена. Ибо есть у тебя мера, есть правило, есть критерий истины — и это Слово Божие. О третьей заповеди: постоянство места Странник уже понимал первые две заповеди. Но третья была загадочной. Старец увидел это и улыбнулся: — А теперь третье, и оно, быть может, труднее первых двух: в каком бы месте ты ни жил, не скоро уходи оттуда. Чадо моё, ты думаешь, это только о месте физическом? Нет. Это о постоянстве, о верности, о терпении. Видишь ли, есть в человеке такая немощь: как только становится трудно — он хочет бежать. Как только начинаются искушения — он думает: "Вот если бы я был в другом месте, там было бы легче!" Как только люди начинают его упрекать или не понимать — он мечтает уйти туда, где его оценят. И начинается метание. Из города в город, из обители в обитель, от одного наставника к другому. И кажется человеку, что он ищет лучшего места, а на самом деле он бежит от себя. Ибо проблема не в месте, а в нём самом. Я видел таких иноков. Приходит один в Скит. Две недели живёт — и говорит: "Здесь слишком сухо, пойду к Нилу". Приходит к Нилу, месяц живёт — и снова недоволен: "Здесь комары и жара, пойду в горы". Приходит в горы — и опять не нравится: "Здесь слишком холодно и камни твёрдые". И так всю жизнь — мечется, ища идеального места. А идеального места нет, ибо рай мы потеряли. Но когда человек остаётся на одном месте, терпит скорби, терпит искушения, терпит непонимание людей — тогда происходит чудо. Место меняет человека, а не человек меняет место. Камни пустыни шлифуют его душу, как ювелир шлифует алмаз. Трудности учат терпению. Искушения — борьбе. Одиночество — молитве. И когда ты не бежишь, а стоишь — ты растёшь. Как дерево, которое пустило корни глубоко в землю и теперь крепко стоит, не боясь бури. То же самое — и в служении. Начал ты какое-то дело — не бросай его при первых трудностях. Принял решение — не меняй его при первом же искушении. Дал обещание Богу — стой в нём до конца. Ибо написано: "Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадёжен для Царствия Божия" (Лк. 9:62). Итог: три заповеди как путь спасения Старец закончил говорить и замолчал. В келье была такая тишина, что слышно было, как ветер шуршит песком за окном. Странник молчал, впитывая услышанное. Теперь ему было ясно. Три заповеди. Три простых, но глубоких правила. Первое: имей Бога перед очами — не живи мнениями людей, живи волей Божией. Второе: имей свидетельство Писания — не следуй всякому учению, проверяй всё Словом Божиим. Третье: не скоро уходи — будь постоянен, терпелив, верен своему пути, не мечись в поисках лучшего места или лучших обстоятельств. — Соблюдай эти три заповеди, — повторил авва Антоний, — и спасёшься. Странник поклонился до земли. — Благодарю тебя, авва! Ты дал мне больше, чем я просил. Я искал один совет, а получил три сокровища. Старец улыбнулся: — Иди с миром, брат. И помни: не всё сразу даётся человеку. Сначала ты будешь забывать эти заповеди. Потом — вспоминать. Потом начнёшь исполнять их изредка. А потом, если будешь постоянен, они станут твоей природой. И тогда обретёшь ты покой, которого ищешь.

