Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Наши сны
13:45

Наши сны

Третью часть своей жизни человек проводит во сне, и не надоедает. Это всё, наверное, оттого, что спать интересно. Вот спросите любого: «поспать-то, небось, любишь? Что, и сны видишь? Цветные? А интересненькое что-нибудь вспомнить можешь»? И получите увлекательного собеседника, разговор с которым может уйти в бесконечность. Во снах бывает, такого насмотришься, до чего ни одно воспаленное сознание наяву не додумается. Откуда весь этот видеоряд событий, который постоянно прокручивается в наших головах? Человек творческий на снах может даже, и подзаработать, вспомните хотя бы Франсиско Гойю с его каприччос. А сюжеты современных фильмов из серии фэнтези, скорее всего и берутся из сонных видений повреждённого разума. А может не только разума? Вспомните, что свт. Лука Войно-Ясенецкий писал о сердце. Он помещал в сердце центр духовного сознания. Безусловно, что-то в наших снах рождается памятью и физиологией, но многие факты дают основание полагать, что во время снов, наш дух может входить в некую сродную ему область, или же эта область может входить в контакт с нашим духом. О снах существует множество гипотез. Над ними работают и врачи, причём не только психиатры. Пытаются объяснить те или иные видения болезнями определённых органов. Область снов — это и предмет интереса оккультистов: гадалок, экстрасенсов и прочих. А как нам, людям верующим, относится ко снам? Ведь не станешь же опровергать тот факт, что существуют «вещие» сны. Даже в Библии через сны указывалась воля Бога, что тому же Египетскому фараону, что царю Навуходоносору, и именно святые люди толковали Его волю земным владыкам. Или как пройти мимо таких примеров. Двое родных братьев похоронили мать. Молодые ребята, отца у них уже не было, а мать умерла внезапно и далеко от них. Приехав к нам из Москвы, они застали её уже в агонии. И вот на сороковой день они находят меня и просят отслужить панихиду по матери. Пока мы ехали на кладбище, они рассказали, что на двадцатый день по её кончине, оба брата в одну и ту же ночь видели во сне мать, которая и сказала им такие слова: «Сыночки, я не успела с вами попрощаться. Вы не думайте, что я мертва, и ничего о вас уже не узнаю, я жива. И даже очень жива. Вот мой вам наказ: вас только двое, берегите друг друга, помогайте друг другу, и ни в коем случае не ссорьтесь, особенно при дележе наследства». Кстати, в ряде мест до сегодняшнего дня, существует традиция поминовения усопших ещё и на двадцатый день. Нередки случаи, когда усопшие начинают тревожить живых перед родительскими субботами, и днями своей кончины, или рождения. И ведь неслучайно в Церкви существует обычай приносить продукты на поминовение. Усопшие очень часто жалуются во снах, что «хотят есть». Мы с этим сталкиваемся постоянно, и нет лучшего поминовения, чем приношение в храм хлеба, муки и хорошего вина на Проскомидию. А на днях, это, правда, единственный случай на моей памяти. Одна сильно пьющая женщина, через год после смерти, стала изводить своих близких, требуя от них водки. Она так и говорила: «хочу водки». Хотя, скажу вам, мы и раньше находили среди приношений самогон или спирт. Выходит этот случай не единственный. Стоило мне стать священником, так сразу и «потянулись» ко мне мои родственники, которые умерли задолго до моего рождения. Причём всё они обитают в нерадостных местах. Описывая их внешний вид, тем, кто ещё мог бы их помнить, я устанавливал имена и вносил в помянник. Как-то переписывая имена из старого помянника в новый, я ошибся и не вписал имя моей тётки. И она начала регулярно являться мне. Стоит передо мной в чёрном платке и молчит, когда же я, наконец, разобрался в причине, и стал её поминать, в первую же ночь она пришла уже в светлой одежде и поклонилась. Больше не приходит. Хочу сразу предупредить, что нельзя принимать все сны за чистую монету. Это область действий ещё и «духа лестча». После нескольких лет жизни в Церкви, помню, увидел целый «сериал» прямо издевательских снов. В первую ночь, иду я по своему родному городу, но понимаю, что я не я, а святой равноапостольный князь Владимир. Прохожу мимо кафедрального Свято-Покровского собора и думаю: «а есть ли здесь мои иконы»? Захожу в храм, подхожу к свечному ящику, хочу посмотреть, и