Старая пилотка

0 просмотров • 1 час назад

Почувствовав приближение скорой смерти, Афанасий Петрович, суровый и жёсткий, зажиточный, как говорили когда-то, старик, стал готовиться к ней обстоятельно и строго.
Что жаловаться и ныть? В войну не погиб. После неё не бедствовал. Девяносто лет с лишком любому на зависть прожил. Тем, кто ушёл до времени, — на несколько их жизненных сроков хватило бы. Пора, загостился... Как говорят, и на том спасибо!
Первым делом он вызвал на дом нотариуса и по закону завещал дом, машину, участок и всё самое ценное — детям и внукам. Никого не забыл. Даже правнуков. Ни одного из родственников не обделил, не обидел.
Затем велел перебрать все его старые вещи. Ненужное выбросить. А то, что ещё можно использовать, — раздать после того, как его не станет, менее обеспеченным людям.
«Ну вот, кажется, всё сделано!» — подумал он.
Огляделся, ища, не забыл ли чего?
Над кроватью висели фотографии родителей и его самого в солдатской гимнастёрке, с орденом на груди. На противоположной стене — пожелтевшая от времени карта страны с вылинявшим почти добела красным флажком. Он не снимал её — потому что жена и дети, дожидаясь его с войны, прикрепили её сюда и, слушая сводки Совинформбюро по динамику-колоколу, что висел на столбе в центре деревни, ежедневно передвигали этот флажок. Сначала горестно на восток. Потом, торжествуя, на запад.
Не решился тронуть он и святой угол с тремя большими — на резной, сделанной ещё его дедом полке — иконами. Оставил их здесь даже после смерти глубоко верующей матери. Так они и висели на самом видном месте, словно в память о ней. Даже в те годы, когда за это могли быть серьёзные неприятности.
Взгляд Афанасия Петровича, равнодушно скользнув по иконам, упал на окно, за которым росла его любимая яблоня. Принялся любоваться ей.
И тут к нему вбежали — его последняя слабость в этой жизни — правнуки. Даже в отличие от детей и внуков, им был разрешён к нему вход в любое время.
В руках у одного, не самого старшего, но характером походившего на него, была дырявая пилотка. Остальные пытались её у него вырвать.
— Вот, мама велела выбросить! — сказал старший правнук. — А мы не хотим! Можно, хоть она больше ненужная, мы её для себя оставим? И по очереди будем играть в солдат?
Увидев пилотку, Афанасий Петрович внезапно изменился в лице.
— Где вы её взяли? — каким-то чужим, пересохшим голосом спросил он.
— В твоём чемодане... на самом дне... — растерянно пробормотал старший. — А что, разве нельзя?
— В чемодане... на самом дне... — растерянно повторил старик и прошептал: — Господи! А про самое главное я чуть было и не забыл!
Он поглядел на не понимающих, что это вдруг случилось с их дедом, правнуков. Сказал, что это — необыкновенная пилотка. Пообещал всё объяснить потом. Попросил срочно позвать к нему кого-нибудь из ближайших взрослых.
И когда к нему вбежала взволнованная дочь, сказал, чтобы та немедленно съездила в город и привезла священника. Он желает сделать всё то, что положено каждому православному человеку перед кончиной. Сам он не в курсе. Но батюшка знает, что именно!
— Слава Тебе, Господи! — радостно всплеснула руками дочь.
Сколько она ни уговаривала отца свозить его в храм хоть на Пасху. Но тот даже и слышать о том не хотел.
— Сам не верю, но и другим не мешаю! — самодовольно каждый раз отвечал он одно и то же и всем своим суровым видом давал понять, что всё, разговора дальше не будет.
А тут, в самый важный момент для души, — вон оно как обернулось!
Машина у Афанасия Петровича была крепкая, быстрая. Священник тоже, к счастью, оказался на месте. И был свободен от службы и треб. Так что совсем скоро его привезли.
И дверь в комнату Афанасия Петровича плотно закрылась почти что на три часа. Только и слышалось, как долго и чинно читает нараспев молитвы священник, который, как оказалось, не только исповедовал, но и соборовал, и причастил покидавший этот временный мир старика.
После того, как он уехал, правнуки снова вошли к деду. И тот, взяв слабой рукой пилотку, сказал:
— Эта пилотка была на моей голове, когда командир батальона приказал мне переползти через площадь. А она была под перекрёстным и самым что ни на есть прицельным огнём фашистов. Много наших ребят попыталось, да так и осталось навечно там. Настал мой черед. Ползу я, слышу, как пули свистят, и только думаю: «Эта не моя! И эта тоже не моя!»
Афанасий Петрович взглянул на слушавших его, затаив дыхание, правнуков и назидательно проговорил:
— Не верьте, когда говорят, что свистящие пули опасны. Самая страшная та — которая молча летит!
Он помолчал, собираясь с силами, и продолжил:
— И так мне тут жить захотелось... что в первый и, как оказалось, последний до сегодняшнего дня помолился Богу. Больше того, поклялся Ему, то есть дал обет: если выживу, не сразит меня вражья очередь на этой площади, то после войны обязательно буду ходить в храм. Так я и переполз через ту площадь. Только всю плащ-палатку да эту пилотку изрешетило... Непонятное дело. На мне ведь они были. А сам я ни одной царапины не получил. Да... орден за это мне дали. Плащ-палатку, конечно, домой не повёз. А эту пилотку с войны прихватил. Она мне и там, вроде, как талисманом была. И тут захотел всем, как чудо, показывать. Но положил её в чемодан. Да и сразу забыл про это...
— Дедушка, а в храм ты потом пошёл? — сделав шаг вперёд, спросил похожий на деда правнук.
Вместо ответа Афанасий Петрович, который на радостях после победы совсем позабыл о своей клятве, прижал пилотку к лицу и... заплакал.
Это было так неожиданно — видеть плачущим всегда сурового деда, что правнуки невольно попятились. И с криками:
— Бабушка, мама, папа! Дедушка плачет! —
выбежали из комнаты.
Вошедшая дочь подошла к отцу, и когда тот, отирая слёзы пилоткой, открыл лицо, сказала:
— Ну что ты, папа, как маленький... Ну право, не надо! Радоваться надо — не плакать. Ведь это — такое счастье! Такое счастье! Все-все грехи, которые ты насобирал по жизни, простил тебе Бог!
— Он-то простил... — с трудом выпрямляя дыхание, прошептал Афанасий Петрович. — А сам я себя — прощу? Ведь столько времени зря потеряно. Иному — на несколько жизней хватит. Мог бы всё Ему посвятить. А я?.. Можно сказать, даром всю жизнь прожил. И в храм — а ведь обещал-то как! — ни разу и не сходил. Теперь уже разве что только меня туда — принесут...
— Да будет тебе на себя наговаривать! — с притворным гневом замахала руками на сказавшего всё, что хотел, отца дочь. — Первый раз, что ли, болеешь? Выздоровеешь ещё. Окрепнешь. И мы сразу же отвезём тебя. Сам, своими ногами войдёшь!
Афанасий Петрович молча жестом велел ей уйти. Он и сам не лгал, и другим не давал.
— Не верьте, — сказал он дождавшимся, наконец, своего часа правнукам, — если кто-то вам скажет, что на войне не верили в Бога. Верили все. От маршала до простого солдата. Иначе разве бы мы победили?
И протянул им свою пилотку.
— Держите, — сказал он. — Носите по очереди. И хоть вы теперь выполняйте за меня тот, данный Богу, обет...