1 просмотров • 2 месяца назад

Слова назидания

вразумление доброе слово истории из жизни

10:35

Авва Макарий и две жены

В те далёкие времена, когда египетская пустыня была усеяна кельями подвижников словно небо звёздами, когда тысячи искателей Бога оставляли мирскую суету ради безмолвия и молитвы, жил в этой выжженной солнцем земле великий старец по имени Макарий. Слава о его святости разнеслась далеко за пределы Скита — говорили, что он творит чудеса, что бесы бегут от одного его взгляда, что ангелы посещают его келью. И действительно, авва Макарий достиг такой высоты духовной, что казалось — выше уже некуда. Пятьдесят лет провёл он в пустыне. Пятьдесят лет непрестанного подвига, когда каждый день начинался с молитвы и заканчивался ею, когда пост был столь строг, что тело его превратилось в высохшую тростинку, гнущуюся под дуновением ветра. Он спал на голой земле, владел лишь рваной рясой да плетёной корзиной для рукоделия. К нему приходили за советом епископы и простые миряне, монахи-новоначальные и опытные старцы. Всем он подавал слово назидания, всем помогал нести их крест. И вот однажды, когда старец Макарий стоял на молитве в своей келье, освещённой лишь слабым светом глиняного светильника, когда губы его шептали привычные слова псалмов, а сердце возносилось к Богу в безмолвном созерцании, — вдруг келья наполнилась светом. Не тем мерцающим светом лампады, что едва разгоняет тьму, а светом ярким, чистым, от которого не болят глаза, но напротив — душа наполняется невыразимой радостью и покоем. Макарий поднял голову и увидел перед собой Ангела Божия. Лик его сиял кротостью и величием, а крылья, сложенные за спиной, казалось, были сотканы из самого света. Старец пал ниц, ибо привык он к смирению более, чем к каким-либо видениям, но Ангел сказал ему: — Макарий, Господь видит труды твои и подвиг твой, видит молитвы твои и пост. Но знай: ты не достиг ещё меры двух жён, живущих в городе. И исчез Ангел, оставив старца в недоумении и смятении. Две жены? В городе? Какая мера духовная может быть у мирских женщин, погружённых в заботы житейские, в суету, в попечения о доме и семье? Он, Макарий, пятьдесят лет изнурявший плоть постом, проводивший ночи без сна в молитве, победивший все страсти — и ему говорят, что какие-то женщины превзошли его? Но авва Макарий был не из тех, кто поддаётся гордости или обиде. Напротив, в сердце его зародилась жажда узнать: в чём же их превосходство? Чему он, опытный подвижник, может научиться у простых мирянок? Ибо истинное смирение проявляется именно в готовности учиться у всех — будь то великий старец или малое дитя. На следующее утро, когда солнце только начало подниматься над песками, окрашивая небо в розовые и золотые оттенки, Макарий вышел из своей кельи и направился к городу. Путь был неблизкий — несколько часов по раскалённой пустыне, где каждый шаг давался с трудом, где песок обжигал босые ноги, а солнце било в голову безжалостно. Но старец шёл, опираясь на посох, шёл с молитвой на устах и с горячим желанием в сердце — найти этих жён и понять тайну их духовной высоты. Когда он вошёл в город, шум и суета мирской жизни показались ему почти невыносимыми после долгих лет безмолвия. Торговцы кричали, зазывая покупателей, дети бегали и смеялись, женщины сплетничали у колодца, мужчины спорили о делах. Всё это пёстрое многоголосие мира, от которого он бежал когда-то, теперь окружило его вновь. Но Макарий шёл, спрашивая прохожих, нет ли в городе двух жён, известных своей добродетелью. Наконец ему указали на небольшой дом на окраине. Дом был простой, небогатый, но чистый и ухоженный. Макарий постучал в дверь, и вышли к нему две женщины средних лет. Увидев старца в монашеской рясе, изможденного постом и пустынной жизнью, они низко поклонились ему и пригласили войти. — Отче святой, — сказали они, — какая радость, что ты посетил наш дом! Чем можем послужить тебе? Макарий же, севший на простую скамью, устремил на них проницательный взгляд своих глубоких глаз и спросил: — Расскажите мне, дочери, о жизни вашей. Как проводите вы дни свои? Какие подвиги совершаете? Женщины переглянулись в недоумении. — Какие подвиги, отче? Мы простые жены, замужем за двумя