Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Авва Исаак и Ангел у порога

Древний патерик, гл. 9, п. 5 («О том, что должно остерегаться, чтобы никого не осуждать») В Фиваидской пустыне, что лежала в верховьях Нила, где днём песок обжигал дыханием, а ночью дарил прохладу и такие чистые звёзды, каких не знают города, жил в уединении авва Исаак, родом из Фив. Предание не сохранило ни года его рождения, ни имён его наставников; известно лишь, что был он человеком строгой жизни, привыкшим к безмолвию, к труду рук и к долгой молитве, и что дни его текли ровно и тихо, одинаковые, как зёрна чёток. Но и самым строгим затворникам случается порой покидать свои кельи. По какой нужде оставил однажды Исаак пустыню, предание не говорит; сказано лишь, что пришёл он в киновию. Так называлась обитель, где иноки жили сообща, по одному уставу, под одним кровом, за одной трапезой, в отличие от тех, кто, подобно Исааку, избрал путь уединения. После безмолвия, где слышны были только ветер да собственное дыхание, обитель встретила его ровным гулом человеческой жизни: шагами по каменным плитам, голосами братии, звоном, зовущим на молитву и разливающимся над крышами, запахом хлеба и тёплой глины. Так человек, долго проживший в одиночестве, входит в многолюдный дом: радуется людям, но и чувствует странную тесноту, и глаза его невольно замечают то, что глаза живущих здесь давно перестали видеть. И вот здесь, среди этой жизни, увидел он брата, впавшего в грех. Можно вообразить эту минуту: двор обители, залитый послеполуденным светом, чей-то опущенный взгляд, чья-то неловкая, торопливая походка человека, который знает, что на него смотрят. Падение не нуждалось в объяснениях; оно было видно сразу, как видна трещина на стене, и Исаак, привыкший к ясности пустыни, где всё названо своими именами, не стал отводить глаз. Какой именно это был грех, патерик умалчивает, и в этом молчании заключена, быть может, особая мудрость. Рассказчик словно намеренно отводит наше внимание от чужой вины и направляет его туда, где оно должно быть: ведь важно не то, в чём согрешил тот, другой, но что произошло в душе самого Исаака в ту минуту, когда он это увидел. А произошло то, что случается с каждым из нас и так привычно, что мы почти не замечаем: он осудил. Не было ни гневной речи, ни громкого обличения, ни единого слова не приводит предание, но внутри, в тайнике сердца, был вынесен приговор, быстрый и, казалось бы, справедливый. Ведь грех был очевиден; ведь Исаак, проживший жизнь в строгости, знал цену падению и знал, чего стоит удержаться; ведь так естественно, видя чужую слабость, ощутить рядом с нею собственную твёрдость, и в этом ощущении есть что-то почти приятное, что-то, отчего становится теплее, как от внезапно найденной опоры. Осуждение редко приходит к нам в образе зла. Оно является под видом трезвого суждения, едва ли не добродетельной ревности о правде, и тем опаснее, что совесть, обманутая этим обличьем, молчит. Он возвратился в пустыню. Можно представить себе его дорогу, хотя предание не описывает её: песок, нагретый солнцем и отдающий тепло даже тогда, когда светило клонится к закату, длинные тени, ложащиеся на землю синими полосами, прямая линия горизонта и мерный шаг человека, который идёт домой и ничего не подозревает. Ветер, поднявшись к вечеру, заметал его следы так же тихо, как заметает время иные дни, о которых после невозможно вспомнить, что в них было главным. Он был спокоен, и это спокойствие было самым горьким в его положении, ибо покоя в нём не было вовсе, было лишь забвение о только что свершившемся внутри. Так бывает, когда в доме погашен свет и кажется, что наступила тишина, а на самом деле просто никто не слышит, как тикают часы. Но когда подошёл он к своей келье, у дверей её стоял Ангел Господень. Не гость и не случайный путник, а посланник Божий преградил ему вход, и слова его были коротки и неумолимы: «Не пущу тебя войти». Келья, в которой столько раз находил он тишину и утешение, оказалась закрытой для него; порог, который он переступал привычнее, чем делал вдох, вдруг стал границей, за которую нельзя ступить. Не снаружи заперли эту дверь, а изнутри, и ключ был в его собственной руке, хотя он не помнил, когда повернул его. Исаак остановился, не доходя нескольких шагов, как останавливается человек, внезапно увидевший то, чего не ждал: свет заходящего солнца ложился на плечи Ангела, и тень от двери падала на песок длинной, неподвижной чертой. Он хотел сделать шаг и не смог. Он умолял Ангела сказать, какая тому причина. В этой мольбе не было ни упрёка, ни обиды; он не оправдывался и не спорил, но искренне не понимал, потому что совесть его была ещё слепа. Он искал в памяти день, час, минуту, где могла прятаться его вина, и не находил ничего: ни неисполненного правила, ни поспешного слова, ни нарушенного обета. Великий подвижник не знал, что с ним случилось, потому что осуждение не оставило в его сознании следа, как не оставляет следа лёгкое дуновение, пронёсшееся над водой. Тогда Ангел произнёс то, что стало жалом, пронзившим самую сердцевину осуждения: «Бог послал меня к тебе и говорит: спроси его, куда велит Мне бросить падшего брата?» В этом вопросе была вся глубина случившегося. Не было в нём ни обличения, ни угрозы, лишь недоумённая простота, обращённая к тому, кто присвоил себе право решать. Ибо, осудив, Исаак сделал больше, чем просто подумал дурное о ближнем: он занял место Судии. А где судья, там и приговор, а где приговор, там и исполнение, и вот ему предлагалось самому назвать место, куда надлежит отбросить того, кого он осудил. Довольно было вопроса, чтобы человек увидел собственный поступок целиком, как видит лицо своё в воде, ставшей внезапно неподвижной. Тишина, наступившая после этих слов, длилась недолго, но в ней успела пройти вся жизнь Исаака: годы поста и бдений, все те ночи, когда он был уверен, что приблизился к Богу, и вот оказалось, что можно столько лет идти к Нему и одним взглядом отойти далеко. И он увидел. Увидел, что сам стоит на этом же песке, под тем же небом, нуждаясь в том же милосердии; что не ему известно, какая слеза пролита в тайне, какое раскаяние уже зреет в душе согрешившего, какая милость уже простирается к нему. Всё это было сокрыто от Исаака, потому что не ему принадлежало. Он не стал ни рассуждать, ни искать смягчающих обстоятельств, ни говорить о том, что грех, в конце концов, действительно имел место. Тотчас повергся он на землю, так сказано в предании, и в этом «тотчас» слышится всё: и мгновенность прозрения, и полная готовность сердца, и то, что истинное покаяние не нуждается в долгих приготовлениях. «Согрешил пред Тобою, прости мне!» Не перед братом, не перед Ангелом, но перед Тобою: перед Тем, Чьё место он невольно занял. И Ангел сказал ему: «Встань, Бог простил тебе; но впредь берегись осуждать кого-либо, прежде нежели Бог осудит его». Заметим, как мало слов потребовалось для прощения и как много для урока. Ангел не корит, не напоминает о годах подвига, не взвешивает вину; он лишь возвращает человека на его место, на землю, откуда видно и своё собственное лицо, и лицо ближнего. Прощение здесь приходит так же быстро, как пришло покаяние, и в этой быстроте, словно в зеркале, отражается то милосердие, которое Исаак на мгновение забыл. Так заканчивается эта краткая повесть, и о дальнейшем она не говорит ничего. Не рассказано, что стало с тем падшим братом, каким вошёл Исаак в свою келью и что чувствовал в ту ночь. Мы можем лишь догадываться, что дверь отворилась перед ним, что он вошёл в ту же тесную келью, где стояли циновка и кувшин с водой, где ничто не переменилось, кроме самого хозяина, и что молитва, поднявшаяся в тот вечер из его сердца, была иной, чем все прежние: не ровной и привычной, а тихой, как бывает тиха молитва человека, которому открылась его собственная немощь. Но, быть может, именно потому эта история и запомнилась так надолго: в ней нет ничего лишнего. Один человек, один порог, один вопрос, и целая наука о том, как устроено человеческое сердце. Ни чудес, ни страшных видений, лишь самое обыкновенное, что случается в любой обители и в любом доме: человек взглянул на другого и решил, что знает, чего тот стоит. Мудрость эта выше строгости, потому что строгость, лишённая смирения, легко превращается в суд; она знает, что мера, которою мы мерим других, обращается и на нас, и что Церковь живёт не приговорами, а милостью. Дверь же эта стоит перед каждым. Она может быть в пустыне и в городе, в обители и в доме, и Ангел, преграждающий вход, не всегда виден глазом. Но вопрос его звучит и по сей день, тихий и неумолимый, и тот, кто сумеет расслышать его вовремя, не будет нуждаться в том, чтобы стоять на пороге долго. ________________________________________ Источник: Древний патерик, изложенный по главам (Apophthegmata Patrum), гл. 9 «О том, что должно остерегаться, чтобы никого не осуждать», п. 5. Ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Zhitija_svjatykh/drevnij-paterik/9 Примечание о тексте. Из источника взяты: Исаак из Фив пришёл в киновию, увидел падшего брата и осудил его; по возвращении в пустыню у дверей его кельи стоял Ангел и не впускал; вопрос «куда велит Мне бросить падшего брата?»; немедленное покаяние Исаака; слова Ангела в конце. Всё остальное (описание пустыни, дороги, обители, внутренняя жизнь героя, размышления) литературная разработка. Не названы вид греха, имена других лиц, судьба падшего брата: в источнике этого нет.