оказываюсь очень маленького роста. Для того, чтобы взглянуть на иконы мне приходится хвататься за прилавок и подтягиваться на руках. Вижу себя со стороны, так смешно. На следующую ночь, лежу на кровати с панцирной сеткой, но не где-нибудь, а в келье преподобного Серафима. Святой молится, а я, оперев голову на ладонь, смотрю на него и думаю: «с ума сойти, вот кому рассказать, ведь никто не поверит». Наутро рассказал жене, посмеялся, а она мне и говорит: «не нравятся мне твои сны. В них явная издёвка над святыми». В третью ночь меня вызвали в профком, и ознакомили с распоряжением начальника станции, где я тогда работал, что теперь каждую смену мне будут выдавать за счёт предприятия стакан мёда и стакан молока. Смотрю на основание распоряжения, и оказывается, что я являюсь «дедушкой Спасителя». Проснувшись после третьей «серии», уже бегом побежал на исповедь, и сны прекратились. Иногда злой дух начинает страхования через сны, запугивает людей. Мне одна прихожанка рассказывала, как она в течение месяца чуть ли не каждую ночь готовилась к собственным похоронам. Сперва к ней во сне пришёл некто и предупредил, что она умрёт в такой-то день. И она, испугавшись, поверила. А потом начался настоящий анекдот, к ней каждую ночь приходили во сне и уточняли подробности будущих похорон, цвет гроба, составлялись списки приглашенных на поминки. Когда дело дошло до уточнения, какие рюшечки делать ей на чепчик, она, наконец, подошла ко мне. И ведь, действительно враг заставил женщину играть по его правилам, она и списки стала составлять и цвет гроба подбирать. Хорошо, что психика у неё была крепкой, и сердечко не подвело. Иногда думаешь, а если бы она не подошла на исповедь, то чтобы ещё вражина придумал? Ведь всю похоронную тему они с ней «обмусолили», о чём бы дальше речь пошла? А осквернения во сне, особенно накануне причастия, чья работа? Это вообще особая тема. Поэтому, чтобы не попасться на обман, нельзя доверять снам. Хотя опять же соглашусь, есть сны, в которых проходит воля Божия относительно тебя. Но только таких снов бывает очень мало, и запоминаешь их на всю оставшуюся жизнь, и даже укрепляешься через них. Когда для меня стал ребром вопрос: «принимать ли мне святое крещение, или нет»? А я в это время месяц жил один, то, не найдя ничего лучшего, обратился в ночную тишину и спросил: «Бог, если Ты есть, ответь, нужно ли мне креститься»? Ну, с кем мне тогда ещё можно было посоветоваться? И этой же ночью я увидел себя в какой-то грязной полуподвальной харчевне, вокруг сидело множество уродов, да таких, что я испугался и стал потихонечку от них уходить. Поднимаюсь по лестнице наверх, а они за мной, я бежать, а ноги ватные. И всё-таки вырываюсь и вижу границу ночи, в которой нахожусь, и яркого света. Во свете стоит прекрасный древний храм с высоченной колокольней. На колокольне три углубления наподобие фальшокон. В центральном окне, как это принято на моей родине, в католических храмах, скульптурное изображение женщины, сидящей вполоборота ко мне. Она поворачивается лицом, и, протягивая руки, зовёт: «Сашенька, иди ко мне». В ней я узнал мою маму. Проснувшись, и отчётливо помня сон, я уже без раздумий поехал креститься, и почему-то в областной центр, в древний кафедральный собор. Уже по прошествии девяти лет, когда я был рукоположен в сан диакона и завершал свой сорокоуст при соборе, в котором некогда крестился, неожиданно для себя на царских вратах увидел резную фигуру Пресвятой, сидящей вполоборота к молящимся, и вспомнил тот самый сон. Но мимо этой фигуры я проходил множество раз, а «увидел» и вспомнил, только, уезжая домой. Через девять месяцев в том же самом храме я стал священником. Точно так же проходил сорокоуст, но уже священнический. И история повторилась буквально один в один. Отслужив последнюю службу, с вещами в руках, направляясь на вокзал, я вышел из храма. Было уже темно, я повернулся лицом к колокольне, она вся сверкала в свете прожекторов подсветки, поднял руку для крестного знамения и застыл. Вот он, тот самый храм из моего далёкого сна. Но я ведь столько раз видел его при схожих обстоятельствах, но опять же «увидел» только в последний день сорокоуста. Трудно спасаться без опытных духовников, и ангел иногда посылает подсказки. Так и мне в своё время был дан один единственный наказ, которым