братьями. Живём в одном доме, ведём хозяйство, растим детей. Ничего особенного мы не делаем. Но старец настаивал: — Нет, расскажите подробнее. Ангел Божий сказал мне, что вы достигли такой меры духовной, до которой я ещё не дошёл. Хочу научиться у вас. Женщины ещё больше смутились. Они долго отказывались, говоря, что недостойны такой чести и что, верно, произошла какая-то ошибка. Но Макарий был непреклонен в своём желании узнать истину. И тогда, наконец, они начали рассказывать. — Отче, — сказала одна из них, — мы вышли замуж за братьев пятнадцать лет назад. С тех пор живём в одном доме, делим все заботы и труды. И вот что мы можем сказать: за все эти пятнадцать лет мы ни разу не поссорились друг с другом. Ни одного грубого слова не сказали одна другой. Ни одного злого помысла не допустили в сердце. — Более того, — продолжила другая, — мы с самого начала решили: как только почувствуем, что начинается раздражение или обида, мы сразу же открываем друг другу сердце. Мы просим прощения, мы молимся вместе, мы не даём злу укорениться в душе. — И ещё, — добавила первая, — мы договорились каждый день, среди всех наших трудов и забот, находить время для молитвы. Когда готовим пищу — молимся. Когда стираем бельё — молимся. Когда укладываем детей спать — молимся. Мы поняли, что Бог не требует от нас оставить семью и уйти в пустыню. Он хочет, чтобы мы прямо здесь, среди кастрюль и пелёнок, среди криков детей и забот о хозяйстве, хранили память о Нём. — А ещё мы решили, — продолжила вторая, — что пока не научимся любить друг друга по-настоящему, мы не имеем права даже думать о том, чтобы идти в монастырь. Мы говорили себе: вот когда проживём всю жизнь в мире и любви, когда воспитаем детей, когда исполним долг свой перед мужьями и семьёй — тогда, может быть, на старости лет мы уйдём в обитель. Но сейчас наше место здесь, и здесь мы должны искать Бога. Макарий слушал, и в сердце его происходило нечто удивительное. Он, проведший пятьдесят лет в пустыне, думал, что знает всё о молитве, о подвиге, о пути к Богу. Но вот перед ним сидели две простые женщины, которые открыли ему иную сторону духовной жизни — сторону, о которой он почти забыл. Да, он молился часами, стоя на коленях в келье. Но не случалось ли, что в его сердце закрадывалась гордость? Не думал ли он порой, что его подвиг больше, чем у других? А эти жены — они молились среди грохота кастрюль и детского плача, они хранили мир в сердце среди тысячи ежедневных искушений раздражительности и обиды. Он мог уйти от людей, скрыться в пустыне, где никто не раздражал его и не искушал. А они жили бок о бок, день за днём, год за годом, и хранили любовь. Да, его подвиг был велик — но и их подвиг был велик, просто иного рода. Старец Макарий встал, низко поклонился женщинам и сказал: — Истинно говорю вам, дочери: вы преподали мне великий урок. Я думал, что спасение только в бегстве от мира, в пустыне и безмолвии. Но вы показали мне, что можно идти к Богу и среди мира, если хранить в сердце мир и молитву. Благословен Бог, пославший меня к вам! И возвратился авва Макарий в свою пустыню, но уже иным человеком. Он понял, что святость не в месте, а в устроении сердца. Что Богу нужна не столько внешняя аскеза, сколько внутренняя чистота. Что любовь к ближнему и мир с ближним — это и есть главный подвиг, где бы ты ни находился: в келье ли пустынной или в городском доме, среди ли безмолвия или среди шума семейной жизни. С тех пор, когда к нему приходили за советом миряне, живущие в миру, он всегда рассказывал им эту историю. И говорил: «Не думайте, что спасение только для монахов. Храните мир друг с другом, молитесь среди трудов ваших, и достигнете той же меры духовной, что и великие пустынники». Так передавалась эта мудрость из поколения в поколение, утешая тех, кто не может оставить мир, но хочет жить для Бога. И в этом — великая милость Божия: что путь к Нему открыт для всех, и каждый может идти этим путём, в каком бы звании ни находился. ________________________________________ Источник: Отечник святителя Игнатия (Брянчанинова), раздел "Об авве Макарии Египетском" Ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Ignatij_Brjanchaninov/otechnik/58