4 просмотров • 2 дня назад

Смиреномудрие

13:45

Наши сны

Третью часть своей жизни человек проводит во сне, и не надоедает. Это всё, наверное, оттого, что спать интересно. Вот спросите любого: «поспать-то, небось, любишь? Что, и сны видишь? Цветные? А интересненькое что-нибудь вспомнить можешь»? И получите увлекательного собеседника, разговор с которым может уйти в бесконечность. Во снах бывает, такого насмотришься, до чего ни одно воспаленное сознание наяву не додумается. Откуда весь этот видеоряд событий, который постоянно прокручивается в наших головах? Человек творческий на снах может даже, и подзаработать, вспомните хотя бы Франсиско Гойю с его каприччос. А сюжеты современных фильмов из серии фэнтези, скорее всего и берутся из сонных видений повреждённого разума. А может не только разума? Вспомните, что свт. Лука Войно-Ясенецкий писал о сердце. Он помещал в сердце центр духовного сознания. Безусловно, что-то в наших снах рождается памятью и физиологией, но многие факты дают основание полагать, что во время снов, наш дух может входить в некую сродную ему область, или же эта область может входить в контакт с нашим духом. О снах существует множество гипотез. Над ними работают и врачи, причём не только психиатры. Пытаются объяснить те или иные видения болезнями определённых органов. Область снов — это и предмет интереса оккультистов: гадалок, экстрасенсов и прочих. А как нам, людям верующим, относится ко снам? Ведь не станешь же опровергать тот факт, что существуют «вещие» сны. Даже в Библии через сны указывалась воля Бога, что тому же Египетскому фараону, что царю Навуходоносору, и именно святые люди толковали Его волю земным владыкам. Или как пройти мимо таких примеров. Двое родных братьев похоронили мать. Молодые ребята, отца у них уже не было, а мать умерла внезапно и далеко от них. Приехав к нам из Москвы, они застали её уже в агонии. И вот на сороковой день они находят меня и просят отслужить панихиду по матери. Пока мы ехали на кладбище, они рассказали, что на двадцатый день по её кончине, оба брата в одну и ту же ночь видели во сне мать, которая и сказала им такие слова: «Сыночки, я не успела с вами попрощаться. Вы не думайте, что я мертва, и ничего о вас уже не узнаю, я жива. И даже очень жива. Вот мой вам наказ: вас только двое, берегите друг друга, помогайте друг другу, и ни в коем случае не ссорьтесь, особенно при дележе наследства». Кстати, в ряде мест до сегодняшнего дня, существует традиция поминовения усопших ещё и на двадцатый день. Нередки случаи, когда усопшие начинают тревожить живых перед родительскими субботами, и днями своей кончины, или рождения. И ведь неслучайно в Церкви существует обычай приносить продукты на поминовение. Усопшие очень часто жалуются во снах, что «хотят есть». Мы с этим сталкиваемся постоянно, и нет лучшего поминовения, чем приношение в храм хлеба, муки и хорошего вина на Проскомидию. А на днях, это, правда, единственный случай на моей памяти. Одна сильно пьющая женщина, через год после смерти, стала изводить своих близких, требуя от них водки. Она так и говорила: «хочу водки». Хотя, скажу вам, мы и раньше находили среди приношений самогон или спирт. Выходит этот случай не единственный. Стоило мне стать священником, так сразу и «потянулись» ко мне мои родственники, которые умерли задолго до моего рождения. Причём всё они обитают в нерадостных местах. Описывая их внешний вид, тем, кто ещё мог бы их помнить, я устанавливал имена и вносил в помянник. Как-то переписывая имена из старого помянника в новый, я ошибся и не вписал имя моей тётки. И она начала регулярно являться мне. Стоит передо мной в чёрном платке и молчит, когда же я, наконец, разобрался в причине, и стал её поминать, в первую же ночь она пришла уже в светлой одежде и поклонилась. Больше не приходит. Хочу сразу предупредить, что нельзя принимать все сны за чистую монету. Это область действий ещё и «духа лестча». После нескольких лет жизни в Церкви, помню, увидел целый «сериал» прямо издевательских снов. В первую ночь, иду я по своему родному городу, но понимаю, что я не я, а святой равноапостольный князь Владимир. Прохожу мимо кафедрального Свято-Покровского собора и думаю: «а есть ли здесь мои иконы»? Захожу в храм, подхожу к свечному ящику, хочу посмотреть, и оказываюсь очень маленького роста. Для того, чтобы взглянуть на иконы мне приходится хвататься за прилавок и подтягиваться на руках. Вижу себя со стороны, так смешно. На следующую ночь, лежу на кровати с панцирной сеткой, но не где-нибудь, а в келье преподобного Серафима. Святой молится, а я, оперев голову на ладонь, смотрю на него и думаю: «с ума сойти, вот кому рассказать, ведь никто не поверит». Наутро рассказал жене, посмеялся, а она мне и говорит: «не нравятся мне твои сны. В них явная издёвка над святыми». В третью ночь меня вызвали в профком, и ознакомили с распоряжением начальника станции, где я тогда работал, что теперь каждую смену мне будут выдавать за счёт предприятия стакан мёда и стакан молока. Смотрю на основание распоряжения, и оказывается, что я являюсь «дедушкой Спасителя». Проснувшись после третьей «серии», уже бегом побежал на исповедь, и сны прекратились. Иногда злой дух начинает страхования через сны, запугивает людей. Мне одна прихожанка рассказывала, как она в течение месяца чуть ли не каждую ночь готовилась к собственным похоронам. Сперва к ней во сне пришёл некто и предупредил, что она умрёт в такой-то день. И она, испугавшись, поверила. А потом начался настоящий анекдот, к ней каждую ночь приходили во сне и уточняли подробности будущих похорон, цвет гроба, составлялись списки приглашенных на поминки. Когда дело дошло до уточнения, какие рюшечки делать ей на чепчик, она, наконец, подошла ко мне. И ведь, действительно враг заставил женщину играть по его правилам, она и списки стала составлять и цвет гроба подбирать. Хорошо, что психика у неё была крепкой, и сердечко не подвело. Иногда думаешь, а если бы она не подошла на исповедь, то чтобы ещё вражина придумал? Ведь всю похоронную тему они с ней «обмусолили», о чём бы дальше речь пошла? А осквернения во сне, особенно накануне причастия, чья работа? Это вообще особая тема. Поэтому, чтобы не попасться на обман, нельзя доверять снам. Хотя опять же соглашусь, есть сны, в которых проходит воля Божия относительно тебя. Но только таких снов бывает очень мало, и запоминаешь их на всю оставшуюся жизнь, и даже укрепляешься через них. Когда для меня стал ребром вопрос: «принимать ли мне святое крещение, или нет»? А я в это время месяц жил один, то, не найдя ничего лучшего, обратился в ночную тишину и спросил: «Бог, если Ты есть, ответь, нужно ли мне креститься»? Ну, с кем мне тогда ещё можно было посоветоваться? И этой же ночью я увидел себя в какой-то грязной полуподвальной харчевне, вокруг сидело множество уродов, да таких, что я испугался и стал потихонечку от них уходить. Поднимаюсь по лестнице наверх, а они за мной, я бежать, а ноги ватные. И всё-таки вырываюсь и вижу границу ночи, в которой нахожусь, и яркого света. Во свете стоит прекрасный древний храм с высоченной колокольней. На колокольне три углубления наподобие фальшокон. В центральном окне, как это принято на моей родине, в католических храмах, скульптурное изображение женщины, сидящей вполоборота ко мне. Она поворачивается лицом, и, протягивая руки, зовёт: «Сашенька, иди ко мне». В ней я узнал мою маму. Проснувшись, и отчётливо помня сон, я уже без раздумий поехал креститься, и почему-то в областной центр, в древний кафедральный собор. Уже по прошествии девяти лет, когда я был рукоположен в сан диакона и завершал свой сорокоуст при соборе, в котором некогда крестился, неожиданно для себя на царских вратах увидел резную фигуру Пресвятой, сидящей вполоборота к молящимся, и вспомнил тот самый сон. Но мимо этой фигуры я проходил множество раз, а «увидел» и вспомнил, только, уезжая домой. Через девять месяцев в том же самом храме я стал священником. Точно так же проходил сорокоуст, но уже священнический. И история повторилась буквально один в один. Отслужив последнюю службу, с вещами в руках, направляясь на вокзал, я вышел из храма. Было уже темно, я повернулся лицом к колокольне, она вся сверкала в свете прожекторов подсветки, поднял руку для крестного знамения и застыл. Вот он, тот самый храм из моего далёкого сна. Но я ведь столько раз видел его при схожих обстоятельствах, но опять же «увидел» только в последний день сорокоуста. Трудно спасаться без опытных духовников, и ангел иногда посылает подсказки. Так и мне в своё время был дан один единственный наказ, которым я руководствуюсь до сегодняшнего дня, а прозвучал он тоже во сне. Я увидел мою маму, которая сказала мне, что присмотрела мне дом, и что хочет его купить для меня. «Мама, зачем мне покупать у вас дом, если я живу в другой стране»? «У каждого человека должен быть свой дом, сынок», был мне ответ. Мы поехали посмотреть тот самый дом, а приехали на стройку, где только что был залит огромный фундамент. По стройке и вокруг неё бегало множество уродливых строителей. Увидев нас, они стали кричать: «это наш дом»! «Нет, — ответила матушка, — это наш дом». И мама, указывая на фундамент, говорит мне: «Вот твой дом». «Да где же здесь дом? Здесь только один фундамент. А дом, его ещё построить нужно». «Вот и будешь его строить всю свою жизнь». И вот буквально на днях вижу во сне продолжение строительной темы. Будто приезжаю к своему другу, хорошему батюшке. Захожу на территорию его храма и останавливаюсь в недоумении. Всё пространство вокруг храма — сплошная стройка. Причём одновременно строятся, чуть ли не с десяток часовен и храмиков. «Что у вас здесь происходит? — кричу старосте,— что ваш настоятель здесь устроил, — повальная стройка, грязь, лужи кругом, не пройти». А она мне отвечает: «А это, батюшка, наш отец настоятель, как кого крестит, так и велит новую часовенку или храм закладывать. Зато посмотри, вон там, в роще, уже какие храмы стоят, красавцы». И действительно, среди высоких зелёных деревьев сверкают золотом купола законченных храмов, там и чистота и радость. А рядом с храмом — стройка, и мусор, и лужи и грязь. Просыпаюсь и думаю, ну что же, значит, будем строить и терпеть временные неудобства, чтобы когда-нибудь дожить и восхититься красотой и совершенством возведённых нами храмов.