я руководствуюсь до сегодняшнего дня, а прозвучал он тоже во сне. Я увидел мою маму, которая сказала мне, что присмотрела мне дом, и что хочет его купить для меня. «Мама, зачем мне покупать у вас дом, если я живу в другой стране»? «У каждого человека должен быть свой дом, сынок», был мне ответ. Мы поехали посмотреть тот самый дом, а приехали на стройку, где только что был залит огромный фундамент. По стройке и вокруг неё бегало множество уродливых строителей. Увидев нас, они стали кричать: «это наш дом»! «Нет, — ответила матушка, — это наш дом». И мама, указывая на фундамент, говорит мне: «Вот твой дом». «Да где же здесь дом? Здесь только один фундамент. А дом, его ещё построить нужно». «Вот и будешь его строить всю свою жизнь». И вот буквально на днях вижу во сне продолжение строительной темы. Будто приезжаю к своему другу, хорошему батюшке. Захожу на территорию его храма и останавливаюсь в недоумении. Всё пространство вокруг храма — сплошная стройка. Причём одновременно строятся, чуть ли не с десяток часовен и храмиков. «Что у вас здесь происходит? — кричу старосте,— что ваш настоятель здесь устроил, — повальная стройка, грязь, лужи кругом, не пройти». А она мне отвечает: «А это, батюшка, наш отец настоятель, как кого крестит, так и велит новую часовенку или храм закладывать. Зато посмотри, вон там, в роще, уже какие храмы стоят, красавцы». И действительно, среди высоких зелёных деревьев сверкают золотом купола законченных храмов, там и чистота и радость. А рядом с храмом — стройка, и мусор, и лужи и грязь. Просыпаюсь и думаю, ну что же, значит, будем строить и терпеть временные неудобства, чтобы когда-нибудь дожить и восхититься красотой и совершенством возведённых нами храмов.

8 просмотров • 1 неделю назад
Слова назидания
вразумление доброе слово за пределами логики мама нечистая сила
Господи, пошли мне мужа
16:05

Господи, пошли мне мужа

Прежде чем кто-нибудь успевал увидеть её саму, в сельском храме слышался один и тот же звук: глухой стук донышка о каменные плиты, а за ним долгое, ровное шуршание мокрой тряпки. Потом тишина, потом снова стук, и так от порога до солеи, неторопливо, как ходят часы, которым некуда спешить. Ведёрко она не несла, а ставила на пол через каждые три шага, потому что правая рука с рождения плохо слушалась её, а ноги ступали так, словно земля под ними была не твёрдой, а зыбкой. Прихожане давно привыкли узнавать Надежду по этому звуку, как узнают по скрипу калитки доброго соседа. Было ей тридцать два года. С рождения она жила с детским церебральным параличом: ходила медленно, чуть припадая на одну ногу, и правая рука слушалась её хуже левой, но болезнь не отняла у неё ни ясного ума, ни голоса, ни мастерства в шитье. Мать её умерла прошлой осенью, и в маленьком доме на краю села она осталась одна. Люди относились к ней хорошо, но жалостливо, а жалость, как известно, бывает тяжелее равнодушия: она тихо отодвигает человека от обычной жизни, оставляя ему лишь право быть предметом сочувствия. Надя шила на заказ, пела в храме на клиросе, когда на нём не хватало голосов, и ни разу никому не пожаловалась, но внутри её давно жило желание, о котором она не говорила вслух, чтобы не услышать в ответ снисходительного утешения. Ей хотелось семьи, чтобы дома кто-то ждал её и чтобы кого-то ждала она. Однажды в ноябре, после вечерней службы, когда храм опустел и погасли все свечи, кроме лампады у иконы Спасителя, она осталась стоять на своём месте дольше обычного и, сама испугавшись собственной смелости, сказала в сердце: «Господи, пошли мне мужа. И я, пока жива, буду мыть полы в доме Твоём, каждую неделю, в любую погоду». Слова эти не были обетом, оформленным по уставу, и ни один священник их не слышал, но Надя произнесла их так твёрдо, как произносят условия договора, в котором обе стороны, по её мнению, ясно понимали свои обязанности. С той недели она и начала мыть полы. Каждую субботу, когда после вечерней службы расходились последние прихожане и свечница гасила лишние свечи, Надя оставалась в храме с ведёрком и тряпкой. Трудно было невероятно. Вода из колонки была ледяной и сводила пальцы, плиты в приделе были стёрты и неровны, и всякий раз, когда нога скользила, она с замиранием сердца хваталась за подоконник, чтобы не упасть. Каждую плиту она промывала, а