1 просмотров • 3 месяца назад

Смиреномудрие

внутренняя сила вразумление истории из жизни кротость молитва простая радость семья смирение

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

17:07

Хитрейшая из сетей

В те далёкие времена, когда христианская вера ещё только утверждалась в сердцах человеческих, когда великие города Востока наполнялись проповедниками истины, жил в Антиохии пресвитер по имени Иоанн, которого за редкий дар слова прозвали Златоустом. Был он муж учёный, воспитанный в пустыне, закалённый постом и молитвой, но призванный Промыслом Божиим не к безмолвию, а к проповеди — к тому, чтобы глаголом своим зажигать сердца человеческие. Антиохия в те годы была городом великим и шумным, столицей Востока. Здесь сходились пути торговые, здесь встречались люди всех народов. Но здесь же процветали и пороки — театры с непристойными зрелищами, где народ предавался страстям низменным. И вот в один из дней, когда храм наполнился народом, пришедшим послушать слово назидания, стал Златоуст говорить о диаволе. Не в первый раз вёл он эту беседу — уже два дня подряд размышлял он вслух о злобе вражией, о кознях лукавого, о том, как древний змий искушает род человеческий. В первый день объяснял он, что диавол не одолевает людей силою. Во второй день показывал, что и хитростью не всех одолевает — ибо праведный Иов устоял. Слушатели внимали со вниманием великим, потому что речь шла о враге невидимом, но грозном, о супостате, который не дремлет и не спит. Многие из присутствующих сами боролись с искушениями, многие падали и вставали. Слово о диаволе было для них не отвлечённым богословием, но насущным хлебом. Златоуст был проповедник искусный. Он умел держать внимание толпы, умел вести слушателей за собой. Голос его лился, как река полноводная, захватывая умы и сердца. Он не кричал, не потрясал руками, но слова его входили в душу, как меч обоюдоострый. И в тот день говорил он о том, что волнует многих: откуда берётся сила диавола над людьми? Почему одни падают под его натиском, а другие стоят непоколебимо? В чём тайна его власти над человеческими душами? Народ слушал, затаив дыхание. Вопросы эти касались каждого. Каждый хотел понять, как устоять против врага невидимого. И тогда Златоуст стал объяснять. Голос его звучал твёрдо, но в нём слышалась и отеческая нежность, и строгость учителя. — Слушайте же, возлюбленные, — говорил он, — и разумейте. Не диавол губит нас. Не его злоба низвергает души наши в пропасть погибели. Слаб он, враг наш, слаб и жалок, хотя и свиреп обличием. Видели ли вы, как бился праведный Иов со всей ратью бесовской? Устоял. Лишили его богатства — не поколебался. Отняли детей — не возроптал. Поразили язвами тело — не похулил Бога. Видели ли, как падали святые подвижники под натиском искушений? Не все падали — многие устояли, многие победили. Он остановился, оглядел собрание. Лица людские были обращены к нему, как цветы к солнцу. — Но почему же тогда одни падают, а другие стоят? Почему Иов устоял, а Адам пал? Почему Антоний победил, а Иуда погиб? Разве диавол бессилен против одних и всесилен против других? Нет, братия мои, нет! Дело не в силе вражией — дело в нашей беспечности. Дело в том, бодрствует ли душа наша или спит. Он говорил о том, что даже тварь Божия — небо и земля, солнце и звёзды, всё то прекрасное создание, которое должно возводить ум наш к Творцу, — даже оно становится для иных камнем преткновения. Одни, глядя на небо, славят Создателя, видят в движении светил премудрость Божию. А другие начинают поклоняться самому небу, звёздам воздают почести, забыв Того, Кто всё это сотворил. — Виновато ли в том небо? — вопрошал Златоуст, и голос его звучал, как звон медный. — Виновато ли солнце в том, что слепцы духовные не видят за ним Солнца Правды? Нет! Виновата наша беспечность, наше нерадение, наше нежелание трудиться над собственным спасением. — Глаз дан для того, чтобы видеть красоту творения и славить Бога — но беспечный обращает его на блуд. Язык дан для хвалы Господней — но нерадивый употребляет его на хулу. — Видите, братия? — продолжал Златоуст. — Слабый от всего терпит вред. Даже святое Евангелие может стать для иного соблазном! Народ слушал, поражённый. Златоуст вёл их за собой всё дальше и дальше, всё глубже в тайны духовной брани. И вот тогда