8 просмотров • 1 неделю назад

Слова назидания

вразумление доброе слово за пределами логики мама нечистая сила

8:49

Пока брал благословение

Укажи мне, Господи, пути Твои, и научи меня стезям Твоим. Пс. 24: 4 Послушник Афонского монастыря Димитрий, закончив послушание в трапезной, отправился вместе с друзьями-паломниками в храм помолиться перед чудотворной иконой Матери Божией. По пути совершенно случайно они узнали, что в монастырь приехал известный прозорливый старец и поселился в архондарике. Помолившись Пресвятой Богородице, друзья, постучав и произнеся молитву, вошли к старцу в комнату, чтобы испросить святое благословение. Старец сидел в кресле, смотрел строго и удостоил пришедших величественным наклоном головы. Поскольку Димитрий давно носил в душе желание узнать у прозорливцев побольше о своей жизни, то, подойдя под благословение, спросил прямо: — Благословите, отче! Достигну ли я чина игумена в этой святой обители, стану ли я известным духовником и обрету ли я непрестанную молитву? Святой монах возложил руку ему на голову и начал молиться. Вся душа молодого послушника была охвачена духовным подъемом, так что Димитрий даже закрыл глаза от сильного волнения. Навострив уши, он слышит, как старец ему предрекает: — Будешь через двадцать лет игуменом этой святой обители, обретешь славу известного духовника и, в конце концов, стяжаешь непрестанную молитву! Когда послушник вышел из архондарика, то с воодушевлением пообещал своим друзьям: — Когда буду игуменом, всех вас сделаю членами духовного собора! Товарищи на радостях, шутя, обнимали его, называя отцом игуменом, старцем и высокопреподобием. Не успел послушник дойти до своей кельи, как является ему монастырский секретарь и сообщает, что нынче вечером состоится постриг послушника Димитрия в монашеский чин. Крайне обрадованный, Димитрий немедля вручил себя в его руки. Старый игумен говорил с ним долго и чрезвычайно ласково и в завершение всего после вечерней службы возвел его в монашеский чин с наречением ему нового имени Садок, что значит «царский друг». И вот Садок в монашеском облачении принимает поздравления от старших монахов. Когда же он, взволнованный этим событием, вернулся к себе, то обнаружил себя в новой келье, просторной и светлой. Садок не мог понять, почему и как все это так быстро произошло. Его тут же утверждают членом духовного собора, и вот он раздает назначения своим прежним товарищам из трапезной, назначая их на ответственные послушания и совершив их пострижение в монашеский чин. Затем он вспоминает, как его сурово смирял монах, старший по кухне. И вот он лишает этого монаха должности и назначает на его место своего товарища. Другие монахи, видя быстрое продвижение и возвышение Садока, заискивают перед ним и выказывают ему всяческие знаки уважения. Вскоре умирает прежний игумен, и братия единодушно поставляет Садока в игумены святой обители. Новый игумен немедленно делает множество распоряжений и отдает указания перестроить все старые помещения, а себе сделать роскошный кабинет. К Садоку выстраивается очередь просителей и посетителей. Однако вскоре жалобы и разбирательства наскучивают игумену, и он, передав эти земные и суетные дела своим помощникам, приобретает на средства обители обширные угодья на морских островах и заводит оливковые плантации и виноградники. Так прошло еще несколько лет. Среди братства начались нестроения, а в Кинот полетели жалобы на игумена. Этим бумагам дали ход, и положение Садока сильно зашаталось. По докладам назначили разбирательство. Пришло указание лишить его игуменства и всех чинов и должностей, отстранить от управления монастырем, отобрать все ключи и печати и отправить в уединенную келью подальше от монастыря. Обнаружив себя в убогой келье, Садок, однако, не пал духом. Он вспомнил о покаянии и смирении, затворился в своей келье и проводил в молитве все светлые и темные периоды суток. И вот боголюбивый народ, слыша о таких великих подвигах, стекается к его дверям, прося и умоляя снизойти к нему советами и вразумлениями. Его благословения ширятся и множатся, а слава его растет день ото дня. Молитва не сходит с его уст, и молва об отшельнике, как о великом молитвеннике, достигает всех концов вселенной. Но злые языки стали поговаривать, что благословения Садока навлекают на людей несчастья, а жизнь почитателей, получивших его советы и наставления, полностью расстраивается. Между тем, приношения и подношения паломников заполнили все углы и сундуки в его келье. Однажды ночью его грубо толкают, фонарем дерзко светят прямо в лицо и нагло требуют денег. — Эй, вы, — вскричал Садок, — пусть я сосланный на покаяние монах, но я все-таки бывший игумен! Как смеете врываться ко мне, оборванцы? Грабители сильно осерчали на эти слова и ударили его дубиной по голове. Он упал замертво и в ужасе, ничего не понимая, видит, как черти гонят его на мытарства. И на каждом мытарстве несчетные грехи заставляют Садока претерпевать разнообразные мучения. А на мытарстве стяжательности он застрял окончательно: если ранее жалел, что приобрел мало земель и угодий, то теперь крайне сожалел, что их стало слишком много. И его заставляют всю эту землю съесть. В неистовстве он отталкивает блюда с землей руками и ногами, размахивает головой и скрежещет зубами. И вот, вне себя от горя и страха, слышит, как товарищи его окликают: — Послушай, Димитрий, ты болен, что ли? Открыл Димитрий глаза: стоит он перед старцем, а тот держит руку на его голове и участливо спрашивает: — Что, послушниче, ты стоять спокойно не можешь ни секунды? И руками, и ногами дергаешь, и головой вертишь, и зубами скрежещешь? Бог тебя простит, помилует и благословит на все доброе! Послушник все более дивится, ничего не понимая: — А как же игуменство, отче, и духовничество, и непрестанная молитва? — Следуй во всем Евангелию, послушниче, ревнуй о своем послушании и смиряйся! Тогда, сколь бы ни были велики твои грехи, сердце чисто созиждет в тебе Господь и Дух прав обновит во утробе твоей! Я лишь старый монах, откуда мне все это знать? Вошел Димитрий в архондарик веселым и самонадеянным, а вышел сокрушенным и смиренным до зела и с убитым видом поплелся в свою каморку. С этого времени поблекли для него мечты об игуменстве и духовничестве и сменились совершенным бесстрастием. Со временем ради покаянной молитвы он ушел в келью и как закончил свою жизнь — ведает только один Отец Небесный. Источник: Иеромонах Симон (Безкровный) - Послушники Царства Небесного - 2018

