Голоден был, а ты накормил Меня

13 мая 1941 года Павел Александрович Груздев был арестован по делу архиепископа Варлаама Ряшенцева.

Лагпункт, где шесть лет отбывал срок отец Павел, находился по адресу: Кировская область, Кайский район, п/о Волосница. Вятские исправительно-трудовые лагеря занимались заготовкой дров для Пермской железной дороги, и заключённому № 513 (этим номером называл себя отец Павел) поручено было обслуживать железнодорожную ветку, по которой из тайги вывозился лес с лесоповала. Как обходчику узкоколейки, ему разрешалось передвигаться по тайге самостоятельно, без конвоира за спиной, он мог в любое время пройти в зону и выйти из неё, завернуть по дороге в вольный посёлок.

Бесконвойность была преимуществом, которым очень дорожили в зоне. А время было военное, то самое, о котором говорят, что из семи лагерных эпох самая страшная — война: «Кто в войну не сидел, тот и лагеря не отведал». С начала войны был урезан и без того до невозможности скудный лагерный паёк, ухудшались с каждым годом и сами продукты: хлеб — сырая чёрная глина, «черняшка»; овощи заменялись кормовой репой, свекольной ботвой, всяким мусором; вместо круп — отруби.

Многих людей спас отец Павел в лагере от голодной смерти.

«В то время утром и вечером бригаду заключённых водили к месту работы два стрелка. Фамилии стрелков были Жемчугов да Пухтяев. Я, зека № 513, имел пропуск на свободный выход и вход в зону: „Хочу в лес иду, а хочу и вдоль леса... Но чаще в лес — плетёный из веточек пестерь в руки беру и — за ягодами. Сперва землянику брал, потом морошку и бруснику, а грибов-то! Ладно. Ребята, лес-то рядом! Господи милостивый, слава Тебе!“»

Что удавалось пронести через проходную в лагерь, отец Павел менял в санчасти на хлеб, кормил ослабших от голода товарищей по бараку. А барак у них был — сплошь 58-я статья: монахи, немцы с Поволжья сидели, интеллигенция. Встретил отец Павел в лагерях старосту из тутаевского собора, тот умер у него на руках.

На зиму делал запасы. Рубил рябину и складывал в стога. Её потом засыплет снегом — и бери всю зиму. Солил грибы в самодельных ямах: выкопает, обмажет изнутри глиной, накидает туда хвороста, разожжёт костёр. Яма становится как глиняный кувшин или большая чаша. Навалит полную яму грибов, соли где-то на путях раздобудет, пересыплет солью грибы, потом придавит сучьями.

«И вот, — говорил, — несу через проходную — ведро охранникам, два ведра в лагерь».

Однажды в тайге встретил отец Павел медведя: «Ем малину, а кто-то толкается. Посмотрел — медведь. Не помню, как до лагеря добежал».

В другой раз чуть было не пристрелили его спящего, приняв за беглого зека.

«Набрал я как-то ягод целый пестерь, — рассказывал батюшка. — Тогда земляники много было, вот я её с горкой и набрал. А при этом уставший: то ли с ночи шёл, то ли ещё чего-то — не помню теперь. Шёл-шёл к лагерю, да и прилёг на траву. Документы мои, как положено, со мною, а документы какие? Пропуск на работу. Прилёг, значит, и сплю — да так сладко, так хорошо в лесу на лоне природы, а пестерь с этой земляникой у меня в головах стоит.

Вдруг слышу, что кто-то в меня шишками бросает — прямо в лицо мне. Перекрестился я, открыл глаза, смотрю — стрелок!

— А-а! Сбежал?

— Гражданин начальник, нет, не сбежал, — отвечаю.

— Документ имеешь? — спрашивает.

— Имею, гражданин начальник, — говорю ему и достаю документ. Он у меня всегда в рубашке лежал в зашитом кармане, вот здесь — на груди у сердца. Поглядел, поглядел он документ и так, и этак.

— Ладно, — говорит, — свободен!

— Гражданин начальник, вот земляники-то поешьте, — предлагаю я ему.

— Ладно, давай, — согласился стрелок.

Положил винтовку на траву... Родные мои, земляника-то с трудом была набрана для больных в лагерь, а он у меня её половину-то и съел. Ну да Бог с ним!»