произнёс он слова, которые должны были перевернуть всё их разумение о борьбе с грехом. — Всё это, — сказал он голосом, полным силы, — всё это говорю я вам не для того, чтобы диавола освободить от обвинений. Не думайте, будто хочу я оправдать врага! Нет! Зол он, зол безмерно, зол неисправимо. Клеветник, человекоубийца от начала — вот кто он есть. Но слушайте же внимательно, в чём состоит главная его хитрость, главная его уловка, главная его западня! Златоуст остановился. В храме стояла такая тишина, что слышно было дыхание людей, слышно было биение сердец. Все ждали, затаив дыхание. — Он-то, диавол, сильно желает, чтобы мы вину наших грехов слагали на него! — Голос проповедника прозвучал, как труба, разрывая тишину. — Вот в чём его хитрость! Вот в чём его главное коварство! Он хочет, чтобы мы говорили: «Не я виноват — диавол соблазнил. Не моя воля согрешила — враг попутал. Не я сам пал — меня столкнули в бездну. Что же я мог поделать против такой силы?» Златоуст поднял руку, словно останавливая невидимую силу. Жест его был полон значения. — И зачем ему это? — продолжал он, и теперь в голосе его звучала скорбь отеческая. — Зачем диаволу нужно, чтобы мы валили вину на него? Ведь казалось бы — какая ему польза? Слушайте же, братия мои, и разумейте его лукавство! — Затем, братия мои, чтобы, питаясь этими надеждами ложными, делая всякого рода грехи, увеличили мы своё наказание! Затем, чтобы, слагая вину на него, продолжали беспечно грешить! Затем, чтобы не каялись мы, не исправлялись! Потому что если всё равно диавол виноват, если всё равно он толкнул меня — то зачем же мне бороться? Зачем трудиться над собой? Ведь я всё равно не виноват! И так будет продолжаться день за днём, год за годом, грех за грехом, падение за падением — пока не предстанем мы на Суд Божий. И там, в тот страшный час, мы скажем: «Господи, я не виноват, диавол искушал!» — и не получим мы никакого извинения! Он напомнил им о праматери Еве. Голос его стал тише, но от этого не менее выразительным. — Помните, что случилось в раю? Когда Господь спросил Еву: «Что ты сделала?» — как ответила она? «Змей обольстил меня, и я ела». Сложила вину на другого. Оправдала себя тем, что змей обманул её. И что же? Помогло ли ей это? Освободило ли от наказания? Избавило ли от изгнания из рая? Нет! Хотя змей и обольстил, но она сама, она сама протянула руку, сама взяла плод, сама вкусила, сама преступила заповедь Божию! Змей не вкладывал ей плод в уста насильно. Змей только предложил — а дальше всё сделала она сама, по своей воле! — Так и мы! — восклицал Златоуст, и голос его вновь обрёл силу. — Если будем валить вину на диавола, не получим прощения. Потому что не диавол протягивает нашу руку к чужому имению — мы сами протягиваем. Не диавол развязывает наш язык на хулу — мы сами развязываем. Не диавол обращает наш взор на блудное — мы сами обращаем. Мы сами, мы сами, возлюбленные, по своей воле, по своему произволению творим зло! Лица слушателей изменились. Словно завеса спала с глаз их, словно открылось им нечто, о чём они прежде не думали. Одни побледнели, осознав свою вину. Другие покраснели от стыда. Кто-то опустил глаза долу, не в силах вынести взгляд проповедника. Потому что каждый узнавал себя в этих словах. Каждый вспоминал, как он сам, падая в грех, утешал себя мыслью: «Не я виноват, враг попутал». Как искал оправданий: обстоятельства, люди, искушения, слабость плоти. Как говорил себе: «Что же я мог сделать? Я слаб, а враг силён». И казалось, что это правда. Но теперь, слыша слова Златоуста, понимали они: это и есть та самая хитрость диавольская! Златоуст же продолжал неумолимо: — Познайте же самих себя! Познайте свои раны! Не ищите виноватых на стороне, но загляните внутрь себя. Там, в глубине сердца вашего, гнездится источник зла. Не диавол родит грех — грех рождается от вашей беспечности! Он призывал их к самоукорению — к тому великому деланию, которое есть начало покаяния истинного. — Что есть самоукорение? — вопрошал Златоуст. — Это когда ты не других обвиняешь, не на диавола валишь, но себя обличаешь, себя осуждаешь пред Богом! Это когда говоришь: «Согрешил я, Господи. Я сам. По своей воле. Виноват я, только я!» — Это есть первый путь покаяния: осуждение грехов своих. Осуди сам себя, и Бог оправдает тебя. Скажи: «Согрешил