15 просмотров • 2 недели назад

Вразумление через скорби

вразумление за пределами логики кротость молитва монах смирение

5:20

Драгоценность

Только один мужчина из многих решился и подошёл в вагоне метро к распоясавшемуся пьяному. Резко и бесстрашно спросил его: – Ты почему позволяешь так вести себя? – Что-о?! – возмущённо взревел пьяный. – А то, что так нельзя оскорблять окружающих, да и себя самого. Дебошир озадачился мудрёной речью. Спрашивает: – Чё-то я понять не могу. Других ладно. А себя-то почему, я же сам и оскорбляю? – Потому! Вон, посмотри на себя в стекло вагона, как в зеркало. Приятный ты или нет?.. Пьяный тупо и удивлённо уставился в своё отражение на тёмном окне вагона. Ухмыльнувшись, забыв про свою злобу, он, довольный, ответил мужчине: – По-моему, ничего. Всё в порядке. Супермен я. Красавец!.. – Не совсем. Губа, вон, нижняя отвисла, как у… – Где? – возмутился нетрезвый и резко сунулся лицом к стеклу окна, надавив на двух вскрикнувших дамочек. Посмотрев повнимательней, смутьян удовлетворённо заключил, похваливая себя: – Приятный мужчина, можно сказать. Очень даже интересный. Правда, тётеньки? – Нет, «дяленька», – ответила одна из дам. Многие пассажиры заулыбались. – Пока, красавчик! – помахал ему мужчина и пошёл на выход. Нетрезвый встрепенулся, бросился за ним. – Ой! Мне тоже выходить! Они вышли из вагона, который поехал далее. Недавний возмутитель спокойствия положил свою руку на плечо мужчины. Тот напрягся, с тревогой спросил: – Ты чего это? – Да я по-дружески. Поблагодарить тебя хочу. – За что? – За то, что ты по-человечески меня осадил. По сути-то правильно. Меня иногда заносит… Только я не люблю, когда меня по злобе оскорбляют, унижают при всех. Тогда я и в морду могу дать. А ты вот по-хорошему, по-доброму. Я ведь тоже – человек. – Так надо этот образ человеческий, что дал нам Творец, хранить, соблюдать. Не терять его никогда. – Не получается, – вздохнул нетрезвый. – Знаешь, сколько у меня всего!.. Начальник – зверь. Да ещё обманывает, не доплачивает. Работа – тяжёлая. Жена – склочная. Дети… Один – «спартаковец», фанат. Другой с утра до ночи рок свой запузыривает, все мозги продолжил. Ну, я и не выдерживаю. Иногда срываюсь. На ком попало отыгрываюсь. – Что же ты так, упустил всех. Жену и детей. Теперь сам маешься. – А когда ими заниматься было? Завод закрыли, разграбили начальники-коммуняки. Пришлось носиться, в трёх-четырёх местах на хлеб для семьи добывать. Еле ноги приносил. А с утра опять… – Надо время находить. Поменьше «носиться». Хлеб пусть без масла будет, а часок для семьи надо высвобождать. Тогда не «уплыли» бы детки в бесовские сетки. – Что теперь сделаешь? – Можно. Всегда есть возможность. Изобретай, придумывай подходы к ним. Хорошие фильмы, книги им подбрасывай. Летом хоть на недельку в поездку с ними съездите. По святыням хорошо бы… Ещё лучше на реставрацию северных, разрушенных церквей, в хорошей компании их сверстников… Надо возвращать им и себе утерянный Божий образ. Не имеем мы права терять эту высшую драгоценность! Апостол Павел нас поучал в этом… Мужчина достал из сумки книгу и прочитал: «Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога и вы – не свои. Ибо вы куплены дорогою ценою. Посему прославляйте Бога и в телах ваших и в душах ваших, которые суть – Божии» (1 Кор. 6, 19-20). – Да-да, интересно сказано, – заинтересовался и разом окончательно протрезвел недавний буян. Пообещал. – Будем стараться. Спасибо. – Бог да поможет вам… Источник: Священник Виктор Кузнецов - Нельзя отчаиваться - 2017