потом протирала насухо, чтобы утром, к литургии, никто не поскользнулся на мокром камне, и уходила домой уже в темноте. Ни одной субботы она не пропустила. А в воскресенье, проходя мимо клироса, старушки кивали ей: «Спаси Господи, Надюша, как у нас чисто». И в первые недели ей было довольно этого «Спаси Господи». Не сразу, но постепенно в труде этом начало проступать что-то иное. Надя стала считать. Сперва в уме, потом отмечая карандашом на старом календаре, висевшем над швейной машинкой: прошла неделя, вторая, месяц. Каждый раз, входя в храм, она невольно оглядывала дверь, не вошёл ли кто-нибудь новый, и когда в приделе появлялся незнакомый мужчина, сердце её вздрагивало, а потом тихо опускалось, потому что мужчина оказывался чьим-то гостем, проезжим, случайным. «Я же стараюсь, — шептала она, выжимая тряпку. — Вот уже сколько недель стараюсь. Разве Ты не видишь?» И тряпка в её руке становилась тяжелее, а вода холоднее, как будто сам пол вёл счёт её обидам. В феврале, в самые лютые морозы, случилось то, что должно было когда-нибудь случиться. Надя, подняв ведёрко, чтобы перенести его на другое место, поскользнулась на только что вымытой плите, правая рука не удержала ручку, и вода широкой холодной волной растеклась по всему приделу, дойдя до самого подсвечника. Сама она упала на колени, ударившись о камень, и сидела на мокром полу, не в силах подняться, с нелепо вытянутой рукой, с тряпкой, прилипшей к подолу, и чувствовала, как в горле копится что-то тяжёлое, горячее, давно набиравшееся с ноября. Свечница Нина Васильевна, пожилая, строгая, всегда немного ворчливая, подбежала к ней, подхватила под локоть, а Надя, сама не ожидая от себя этих слов, выкрикнула сквозь слёзы: — Я же отработала! Три месяца! Каждую неделю! Что же Он… Я же всё делаю, как обещала! В храме стало очень тихо. Нина Васильевна не стала ни утешать её, ни гладить по плечу, ни говорить, что всё будет хорошо. Она долго, молча смотрела на девушку, потом помогла ей подняться, усадила на лавку у стены и сказала негромко, без осуждения, но так, что каждое слово дошло: — Отработала, говоришь. А Господь, значит, у тебя в должниках ходит? Разве Он торгует, Надюша? Ты же не в лавке. Надя молчала, всхлипывая и растирая ушибленное колено. — Батюшка нам читал у Феофана Затворника, — продолжила свечница тише, вытирая руки о передник. — Терпение всюду необходимо, как воздух для дыхания и соль для пищи. Слышишь? Как воздух. А ты его платой сделала. Воздух ведь не покупают, милая. Им дышат. Той ночью Надя долго не спала, сидя перед календарём с карандашными отметками, и впервые за три месяца видела не цифры, а саму себя: девушку, которая пришла в дом Божий с договором в руках и ждала расписки. Утром она сняла календарь со стены, не разорвала его, не выбросила, а просто убрала в ящик стола, как убирают вещь, ставшую ненужной. В следующую субботу она пришла, как и всегда, затемно. Но теперь, протирая каждую плиту, она не считала часы и не оглядывалась на дверь. Она стала называть имена. Вот здесь у стены всегда стоит Нина Васильевна, и Надя шептала над плитой: «Господи, сохрани её, у неё болят ноги». Вот тут, ближе к клиросу, встаёт старый Прохор, который теряет память, и она шептала: «Не оставь его». А вот это место, где в прошлую Пасху плакала молодая мать с больным ребёнком на руках. Каждая плита становилась молитвой, и труд, прежде бывший условием сделки, понемногу превращался в то, чем и должен быть, в служение, которого не ждут и которому не ведут счёта. Она не перестала просить о своём заветном, она больше не торговалась. Просьба осталась просьбой и тихо жила внутри, как лампада, у которой никто не спрашивает, зачем она горит. А в апреле в храм приехал плотник Михаил, тихий, немного застенчивый мужчина лет тридцати восьми из соседнего села, которого батюшка нанял починить растрескавшуюся дверь придела и скамьи у стен. Он работал неторопливо, почти беззвучно, и в его неспешности было что-то созвучное её собственному неторопливому труду. Две недели они виделись по субботам, она с ведёрком, он с рубанком. Он не заговаривал с ней и не смотрел так, как смотрели прочие, жалеючи, с готовым сочувствием. Он видел ведёрко. На третьей неделе заметил, что у него ручка расшаталась и натирает девушке ладонь, и однажды, не говоря ни слова, взял это