я, я сам, по своей воле». И увидишь, как Господь простит тебя! Потому что Он ждёт искреннего признания: «Я виноват». Две только эти слова — но какую силу они имеют! Златоуст объяснял, почему самоукорение столь важно. Потому что оно отсекает самый корень беспечности. Когда человек винит диавола, он остаётся беспечным — ведь что он может сделать против такой силы? Но когда человек признаёт свою вину, он признаёт и свою ответственность. А значит — и свою способность измениться. Если я сам согрешил — значит, я сам могу и не грешить. Златоуст объяснял далее, что диавол — словно палач, который не может действовать без позволения судии. Апостол Павел повелевал им: «Предать такового сатане во измождение плоти». Видите? — говорил проповедник. — Облечённый плотью человек повелевает бесплотным духом! Потому что сила в произволении, в воле, в решимости служить Богу. Когда беседа подходила к концу, Златоуст ещё раз повторил главную мысль: — Не будем, возлюбленные, искать виновных на стороне. Не будем утешать себя тем, что «диавол виноват». Он-то именно этого и хочет! Он хочет, чтобы мы беспечно грешили, надеясь, что вина падёт на него. Но не падёт! Каждый понесёт своё бремя, каждый даст ответ за себя. Потому что мы — не рабы безвольные, не куклы в руках злой силы. Мы — образ и подобие Божие, мы — наделённые свободой, мы — призванные к святости! Народ выходил из храма в молчании глубоком. Слова эти легли на сердца, как печать горячая. Потому что открылась им истина: не в силе вражией дело, но в нашей собственной воле. Диавол бессилен против того, кто не хочет грешить. И многие из тех, кто слышал ту беседу, изменили свою жизнь. Были среди них и торговцы богатые, которые прежде оправдывали своё лихоимство тем, что «все так делают». Были и простые люди, которые винили в своих грехах бедность, или богатство, или жён своих. Перестали они искать оправданий грехам своим. Перестали валить вину на обстоятельства, на людей, на диавола. Начали смотреть в глубину души своей, начали судить себя строго, начали каяться искренне. Некоторые из них впоследствии стали подвижниками великими. И когда приходило искушение, когда грех стучался в дверь сердца, они уже не говорили: «Что я могу поделать? Враг силён». Нет, они говорили: «Это мой выбор. И я выбираю не грешить». Потому что поняли они главное: самая хитрая сеть диавола — это та, в которой он предлагает нам свалить вину на него самого. Это западня, расставленная с величайшим искусством. Это ловушка, в которую попадаются даже осторожные. Потому что кажется она безобидной: «Я признаю, что согрешил, и признаю, что диавол искусил меня». Но за этим скрывается яд смертельный — отказ от ответственности, отказ от борьбы. И пока мы не вырвемся из этой сети, пока не возьмём на себя ответственность за свои грехи, до тех пор будем мы пленниками собственной беспечности. До тех пор будем падать и падать, оправдываясь тем, что «враг силён», что «обстоятельства таковы». До тех пор не будет у нас ни покаяния истинного, ни исправления, ни победы над грехом. А слова Златоуста те разошлись по всему христианскому миру. Записали их ученики его, благоговейно сохранившие каждое слово учителя. Переписали книжники, размножившие свитки с беседами святителя. Передали отцы детям, наставники — ученикам, старцы — юным инокам. Такова была беседа святителя Иоанна Златоуста о хитрости диавола и о силе самоукорения, произнесённая в Антиохии в год от Рождества Христова триста восемьдесят восьмой. Простая по форме, но глубокая по содержанию. Понятная даже простецам, но открывающая бездны премудрости для мудрых. В ней заключалась вся тайна духовной борьбы, весь секрет победы над грехом. Не в том дело, чтобы победить диавола — он уже побеждён Христом. Дело в том, чтобы победить самих себя, свою беспечность, своё нежелание брать ответственность. Вот где настоящая битва. Вот где решается судьба души. И побеждает в этой битве не тот, кто сильнее, не тот, кто образованнее. Побеждает тот, кто имеет мужество сказать: «Виноват я сам». Потому что в этих словах — начало покаяния, начало исправления, начало спасения. ________________________________________ Источник: Святитель Иоанн Златоуст, «Беседы о диаволе», Беседа вторая. Произнесено в Антиохии в 388 году. Ссылка: https://pravoslavie.ru/2921.html