16 просмотров • 2 недели назад

Слова назидания

алкоголь вразумление доброе слово

12:09

Обугленные страницы

Деревня, о которой пойдёт этот рассказ, поднималась из пепла войны медленно, тяжело, точно раненый зверь, зализывающий раны в глухой чаще. Не было в ней ни одного двора, куда не постучалась бы похоронка, ни одной семьи, что не оплакивала бы кого-то из своих. Избы стояли покосившиеся, крытые где соломой, где тем немногим, что удалось раздобыть после разрухи; поля, засеянные слишком поздно и слишком скудно, давали урожай худой, едва достаточный, чтобы протянуть до весны. И всё же жизнь, как это ни удивительно, брала своё — рождались дети, справлялись свадьбы, чинились крыши, и в самой этой упорной, неистребимой тяге к жизни было нечто более сильное, нежели пережитое горе. Алексей — так звали героя этого рассказа — был единственным сыном в семье, где отец сложил голову ещё в сорок третьем году, под Курском, а мать, вдова, тянула хозяйство одна, из последних сил стараясь вырастить сына и маленькую дочь, родившуюся уже после отцовской гибели, — будто в утешение, будто последний дар, оставленный им перед уходом на войну. Алексею было девятнадцать лет, и во всей округе не было юноши способнее его к учению: учителя в сельской школе не могли нарадоваться на его ум, на ту жадность к знанию, что горела в нём с самого детства, точно неугасимая лампада. Но был у Алексея и другой, менее отрадный дар — вспыльчивый, неукротимый нрав, доставшийся ему, быть может, по наследству от отца, о котором старики поговаривали, что и тот в молодости бывал крут на руку. С самого детства Алексей вспыхивал гневом внезапно, как порох от искры: обида, несправедливость, даже простая насмешка сверстника могли поднять в нём такую бурю, что он терял власть над собою, кричал, бранился, а порой и пускал в ход кулаки. Отец, покуда был жив, единственный умел укрощать этот нрав — не строгостью даже, а тихим, спокойным словом, какое действовало на мальчика сильнее всякого наказания. После его гибели некому стало сдерживать эту бурю, и мать лишь тревожно вздыхала, глядя, как сын её взрослеет, унося в себе этот опасный, неукрощённый огонь. Целый год Алексей готовился к поступлению в педагогический институт в районном городе — мечта, казавшаяся всей семье почти несбыточной роскошью в те скудные годы, но мечта, ради которой мать готова была отдать последнее. Учебников после войны не хватало катастрофически: старая учительница, Мария Игнатьевна, доживавшая свой век в маленьком домике на краю деревни, одолжила ему уцелевшие с довоенных времён книги по алгебре и физике — ветхие, с пожелтевшими страницами, — и Алексей долгими зимними вечерами, при свете лучины, переписывал их содержание в толстую тетрадь в клеёнчатой обложке, добытую матерью бог весть какими правдами. Эта тетрадь стала для него не просто учебным пособием, но подлинным сокровищем, воплощением целого года труда, бессонных ночей, растёртых от холода пальцев. В ней были не только переписанные теоремы и формулы, но и его собственные решения задач, его пометки, его борьба с трудным материалом — весь путь его ума, запечатлённый на бумаге. Он гордился этой тетрадью так, как, быть может, не гордился ничем прежде в своей короткой жизни: она была доказательством того, что он, деревенский парень, сын погибшего солдата, способен вырваться из нищеты и безвестности к иной, светлой судьбе. Настал день, когда предстояло Алексею отправляться в город на вступительные испытания. Тетрадь лежала на столе, готовая к дороге, — последний раз он собирался перечитать её перед сном, освежить в памяти самые трудные разделы. Но случилось так, что мать отправила его в тот вечер помочь соседу починить прохудившуюся крышу, а дома осталась одна лишь маленькая сестра его, шестилетняя Дашенька, — дитя войны, никогда не видевшее отца, не знавшее иной жизни, кроме этой скудной, послевоенной поры, когда каждый клочок бумаги был на счёту, а бумаги для растопки самовара часто и вовсе не находилось. Девочка, оставшись одна, замёрзла у остывающей печи и, недолго думая своим детским умом, не понимающим ценности исписанных страниц, взяла лежавшую на столе тетрадь и стала подкладывать её листы в огонь — один за другим, радуясь, что печь так славно разгорается, что в избе становится теплее. К тому времени, как вернулся Алексей, усталый после работы, продрогший на вечернем холоде, от тетради оставалась лишь обугленная, обгоревшая до половины обложка да горстка нетронутых огнём последних страниц. То, что произошло в душе его в следующее мгновение, было подобно взрыву, накопившемуся годами и ждавшему лишь повода. Кровь бросилась ему в лицо, в глазах потемнело от ярости, и он, не помня себя, схватил маленькую сестру за плечи так грубо, что она вскрикнула от боли и страха, — а рука его, сжатая в кулак, уже поднималась, готовая обрушиться на это маленькое, дрожащее существо, повинное лишь в неведении, но никак не в злом умысле. И в этот самый миг, на самом краю той пропасти, за которой не было бы уже возврата, взгляд его встретился со взглядом сестры — взглядом, полным такого чистого, беспредельного ужаса, такой детской беззащитности, что нечто в глубине его существа дрогнуло, будто споткнувшись о невидимую преграду. Он замер, не в силах опустить занесённую руку, но не в силах и обрушить её на ребёнка, — и так стоял, содрогаясь всем телом от борьбы, происходившей внутри него, покуда, наконец, рука его медленно, будто против собственной воли, не опустилась, а из груди не вырвался хриплый, задавленный стон отчаяния. Он вышел из избы в ночную тьму, не в силах оставаться под одной крышей с плодами своей ярости, и долго бродил по промёрзшим, безмолвным улицам деревни, терзаемый одновременно и горем утраты, и ужасом перед тем, что едва не совершил. Ведь если бы не тот единственный миг, не тот взгляд, остановивший занесённую руку, — что стало бы с ним самим, с его совестью, с его дальнейшей жизнью, отравленной сознанием непоправимого зла, причинённого беззащитному ребёнку? Не находя себе места, он забрёл, сам того не заметив, к домику старой учительницы, Марии Игнатьевны, — той самой, что одолжила ему когда-то драгоценные учебники. Окно её светилось слабым, тёплым светом лучины даже в этот поздний час: старуха, как многие одинокие люди её лет, спала мало и часто коротала бессонные ночи за молитвой, которую, впрочем, скрывала от посторонних глаз, ибо время было такое, что открытая вера могла обернуться немалыми бедами. Увидев на пороге своего измученного, бледного ученика, она не стала расспрашивать его тотчас, но впустила в тепло избы, усадила у печи и напоила горячим отваром трав — тем нехитрым утешением, каким богата была деревенская жизнь тех лет. И лишь когда Алексей, не выдержав, рассказал ей сбивчиво о случившемся — о сгоревшей тетради, о своей ярости, о занесённой над сестрой руке, — старуха долго молчала, глядя на огонь, прежде чем заговорить. — Внучек, — сказала она наконец, тем тихим, ровным голосом, каким говорят люди, немало повидавшие на своём веку и научившиеся не спешить со словом, — гнев твой я понимаю: труд великий пропал, мечта твоя едва не рухнула в один час. Да только вспомни: не тетрадь сгорела бы страшнее всего, если бы рука твоя опустилась на сестру. Тетрадь — дело рук человеческих, а сестра твоя — душа живая, Богом данная. Одно можно восстановить трудом да временем, а другое, единожды надломленное, не всякий раз выправляется. Она замолчала на мгновение, а затем прибавила слова, которые Алексей запомнил на всю оставшуюся жизнь, — слова, слышанные ею самой ещё в юности, в те далёкие годы, когда подобные книги ещё читались открыто, без страха и утайки: — Читала я в молодости творения святителя Иоанна Златоуста, — говорила она тихо, — и запомнились мне его слова: как вылитая вода погашает сильно горящее пламя, так и слово, сказанное с кротостью, утишает гнев, воспламенённый сильнее огня в печи. Ты вот сегодня сам едва не сгорел в этом пламени, внучек. Хорошо, что взгляд сестрёнкин тебя удержал — а ведь мог и не удержать. Алексей сидел, слушая эти слова, и чувствовал, как гнев, ещё недавно клокотавший в нём подобно пожару, начинает утихать, уступая место иному чувству — глубокому, горькому стыду за содеянное и одновременно тихой, робкой благодарности за то, что беда, которая могла случиться, всё же не случилась. Он понял в ту ночь, сидя у печи старой учительницы, что подлинная сила человеческая измеряется не тем, как сильно умеет он гневаться, но тем, способен ли он в самый роковой миг этот гнев остановить, — и что кротость, о которой говорила старуха, вовсе не была слабостью или трусостью, но высшим родом мужества, куда более трудным, нежели простая вспыльчивость. Вернувшись домой в ту же ночь, Алексей нашёл сестру не спящей, испуганно вздрагивающей при каждом скрипе двери. Он не стал ничего объяснять ей высокими словами — лишь обнял её крепко, попросил прощения за свой страшный вид и страшный крик, и держал её так, покуда не утихла дрожь в её маленьком теле. А после, оставшиеся до отъезда дни и ночи, он восстанавливал по памяти утраченные страницы тетради — трудно, медленно, но с тем особым, новым спокойствием, какого не было в нём прежде. На вступительные испытания он приехал не с полной тетрадью, какую готовил целый год, но с тем, что успел восстановить, — и, быть может, оттого волновался сильнее обычного. Но экзамен он выдержал, поступил в институт, о котором мечтал так долго, — и стал впоследствии учителем, каких немного встречается на своём веку: терпеливым, кротким, умевшим сдерживать самый жаркий свой нрав ради тех, кто был доверен его заботе. И часто, вспоминая впоследствии ту давнюю ночь, размышлял Алексей о том, сколь причудливо порою устраивает Промысел Божий уроки человеческие: величайшую победу свою над собственным гневом одержал он не в час торжества, но в час утраты, — не сохранив то, чем гордился, но едва не разрушив то, что было дороже всякой гордости. И понимал он теперь, что подлинное сокровище человека заключено вовсе не в исписанных страницах, сколь бы драгоценны они ни были трудом и временем, но в той тихой, выстраданной кротости, что одна способна погасить пламя, грозящее сжечь дотла самое душу.

21 просмотров • 1 месяц назад

Победа над собой

вразумление сын школа

8:28

Дороги, ведущие в Церковь

К отцу Александру в храме подошла женщина лет за сорок и спросила: — Батюшка, моя семья разваливается, что мне делать? С мужем вместе прожили двадцать с лишним лет, дети уже взрослые. Хочу с ним повенчаться, а он некрещёный. Почти каждый день его уговариваю: «Пойдём в храм креститься». Сегодня, в пятницу, приходит домой. Я ему в очередной раз говорю: — Пойдём завтра в храм. Я узнавала — по субботам там крестят. А он мне отвечает: — Значит, так: собирай свои вещички и уходи отсюда, или я сам уйду из дома. Выбирай, что тебе больше нужно: муж или крещение. После этих его слов я к вам и прибежала. Что мне делать? — Оставьте мужа в покое, — посоветовал отец Александр. — Попробовали его своими силами крестить — не получилось, ещё хуже стало. Теперь попробуйте молитвой у Бога испросить, чтобы Он Сам привёл супруга к крещению. — Я грешная, — ответила женщина. — Моя молитва к Богу не дойдёт, даже если многие годы буду молиться. — Попробуйте. — А как молиться? Какие молитвы надо читать? — спросила женщина. — Во время утреннего и вечернего молитвенного правила своими словами просите Бога о даровании мужу веры, — сказал отец Александр. Прошло около пяти месяцев. Эта женщина вновь подошла в храме к отцу Александру. — Как ваши дела? — спросил её батюшка. — Ой, что было-то! Мой муж от меня не ушёл, а я, как мы с вами договаривались, о нём каждый день молилась. На прошлой неделе, когда я справляла день своего рождения, он подошёл ко мне и говорит: — Пойдём со мной в храм. Я ему в ответ: — Что тебе там делать? А муж говорит: — Проводи, я креститься хочу. Я от этих слов в обморок упала. — Что, на самом деле с вами обморок случился? — удивился отец Александр. — На самом деле, — подтвердила женщина. Её муж благополучно принял крещение, и на земле появилась новая христианская семья. *** Моё знакомство с Алексеем не было случайным. Мне порекомендовали побеседовать с ним две женщины-иеговистки, которые безуспешно пытались вовлечь меня в свою секту. Алексей — один из старейшин общины иеговистов в Сергиевом Посаде. После нескольких встреч и бесед о том, чья вера истинная, Алексей неожиданно признался, что в своё время принял православие, но оно ему не понравилось. Я поинтересовался, как он принял православие и почему оно ему не понравилось. Дело было так. Друзья пригласили Алексея стать крёстным их ребёнка. Непосредственно перед крещением младенца выяснилось, что Алексей не крещён и поэтому не может быть крёстным отцом. Священник предложил ему принять крещение. Алексей без особого желания согласился — не хотел обижать друзей, которые уже собрали праздничный стол по поводу крещения ребёнка. Во время совершения таинства Алексею не понравилось невнятное чтение священником непонятных молитв. Когда же после крещения совершался чин воцерковления, его совершенно вывело из себя предложение батюшки поцеловать иконы в иконостасе алтаря. Он подошёл к иконостасу и увидел, что иконы находятся за стеклом, к которому, видимо, уже многократно прикладывались другие люди. Алексею, как он сказал, стало противно, однако деваться было некуда, поэтому он с перекосившимся лицом прикоснулся к стеклу, но не губами, а краешком щеки. Так как Алексей крестился не натощак, священник его не причастил, а предложил ему приступить к чаше через несколько дней, соответственно подготовившись. Под влиянием отрицательных эмоций, которые его охватили во время крещения, делать этого Алексей не стал и вообще с тех пор начал относиться к православию негативно. *** Историю крещения Алексея я рассказал рабу Божьему Вячеславу, который, в свою очередь, поделился со мной историей своего крещения. Вячеслав крестился уже взрослым. К моменту крещения он ещё не имел твёрдой веры, но его неудержимо влекло стать членом Церкви. Во время совершения таинства Вячеслава посетили мысли, подобные мыслям Алексея. Ему не понравились, как он посчитал, антисанитарные условия, в которых проводилось крещение. Несколько человек крестили в одной воде, при этом он был предпоследним. Однако после принятия крещения Вячеслав никакими болезнями, которые ему пригрезились, не заболел. Тем не менее неприятность с ним приключилась, правда, носила она промыслительный характер. Занимаясь резьбой по дереву, Вячеслав ножом натёр себе палец. Чтобы не занести в ранку инфекцию, он обработал её по всем правилам гигиены. Несмотря на это, через несколько дней на пальце образовался абсцесс. Вячеславу пришлось обратиться за помощью к хирургу. Абсцесс вскрыли, но после этого рана долго не заживала, и её неоднократно чистили. В процессе длительного лечения больной перенёс много страданий. В конце концов рана зажила, но на её месте остался крестообразный рубец. Теперь, смотря на этот рубец, Вячеслав вспоминает свои мысли во время крещения и благодарит Бога за то, что Он вразумил его таким путём. Наверное, Алексея после крещения Господь тоже неким образом вразумлял и направлял на путь спасения, но он, в отличие от Вячеслава, не заметил или не захотел заметить указующего перста Божия. *** К вере во Христа Владимир шёл долго. При советской власти он многие годы занимал должности начальника цеха и заместителя парторга на крупном заводе. Одно время работал даже в горкоме партии. Занимая должности в партийных организациях, Владимир тем не менее не относился к христианству плохо. Постепенно и во многом под влиянием тяжёлой болезни жены к шестидесяти годам своей жизни он обрёл веру во Христа. Хотя Владимир ещё не посещал храм, его супруга, будучи православной христианкой, купила крестик и повесила ему на шею. Через некоторое время Владимир сказал: — Мне очень трудно носить крестик, он меня давит. Как-то ночью мужчине стало совсем тяжело. Крест так сильно давил, что он, разорвав цепочку, снял его. Перед смертью супруга попросила Владимира отвезти её на исповедь в храм. Придя в церковь и наблюдая за тем, как жена исповедуется, мужчина перекрестился. Тотчас ему стало очень плохо, и он почувствовал, что может упасть в обморок. Чтобы этого не случилось, Владимир был вынужден выйти из храма на улицу. Там он погулял, подышал воздухом, а затем вошёл в храм и опять перекрестился. После этого Владимир вновь почувствовал себя крайне дурно и ещё раз вышел из храма, чтобы не упасть на пол. Вскоре после этого случая жена Владимира скончалась. Он же, познав Христа, с Божией помощью преодолел нападения нечистых духов, которые всячески мешали ему начать христианскую жизнь. Владимир сам приобрёл крестик, надел его на себя и стал регулярно ходить в храм. Теперь он беспрепятственно совершал крестное знамение и при этом чувствовал себя хорошо. *** Случаи явного нападения демонов на людей, желающих войти в Церковь Христову, не редкость. Вспоминается крещение молодого мужчины. Когда я совершал таинство, ему несколько раз становилось так плохо, что он почти в обморочном состоянии опускался на скамейку. Когда его состояние стало совсем критическим, я предложил ему отложить на некоторое время крещение и выйти прогуляться. Мужчина ответил, что не в первый раз пытается принять крещение, но каждый раз впадает в полуобморочное состояние. Сегодня же он решил креститься во что бы то ни стало. Тогда я продолжил совершение таинства, а мужчина, несмотря на продолжительные молитвы, с Божией помощью нашёл в себе силы дождаться момента возрождения своего естества в водах крещения. Из храма он ушёл освящённый духом и телом. Автор — протоиерей Вячеслав Тулупов, «И будет Пасха. Рассказы о чудесных случаях, Божественном смирении и чуде Евхаристии».