1 просмотров • 3 месяца назад

Смиреномудрие

вразумление сильная личность смирение

Обращение жреца

В те далёкие времена, когда христианская вера ещё только начинала прокладывать себе путь в сердцах человеческих, когда древние капища языческих богов всё ещё дымились жертвенными курениями, а служители идолов пользовались немалым почётом среди народа, жил в Египте великий подвижник — авва Макарий. Многие годы провёл он в безмолвии пустыни, многие искушения претерпел от бесов, многие скорби перенёс ради любви Христовой. И стяжал он благодать такую, что лицо его сияло тихим светом, а слова его проникали в самую глубину человеческого сердца, касаясь тех потаённых струн души, которые обычно скрыты от посторонних глаз. Случилось так, что в одном из селений, расположенных неподалёку от того места, где подвизался святой старец, произошло событие, которое могло бы остаться незамеченным, если бы не явило оно великую истину о силе христианской любви. Жил в том селении жрец одного из языческих божеств — человек, пользовавшийся большим уважением среди своих соплеменников. Он был строг в исполнении обрядов своей веры, ревностен в служении своим богам, и сердце его было наполнено той особенной гордостью, которая свойственна людям, уверенным в своей правоте и в превосходстве своих убеждений над убеждениями других. Однажды встретил этот жрец на дороге христианского монаха — человека простого, не искушённого в мирской мудрости, но горячего в вере своей. И завязался между ними разговор о вере, как это часто бывало в те времена, когда старый мир уступал место новому, когда древние боги теряли свою власть над умами людей, уступая место Единому Богу. Но разговор этот, начавшийся, быть может, с искренним желанием понять друг друга, вскоре перешёл в спор, а спор — в ожесточённую перебранку. Монах, движимый ревностью по Богу, но не просвещённый ещё любовью совершенной, стал обличать жреца в заблуждении, называя его богов бесами, а самого его — слугою тьмы. Слова эти глубоко уязвили гордость жреца. Лицо его исказилось от гнева, руки сжались в кулаки, и он, не помня себя от ярости, бросился на монаха и стал бить его с такой силой, что тот едва остался жив. Избитый, окровавленный, монах с трудом добрался до своей кельи, неся на теле своём печать человеческого гнева. Весть об этом происшествии быстро разнеслась по окрестностям и дошла до слуха аввы Макария. Старец, услышав о случившемся, не стал гневаться на жреца, не стал осуждать его за жестокость. Напротив, сердце его исполнилось сострадания — и не только к избитому монаху, но и к самому жрецу, ибо видел он духовными очами своими, какая тьма окутывает душу человека, не познавшего ещё света Христова. И решил авва Макарий сам отправиться в то селение, чтобы встретиться с жрецом. Путь был не близкий, солнце палило нещадно, а старец уже был в преклонных летах. Но любовь, наполнявшая сердце его, не знала усталости, не знала страха, не считалась с трудностями. Когда он приблизился к селению, многие из жителей узнали его — слава о святости Макария шла впереди него по всей той земле. Люди выходили из домов своих, кланялись ему, просили благословения. Старец же шёл, благословляя всех, но не останавливаясь, ибо знал он, куда ему надлежит прийти. Наконец, увидел он жреца, стоявшего у входа в своё жилище. Лицо жреца было суровым и непроницаемым — он уже слышал о том, что к нему идёт великий христианский подвижник, и готовился к новому столкновению, к новому спору о вере. Но авва Макарий не стал обличать его, не стал укорять за содеянное. Он подошёл к жрецу и, взглянув на него взглядом, полным кротости и любви, произнёс приветствие, какое обычно произносили друг другу близкие друзья, встретившиеся после долгой разлуки. — Мир тебе, брат, — сказал старец тихо, и голос его дрожал от той любви, которая переполняла его сердце. — Радуюсь, что вижу тебя здоровым и благополучным. Жрец остолбенел. Он ожидал чего угодно — упрёков, угроз, проклятий, — но не этого. Не этой кроткой любви, которая струилась из глаз старца, из каждого слова его, из самого присутствия его. И вдруг почувствовал жрец, как что-то сдвинулось в его душе, как рухнула какая-то преграда, которую он сам воздвигал годами, как хлынул в сердце его свет, которого он не видел никогда прежде. — Почему... почему ты так говоришь со мной? — пробормотал он, и голос его был полон смятения. — Разве ты не знаешь, что я сделал с твоим братом во Христе? Разве ты не пришёл, чтобы отомстить за него, чтобы призвать на меня гнев твоего Бога? Старец же, всё так же кротко и ласково глядя на него, ответил: — Бог мой не знает мести, брат. Он есть любовь. И если я пришёл к тебе, то лишь для того, чтобы сказать: ты дорог Ему. Да, дорог — несмотря ни на что. Он любит тебя и ждёт, когда ты придёшь к Нему. А что до того, что случилось... Брат мой, избитый тобою, уже простил тебя. Ибо мы учимся у Учителя нашего, Который и на кресте молился за распявших Его. Слова эти прозвучали для жреца как гром среди ясного неба. Всю свою жизнь он служил богам, требовавшим жертв, взывавшим к страху, карающим за малейшее прегрешение. И вдруг — Бог, Который любит, Бог, Который прощает, Бог, Который не мстит за нанесённые Ему оскорбления... Жрец опустился на землю, и слёзы хлынули из глаз его — те слёзы, которых он не проливал уже много лет, которые он считал недостойными мужчины. Но теперь он не мог сдержать их, и плакал он долго, горько, омывая слезами своими всю ту грязь, которая накопилась в душе его за годы служения ложным богам. А авва Макарий стоял рядом, положив руку на голову плачущего, и молился — молился о том, чтобы Господь коснулся сердца этого человека, чтобы отверз ему двери Царства Своего, чтобы принял его, блудного сына, возвращающегося в дом Отца. Когда же жрец наконец поднялся с земли, лицо его было другим — просветлённым, умиротворённым, как будто с него сняли тяжкое бремя, которое он нёс всю свою жизнь, не зная даже о том, что несёт его. — Учитель, — сказал он, и в голосе его звучало глубокое благоговение, — научи меня вере твоей. Покажи мне путь к этому Богу, Который так любит людей, что посылает к ним Своих рабов не с мечом, а с любовью. И авва Макарий стал учить его — терпеливо, подробно, отвечая на все вопросы, которые роились в уме жреца. Он рассказывал ему о Христе, о Его крестной смерти и воскресении, о том, как Бог стал человеком, чтобы человек мог стать причастником Божества. Он говорил о покаянии и прощении, о любви к врагам и молитве за обижающих, о том, что Царство Божие не в слове, а в силе — в силе любви, преображающей человеческое сердце. Прошло несколько дней, и жрец принял святое крещение. В той же реке, в которой он когда-то совершал омовения перед служением своим богам, он был омыт водою и Духом, стал новым человеком, облёкся во Христа. А потом, оставив всё своё прежнее житие, он удалился в пустыню и стал учеником аввы Макария. И говорили потом те, кто знал его в прежней жизни, что не узнать теперь этого человека — так изменила его благодать Божия, так преобразила его любовь Христова. История эта сохранилась в памяти отцов и передавалась из уст в уста, из поколения в поколение. И не потому сохранилась она, что произошло в ней что-то необычайное, из ряда вон выходящее. Нет, сохранилась она потому, что явила она великую истину, о которой часто забываем мы, христиане: не обличением, не укором, не гневом обращаются сердца человеческие к Богу, но любовью — той самой любовью, которая долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла... Потому что именно так и живёт Церковь — не победами в спорах, не силой аргументов, но силой любви, которая сильнее смерти, которая покрывает множество грехов, которая никогда не перестаёт. ________________________________________ Источник: Отечник святителя Игнатия (Брянчанинова), "Об авве Макарии Египетском", история №11 Прямая ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Ignatij_Brjanchaninov/otechnik/58