18 просмотров • 1 месяц назад

Чудесная история

вразумление испытания молитва

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

12:15

Лампадка из жестянки

Ну какая же это была лампада? Так – столетняя, наверное, жестяная консервная банка с прорезанными в стенках дырочками-продухами и фитильком из крепко скрученной и осно- вательно промасленной узкой полоски бинта. Как будто мало в храмах настоящих лампад – и каких! Хочешь – металлические, хочешь – фарфоровые, на длинных цепочках или изящных ножках-подставках… Дочь сердилась: – Да на что она сдалась тебе, эта старая жестянка? Давно бы купил новую, а эту на помойку выбросил. Что, денег не хватает? Если уж ты у нас теперь такой молитвенник, так и быть, завтра же сама схожу в церковь и куплю тебе новую лампаду. Только скажи, какую. – Не надо мне ничего! – угрюмо супил брови Сергей Алексеевич. – Меня эта устраивает. Никак не могла Светлана понять такое скопидомство! Отец никогда не был Плюшкиным и старую рухлядь всегда выбрасывал без сожаления. А тут – какая-то банка-жестянка. Раньше её в руки взять было страшно, вся в застарелых чёрных потёках. Ну так – моряк, у него эта жестянка заблестела как новенькая, отчистил-отдраил. И всё равно – самоделка, она и есть самоделка. Далась ему эта лампадка: каждый вечер проверяет, достаточно ли в ней масла, если надо – доливает. Зажигает тоненькую свечку, а от неё уже – самодельный фитилёк из туго скрученного бинта. И ставит перед единственной в их квартире старенькой иконой – тоже никакой художе- ственной ценности, работа сельского богомаза. Тёмная доска от времени выгнулась дугой, и при колеблющемся огоньке иной раз кажется, будто Николай Угодник едва заметно шевелит поднятой кверху правой рукой. Когда Света Бочкарева была маленькой, старалась не смотреть на икону Чудотворца. Вот возьмет он сейчас и погрозит ей пальцем, и скажет: – Опять уроки не сделала, пробегала во дворе? Ишь, лентяйка, всё про тебя отцу рас- скажу!.. Хотя – отец тогда и не стал бы его слушать. Был он моряком, штурманом, и уезжал из дома надолго, а когда возвращался из своего дальнего плавания, то к иконе и не подходил. И только хмурился недовольно: – Убрала бы ты, мама, это старьё с глаз долой! Как неграмотная бабка деревенская – Богу молишься! Бабушка не отвечала – молча поджимала губы и отворачивалась к окну. Убедить сына в том, что Бог, в Которого он не верит и не желает верить, есть на самом деле, что это не бабьи сказки, она не могла. Но и слышать, как он называет её любимую иконку старьём или пережитком прошлого, ей было больно. Не верила в Бога и сноха. И когда свекровь поздно ночью вставала на колени и тихо шептала молитвы, она сердилась: ну вот, не даст Светке спать, богомолка! Старая и малая спали в одной комнатке, которую называли детской, а отец шутя – «дед- ской». Однажды Света проснулась среди ночи от того, что пружины колченогой бабушкиной кушетки жалобно скрипнули. Бабушка осторожно, стараясь не шуметь, поднялась с постели и как была, босая, чуть не бегом подбежала к своему молельному углу. Упала на колени и со слезами стала молиться: – Господи, Господи, Милостивый Боже, спаси моего сыночка! Святитель Николай, защити раба Божьего Сергия! Шёпот смешивался с рыданиями и потому был чуть более громким, чем всегда. И Светлана услышала, что бабушка плачет и молится о её папе. Она хотела негромко сказать: – Бабуля, не мешай спать! – а получилось, как будто она зарычала. Даже самой стало жутко, нехорошо от этого рычания. А в груди кто-то маленький и злой так и заворочался, подзуживая сказать что-то обидное бабушке, чтобы она раз и навсегда прекратила эти свои моленья. Ишь чего, вружилась 1 по ночам шептать! Не успела. Мама в соседней комнате услышала, включила свет и, сонно щурясь, вошла в детскую. – Ну что же такое, Нина Сергеевна, вы что – так и не ложились спать? – Ложилась. – Бабушка подняла на сноху заплаканные глаза. – Мне страшный сон при- снился. Будто Серёжин корабль попал в шторм, и… – Хватит вам, накаркаете ещё! – оборвала её сноха. – Вы ещё мне Светочку напугайте своими глупостями! И так по вечерам всё шепчете и шепчете. Так сейчас-то чего не спится? На часы посмотрели бы – ведь три часа ночи! Ложитесь и нечего молиться. И жестянка эта круглые сутки коптит – того и гляди пожар устроите! Вот приедет Сергей, заставлю выкинуть этот хлам! – Тогда я от вас уйду. – Бабушка, кажется, в первый и единственный раз осмелилась спорить со снохой. И та осеклась, сбавила тон: – Ну не выдумывайте, куда вам идти! – В дом престарелых – куда же ещё… По щекам у бабушки текли слезы, а она не замечала этого. – Там ещё скорее всё выкинут! Не обижайтесь, Нина Сергеевна, я ведь вам не враг, – примиряюще сказала сноха. – Не бойтесь, не тронем мы вашу жестянку. Но и вы тоже уймитесь, хватит шептать по ночам. Сами не спите и нам не даете. Девчонку вон чуть не до рычания довели… Бабушка не стала спорить, перекрестилась и легла на кушетку. Но не заснула. Лежала, устремив взгляд на трепещущий огонёк перед тёмным ликом Чудотворца, и молча, беззвучно молилась. Света тоже не спала. В лунном свете видно было, как блестят слёзы на щеках бабули, а она боялась лишний раз поднять руку и вытереть их. Наутро у Светы болела голова, она не выспалась. Повязывая красный пионерский гал- стук, со злостью косилась на икону: вот узнают в классе – засмеют, саму прозовут богомолкой! А через полмесяца, намного раньше чем ждали, приехал папа. Не прислал телеграммы, приехал – как снег на голову. Встал на пороге, снял шапку и застыл, глядя не на мать или жену с дочерью, а почему- то в передний угол. – Сергей, что это! – вскрикнула жена. – Ты поседел! Он безучастно кивнул, будто соглашаясь: да, есть такое дело, поседел. И шагнул к матери: – Мамочка, прости! Он упал на колени и припал губами к её сухоньким рукам. – Что ты, что ты, сыночек! – Бабушка гладила его посеребрённую ранней сединой голову, а сама пыталась поднять его с пола. – Мама, я очень виноват перед тобой. И не только перед тобой. Перед… Богом, – он с трудом выговорил последнее слово. В ту самую ночь их корабль попал в свирепый шторм. Грозовые тучи застелили низко нависшее небо. Огромные волны вздымали судно и швыряли его, как надоевшую игрушку – с размаху, словно стараясь разбить и утопить в пучине. Сергей Алексеевич не успел и отдохнуть после вахты – бросился на палубу. Команды капитана здесь были почти не слышны – ревущий ветер заглушал слова, комкал их и швырял в солёную бездну. Штурман Бочкарев вместе с мат- росами на своём участке судна сам, как мог, боролся за жизнь корабля и собственную жизнь. Дело привычное – уж столько лет на море. Хотя в такую жуткую переделку попал, кажется, в первый раз. Кто-то из моряков торопливо перекрестился, и штурман пожалел, что сам давно уже разучился и молиться, и креститься. Маленьким ходил с мамой в церковь, пока в школе не объяснили, что все эти поповские выдумки были нужны угнетателям, чтобы управлять неве- жественным, тёмным народом. Сейчас, когда смерть дышала в лицо, он впервые почувствовал, как близок Бог! Что весь их огромный теплоход – малая песчинка на ладони Божией. Стряхнет ли Он эту пылинку на морское дно – или пожалеет?.. Все эти мысли мгновенно пролетели в гудящем мозгу, было не до долгих размышлений. Матрос Семенов потянулся закрепить оборванный леер, и в этот миг его едва не смыло за борт. Сергей Алексеевич в последний момент успел ухватить его за мокрый насквозь буш- лат, изо всех сил подтянул к себе. Оттолкнул от опасно накренившегося борта в подставлен- ные руки боцмана – и… сам полетел в воду, подхваченный обозлённой неудачей волной. И, кажется, уже через пару секунд очутился безнадежно далеко от корабля! Всё: отплавал!.. Гребень волны вознёсся на неимоверную высоту, чтобы через миг бросить моряка в глу- бину. Через миг… Но в это томительно долгое мгновение перед отчаянным взором Сергея встал суровый лик Николая Чудотворца со старенькой маминой иконы, трепетный огонёк самодельной (это он ещё мальчишкой по маминой просьбе вырезал простенький светильник из пустой банки) лампадки, залитое слезами мамино лицо. – Господи, Господи, Милостивый Боже, спаси моего сыночка! – шёпотом кричала мама. – Святитель Николай, защити раба Божьего Сергия!.. И волна замерла, будто прислушиваясь к тихому маминому плачу. А потом… потом медленно развернулась и понесла Сергея назад. Он не верил своим глазам: справа и слева от него всё так же клокотали мощные встречные волны, а эта, усмиренная, плавно скользила к кораблю. И тихо-тихо, бережно, с материнской нежностью опустила свою недавнюю добычу на палубу. Не ушибись, сынок!.. А через несколько минут шторм утих – так же внезапно, как налетел. …Давно уже упокоилась мама Сергея Алексеевича, а пять лет назад и жена его умерла. Ни она, ни дочь так и не смогли до конца поверить в то, что это материнская молитва тогда спасла его от неминуемой смерти. – Всякое на свете бывает… – пожимала плечами жена. Но о том, чтобы выбросить икону или лампадку, больше и речи не заводила. Похоронив двух своих любимых женщин, Сергей Алексеевич сделался не то чтобы набожным – раз в месяц, а то и чаще, если выпадал большой праздник, стал ходить в церковь. Ставил свечи на канун и к празднику, заказывал обедни и панихиды. Купил себе молитвослов и Евангелие и в положенные часы добросовестно вычитывал утренние и вечерние молитвы. И, возжигая от свечки свою самодельную лампадку, будто бы снова оказывался там, в бушующем море, и тихим шепотом просил: – Милостивый Господи, прости меня, окаянного, – во грехах погибаю! Господи, спаси и помилуй мою неразумную дочь и внуков! Святитель Николай, помоги!.. Источник: Ларькина О.И. - Желанная пристань (Рассказы для души)

19 просмотров • 1 месяц назад

За пределами логики

бабушка вразумление испытания

3:50

Кому бутылка, кому достка

Отец Андрей живет в Москве и всегда ходит по городу в священнической рясе. Однажды он заказал в мастерской металлоремонта копию ключа. Так как заказ должны были выполнить быстро, отец Андрей решил подождать. Поблизости от этой мастерской была расположена пивная. Вскоре неподалеку отец Андрей заметил двух изрядно подвыпивших мужчин — пожилого и молодого, которые о чем-то увлеченно беседовали. Вдруг в поле зрения молодого попал священник, и он, прервав разговор, начал громко высказывать свое недовольство духовенством. Не стесняясь в выражениях, пьяный очень негативно характеризовал в лице отца Андрея всех священнослужителей. Отцу Андрею некоторое время пришлось со смирением выслушивать ругань пьяного молодого человека. Неожиданно появился еще один мужчина, также принявший определенную дозу спиртного. Он шел по направлению к пивной, и в руке у него была бутылка. Проходя мимо поносящего духовенство молодого человека, он без всякой видимой причины стукнул его бутылкой по голове и молча, как ни в чем не бывало, продолжил свой путь. Бутылка была пластиковая, но удар оказался неожиданно сильным. Хулитель замер. Его пожилому собутыльнику показалось, что ему плохо, и он начал беспокоиться о самочувствии товарища. Молодой человек, наконец, пришел в себя и успокоил друга: ничего особенного не произошло, и он чувствует себя нормально. После этого молодой человек начал без всякого перехода говорить на другую тему, даже не вспомнив, что минуту назад самым важным для него было облить грязью духовенство. Вот так по Промыслу Божию сознание пьяного было переключено с хулы священства на другую тему. Переключено довольно мягким способом. Видимо, не так уж сильно он и поносил духовенство, да и ругался, может быть, более спьянку, чем со зла. Ведь в другом случае бутылка могла оказаться и не пластиковой. В связи с этим вспоминается рассказ одного из ныне здравствующих архиепископов о его старце-духовнике. Однажды этот старец стоял на железнодорожной платформе, ожидая поезд. В то время в стране правили коммунисты и христианство было гонимо. Вид священника в рясе вызывал всеобщее недоумение и удивление. Однако никто из ожидавших поезда не высказывал своих чувств вслух. Только один мужчина начал прилюдно поносить старца. Всё более и более распаляясь в своей ненависти к духовенству, безбожник стал хулить даже Бога. Неизвестно, сколько бы продолжалось это поношение, как вдруг на железнодорожном пути появился идущий на высокой скорости товарный состав, из одного вагона которого торчала доска. Внимание стоявших на платформе было приковано к священнику и извергающему на него и Всевышнего хулу мужчине. Поэтому для всех оказалось полной неожиданностью, что доска, торчащая из мчащегося мимо поезда, с невероятной силой ударила святотатца по шее. На глазах изумленной толпы голова безбожника упала с плеч и, ко всеобщему ужасу, покатилась по платформе. Душа погибшего находилась в пагубном состоянии. Видимо, Господь уже не раз вразумлял его, но он не внимал божественным внушениям. К моменту гибели мужчина помрачился сердцем настолько, что надежда на его исправление полностью исчезла. Поэтому Господь пресек его жизнь. Дальнейшее земное существование этого человека было бы еще гибельнее для его вечной участи и могло бы принести много горя другим людям. Источник: Протоиерей Вячеслав Тулупов - И будет Пасха. Рассказы о чудесных случаях, Божественном смирении и чуде Евхаристии - 2015

21 просмотров • 1 месяц назад

Вразумление через скорби

алкоголь вразумление

9:46

Встреча на тихой улице

На тихой пустынной улице к урне для мусора быстро подошла пожилая, хорошо одетая женщина и, открыв хозяйственную сумку, начала дрожащей рукой выхватывать из нее акку- ратно завернутые в бумагу свертки, целлофановые мешочки с фруктами, запечатанные письма с надписанными адресами и все это яростно бросать в урну. При этом она плакала и даже стонала, как от сильной боли. Выбросив все, она захлопнула сумку и широко размахнулась, чтобы бросить туда же, но кто-то удержал ее руку. Женщина удивленно повернула голову – перед ней стоял высокий старый мужчина с небольшой седой бородкой, в меховой ушанке и потертом пальто. – Что с вами? – участливо спросил он. – Я, я не могу больше так жить! – всхлипывая, ответила женщина. – Я стараюсь делать людям добро, а в ответ получаю одни обиды и укоризны. За что?! – Вас кто-то сильно и незаслуженно оскорбил? – Да! И не один человек, а несколько. И теперь я буду отвечать им тем же. Око за око! Старик слушал и, нагнувшись, укладывал обратно в сумку выброшенные пакеты и письма. – Мой муж умер, сын – в Арктике, средства у меня есть, и я многим помогаю. Обычно я одну неделю выполняю поручения своих опекаемых: покупаю лекарства, продукты, нужные вещи, кому что требуется, и складываю в эту сумку, а следующую неделю разношу все тем, кто дал мне поручение, и набираю новые. Кое-кому еще помогаю по хозяйству. – Это замечательно, – сказал старик, отряхивая грязь с пачки писем. – А это вы, верно, именинницам поздравления писали, ведь скоро Татьянин день? – Да, но больше этого делать не буду и ни к кому не пойду, и сумку выбросила. Можете ее себе взять. – Но что же все-таки случилось? – Не думайте, что мой отказ от помощи людям – стихийное действие, нет. Оно подго- товлялось годами. Откладывалась горечь от полученных за любовь обид, и последние из них были, быть может, не самыми горькими, но они переполнили чашу моего терпения, и… полу- чился как бы взрыв. Оба замолчали. Потом старик сказал: – Меня зовут Алексей Степанович, а вас? – Юлия Николаевна. – Так вот, Юлия Николаевна, погода сегодня отличная, солнышко ласковое, давайте пройдемся с вами по этой тихой улице и побеседуем. И они пошли… Юлия Николаевна, вздрагивая и зябко кутаясь в меховую шубку, а Алек- сей Степанович – с ее сумкой в руке. Пройдя немного, он сказал: – Разговор у нас с вами возник откровенный, и потому я позволю себе задать вопрос: вы в Бога веруете? – Да верю, что Бог есть, и Божия Матерь, и святые, но временами мне начинает казаться, что им до людей нет никакого дела. – Почему же это вам так думается? – Было бы Им до нас дело, так не было бы на свете ни войн, ни рабов, ни тюрем, ни бездушных христиан, которые ходят в церковь, соблюдают все посты, кувыркаются в тысячах поклонов, а в жизни еще хуже нас, грешных, на которых они смотрят с презрением, – одним духом выпалила Юлия Николаевна и вздрагивающей рукой расстегнула ворот шубки.Л. С. Запарина. «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 10 Алексей Степанович остановился, внимательно посмотрел на клокочущую гневом Юлию Николаевну, тихонько взял ее под руку и, осторожно ступая, видимо, больными ногами, спро- сил: – Вы знаете, что Господом дана человеку свободная воля делать все, что он хочет? Юлия Николаевна неопределенно кивнула головой. – Дав людям свободную волю, Господь дал им и заповеди, то есть, указание, как этой волей надо управлять. Кто был основоположником войн? Каин. Господь не учил его убивать, тот сделал это сам, значит, зло пришло в мир с человеком. А в дальнейшем, кто начал угнетать человека? Другой человек, только более жестокий и сильный, и это он создал тюрьмы для тех, кто не захотел ему подчиняться. А болезни, кто их породил, как не сами же люди путем гибельных пороков? Эх, нет у меня образования, чтобы все по-научному доказать вам! – А кто вы по профессии? – с интересом спросила Юлия Николаевна. – Дьякон, старый заштатный дьякон, успевший пройти только пять классов духовного училища, потому что грянула революция и училище в момент закрыли. – А почему вы не учились дальше? – Дальше надо было мать и старого деда кормить, потому что я один кормилец в семье остался. – Ну, а когда ваши родные умерли, вы же могли пополнить свое образование. – Мог, но женился, и захотел Богу служить, и пошел в дьяконы, так как голос имел исклю- чительный, но потому что придерживался в жизни тех взглядов, которые казались правиль- ными мне, а не существующему строю, то для вправления мозгов попал в лагерь. А дома оста- вил жену с двумя ребятами. Вернувшись, прожил с семьей только четыре года и снова для вразумления на строитель- ство Беломорского канала попал. Дома бедность была такая, что ни обуться, ни одеться не во что. Жену все уговаривали: брось ты своего дьякона, он тебя только, знай, ребятишками награждает, а сам из лагерей не вылазит. Но жена все вытерпела и меня не бросила. – Она вас крепко любила, – вздохнула Юлия Николаевна. – Когда я с Беломорканала пришел, то решили мы в другое село перебраться, там мне работу обещали, а ехать не на чем, коня без меня продали и деньги проели. И никто такому каторжному, как я, свою животину доверить не хотел. Хорошо, что еще телега сохранилась и сам я был тогда здоровый. Вот посадил я на нее жену с грудным ребенком на руках, а она села, ноги раздвинула и между ними четверых ребятишек разместила, чтобы своим телом греть, потому что полуголые они, а на дворе – осень. Скарб, какой был, я тоже на телегу уложил, да сам вместо коня впрягся и… поехали, – переходя на хриплый шепот, закончил Алексей Степанович. Юлия Николаевна закусила губу и опустила голову. – Потом еще раз в лагере был, пять лет, как вернулся. Теперь утром проснусь и первым долгом, еще глаза не открыл, а рукой женину голову на подушке ищу, чтобы увериться, что не во сне я дома, а наяву. – Разве можно после этого верить в то, что Бог добрый?! – крикнула Юлия Николаевна и остановилась. Алексей Степанович опустил голову, потом поднял на нее затуманенные слезами глаза и сильным голосом сказал: – Добр и милосерден. Глубокие раны попустил мне Господь, а все перевязал руками слуг Своих, христиан, о которых вы так плохо отзываетесь. А чему только Он меня и мою семью ни научил, а сколько мы все, семеро, от Него чудес видели! Жизнь – это не школа, а целая академия, и Учитель в ней – Сам Господь, КоторыйЛ. С. Запарина. «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 11 хочет, чтобы все мы спаслись. Человек же как овчинный тулуп, его если не трясти – моль заве- дется. А христиане есть всякие, есть такие, что только по названию христиане, а в душе хуже хужего. Давайте не судить их, Господь им Судия, лучше об них хоть про себя перекреститься и попросить: вразуми их, Боже наш. Знаете ли, что, пока мы живы, Господь для нас – милосердный Отец, а умрем – и Он же станет грозным Судией. Господи, прости и спаси нас! Не надо вам, Юлия Николаевна, со своими родными и друзьями судиться. Виноваты они – простите, а еще лучше – чем их вины считать, вспомните, в чем сами перед ними виноваты. Простите и меня, Христа ради, что я не в свое дело полез и, не имея права учить, взялся вас вразумлять, но уж такая у нас с вами сердечная встреча произошла и я вас от души полю- бил, ведь распрекрасный вы человек! Юлия Николаевна стояла смущенная, с красными от слез глазами и распухшим носом и беспомощно смотрела на Алексея Степановича. – И спасибо вам, что вы терпеливо слушали старого зека. А теперь возьмите вашу сумку и идите творить то доброе, что творили до этого дня, и еще больше творите, потому что мило- сердие беспредельно. А я побреду домой, а то мать дьяконица уже давно, верно, ждет меня и беспокоится – не попал ли еще в какую историю ее непутевый дьякон. Юлия Николаевна улыбнулась, взяла сумку, крепко пожала протянутую ей руку, на кото- рой не хватало двух пальцев, и пошла к автобусной остановке. Источник: Лидия Запарина, "Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям".

21 просмотров • 1 месяц назад

Слова назидания

вразумление гонения истории из жизни

Показано 1-9 из 62 рассказов (страница 1 из 7)