1 просмотров • 3 месяца назад

Жертвенная любовь

вразумление жертвенность истории из жизни кротость молитва покаяние (изменение)

10:07

Авва Антоний и сети диавола

В те далёкие времена, когда пустыни Египта стали прибежищем для тысяч искателей Царства Небесного, когда монашество только-только начинало свой путь в истории Церкви, жил великий подвижник, которого называли отцом всех монахов — преподобный Антоний Великий. Имя его гремело по всей Фиваиде, слава о его подвигах достигла самых отдалённых уголков христианского мира, но сам он бежал от этой славы всё дальше и дальше в необъятные песчаные просторы. Не сразу достиг он той высоты духовного разумения, о которой пойдёт речь. Долгие годы провёл Антоний в непрестанной брани с невидимыми врагами человеческого рода, в суровых подвигах, в молитвах, что длились от заката до рассвета, в постах, что изнуряли плоть, но укрепляли дух. Пустыня была его учительницей, безмолвие — наставником, а Бог — единственным утешением в этом море песка и камня, где не росло ничего, кроме редких колючих кустарников, да не водилось никого, кроме змей и скорпионов. Его келья — если можно было назвать кельей ту пещеру в скале, где он укрывался от палящего зноя и ночного холода — не знала никакого убранства. Циновка на полу, глиняный кувшин для воды, несколько фиников, которые приносили изредка ученики, — вот и всё его имущество. Но в этой нищете духовной был скрыт клад несказанный, богатство, которого не могли отнять ни воры, ни тлен, ни сама смерть. И вот однажды, в глубокой молитве пребывая, когда ум его вознёсся превыше всего земного и тварного, когда душа его, очищенная долгими трудами, стала способна прозревать в тайны духовного мира — открылось Антонию видение страшное и поучительное. Не телесными очами увидел он то, что было явлено ему, но очами души, которые Господь отверз в тот миг милостию Своею. Представилась ему вся земля, весь мир человеческий, словно с великой высоты он смотрел на него. И увидел подвижник картину, от которой содрогнулось сердце его: вся земля была покрыта сетями. Сети эти опутывали города и селения, дома и храмы, площади и пустынные места. Не было ни единого уголка, где бы не простирались эти коварные петли. Тонкие и прочные, почти невидимые и в то же время совершенно реальные, они лежали повсюду — ждали, когда неосторожная нога ступит в них, когда беспечная душа запутается в их хитросплетениях. Это были сети диавольские, силки, которые расставляет враг рода человеческого для уловления душ. Антоний видел, как премудро и лукаво устроены эти сети: для каждого человека — свои, приспособленные к его слабостям и страстям. Для одних — сети чревоугодия и пьянства, для других — блудной страсти, для третьих — сребролюбия и корыстолюбия. Видел он сети гнева и злопамятства, зависти и тщеславия, уныния и отчаяния. Сети гордости были самыми крепкими и самыми незаметными — в них попадались даже те, кто избежал всех прочих. Ужаснулся великий подвижник, увидев такое множество соблазнов, такую премудрость злобы, такую изощрённость вражескую. И вырвался из груди его невольный вопрос, крик души испуганной: "Кто же избегнет их? Кто может пройти среди такого множества сетей и не запутаться? Кто спасётся?" Воистину, это был вопль не только за себя, но за всех людей, за весь род человеческий. Потому что видел Антоний не только сети, но и тех, кто попадался в них. Видел, как люди бьются в этих путах, как пытаются освободиться собственными силами и только крепче опутываются. Видел, как иные даже не замечают, что уже пойманы, и живут в плену, считая себя свободными. Видел, как падают в эти сети и простые миряне, и монахи, и даже пастыри церковные. И чем дольше смотрел он на это печальное зрелище, тем больше наполнялось сердце его скорбью и состраданием. Неужели нет выхода? Неужели всё человечество обречено на погибель? Неужели нет такой силы, которая могла бы противостать этим бесчисленным сетям? И тогда, когда вопрос этот достиг наивысшей остроты в душе подвижника, когда скорбь его стала почти невыносимой, — услышал он голос. Голос тихий, но ясный. Голос, который не гремел громом, не потрясал землю, но проникал в самую глубину сердца. Голос, в котором была вся мудрость небесная, всё утешение и вся истина: "Смиренномудрие!" Одно только слово. Но в этом слове заключалась вся тайна спасения, весь путь к Царству Небесному, вся премудрость духовного делания. Смиренномудрие — вот оружие непобедимое против всех козней вражеских. Смиренномудрие — вот та добродетель, которая делает человека неуловимым для диавольских сетей. Потому что диавол ловит прежде всего гордых, надеющихся на себя, на свои силы, на свой разум, на свою праведность. А смиренный проходит сквозь все сети, словно их и нет, потому что он не полагается на себя, но всецело уповает на Бога. Понял тогда Антоний великую тайну. Понял, почему в Евангелии сказано: "Научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем." Понял, почему все святые отцы единогласно свидетельствуют, что смирение — основание всех добродетелей, без которого никакой подвиг, никакое делание не имеет цены. Понял, почему бесы более всего боятся именно этой добродетели и всеми силами стараются посеять в сердце человеческом семена гордости. Смиренный не попадается в сеть чревоугодия, потому что не ищет для себя удовольствий и наслаждений, но довольствуется тем, что имеет, благодаря Бога за всё. Смиренный не улавливается сетью блудной страсти, потому что не превозносится своей чистотой, но помнит о своей немощи и призывает помощь Божию. Смиренный не запутывается в сетях сребролюбия, потому что знает, что всё — от Бога и всё — Божие, а сам он лишь странник в этом мире. Смиренный не падает в сети гнева и злопамятства, потому что не считает себя достойным чести и не возмущается, когда бесчестят его. И самое главное — смиренный не попадается в главную, самую опасную сеть, сеть гордости, которая ожидает тех, кто преуспел в духовной жизни, кто совершил много подвигов, кто достиг некоторой чистоты. Потому что смиренный, сколько бы ни сделал доброго, всегда считает себя недостойным рабом, который сделал только то, что должен был сделать, и то — плохо, и то — по милости Божией, а не по своей силе. Открылась Антонию вся глубина этой истины. И с того дня стал он ещё более ревностно возделывать в себе эту драгоценную добродетель — смиренномудрие. Когда приходили к нему люди за советом и утешением, когда называли его великим, святым, богоносным — он отвергал всякую похвалу, говоря: "Я ещё не начинал монашеской жизни." Когда творил чудеса по вере приходящих к нему — никогда не приписывал это себе, но всегда возводил славу к Богу. Когда ученики его дивились его прозорливости и мудрости — говорил им, что всё это дары Духа Святого, а сам он — сосуд скудельный, недостойный таких даров. И видение это, открытое ему Богом, старец передал потом всем ищущим спасения. Рассказывал он о сетях диавольских, распростёртых по всей земле, и о том единственном оружии, которое может защитить от них. И слова его записали ученики, и дошли они до нас, потомков, чтобы и мы знали эту великую тайну. Потому что и в наше время не уменьшилось количество сетей, которые расставляет враг. Напротив, быть может, стало их ещё больше, и хитрее они стали, и незаметнее. Но и оружие остаётся тем же — смиренномудрие, которое одно только может провести человека сквозь все козни вражеские к Царству Небесному. И когда обступают нас со всех сторон искушения, когда чувствуем мы, что запутываемся в сетях страстей, когда кажется, что нет выхода и нет спасения — вспомним слова, услышанные великим Антонием в пустыне египетской: "Смиренномудрие!" Вспомним и призовём на помощь Того, Кто Сам был кроток и смирен сердцем, Кто может разорвать все сети вражеские и освободить душу от всякого плена. ________________________________________ Источник: Алфавитный Патерик, "Об авве Антонии Великом", глава 7 Прямая ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Evsevij_Orlinskij/dostopamjatnye-skazanija-o-podvizhnichestve-svjatyh-i-blazhennyh-ottsov/

1 просмотров • 3 месяца назад

Смиреномудрие

вразумление кротость молитва смирение

Показано 1-9 из 26 рассказов (страница 1 из 3)