ведро, ушёл в притвор, а когда вернул, ручка была переделана: удобная, гладкая, с деревянной накладкой, в которую легко ложилась её слабая рука. — Неудобная она была, — только и сказал он, глядя куда-то в сторону. — Видел я что она тебе руку натирала. Надя, покраснев, поблагодарила и в тот вечер долго сидела с этим ведёрком на коленях, проводя пальцами по гладкому дереву. Михаил остался в селе дольше, чем требовала работа: нашлись ещё скамьи, потом крыльцо, потом оградка. Он всё чаще заходил на службы, вставал у стены и неловко, по-мужски крестился. Потом стал задерживаться после, и они разговаривали у дверей, сперва о делах: какую доску брать на скамьи, чем покрыть крыльцо, чтобы зимой не скользило. Надя по своим субботним трудам знала, где в приделе сыреет пол и какая из скамей шатается, и Михаил, к её удивлению, слушал внимательно и дважды сделал по её совету. Он ни разу не заговорил о её болезни, не смотрел на неё тем долгим сочувственным взглядом, к которому она привыкла с детства, и говорил с ней так, как говорят с человеком, чьё мнение так же важно. Она, сама того не замечая, впервые за много лет перестала чувствовать себя предметом чужой жалости. Постепенно она узнала, что он давно живёт один: первая жена умерла много лет назад, а он никому об этом не рассказывал и просто строил чужие дома. Он посватался в мае, без торжественных слов. Сначала подошёл к батюшке и сказал: «Я бы хотел, чтобы Надежда стала моей женой, если она не против», и батюшка, помолчав и внимательно посмотрев на него, благословил. А вечером, когда храм опустел, Михаил дождался Надю на крыльце, которое сам же и починил, долго мял в руках шапку, смотрел на свежие, ещё пахнущие смолой ступени и наконец повторил те же слова ей самой, только тише и совсем просто. Надя не ответила сразу, потому что в груди у неё что-то вдруг поднялось, широкое и тёплое, для чего не находилось ни слов, ни места. Она подняла на него глаза, и он увидел, как они засветились, словно в них зажгли ту самую лампаду, что всю жизнь теплилась где-то глубоко и тихо. «Не против», — выговорила она наконец и засмеялась, совсем по-детски, и сама удивилась этому смеху, потому что давно уже не смеялась так, от радости, а не от неловкости. С того вечера в ней что-то переменилось, и это заметили все. Она не стала ни громче, ни суетливее, но будто вся осветилась изнутри: распрямились плечи, голос на клиросе стал глубже и теплее, и старушки, переглядываясь, шептали друг другу, что Надюша расцвела. Михаил теперь приходил на каждую службу, вставал у стены, откуда лучше всего слышался клирос, и слушал, не отводя глаз, а Надя, чувствуя на себе его взгляд, сбивалась на первой же строке и краснела, делая вид, что ищет место в нотах. По вечерам они гуляли медленно, потому что иначе она не могла, а он, привыкший работать быстро, незаметно подстроил свой шаг под её, и обоим это казалось самым естественным делом на свете. Они говорили о многом: о его покойной жене, о её матери, о том, чего оба боялись и о чём молчали годами. И с каждым таким вечером в них росло что-то тихое и крепкое, не нуждавшееся в громких словах, как в саду после долгой зимы не сразу замечаешь первую зелень, а потом вдруг оказывается, что всё цветёт. Венчались в конце июня, ровно через семь месяцев после того ноябрьского вечера. И в то утро, к ужасу Нины Васильевны, примчавшейся чуть свет, чтобы в последний раз проверить убранство, Надя, уже в свадебном платье, сидела на коленях посреди придела и тщательно вытирала пол. — Ты в уме? — всплеснула руками свечница. — Венчаться пора! — Я не за плату, Нина Васильевна, — улыбнулась Надя, не поднимая глаз. — Просто полы чистые должны быть. Дом же Его. И, закончив, поставила ведёрко с гладкой ручкой в угол, поднялась, опираясь на подоконник, и пошла навстречу жениху: неровно, чуть припадая, но казалось, что от неё по всему храму разливается тёплый свет радости. Пол она продолжала мыть и после венчания, каждую субботу, ещё много лет. Только теперь ведёрко ей переносил муж, а она, стоя на коленях на тёплых от лета плитах, всё так же называла имена. Было ли замужество наградой за этот труд? Она бы только улыбнулась и покачала головой: разве можно назвать платой то, что дарят? Те месяцы ожидания Надя вспоминала теперь иначе и часто повторяла слова святителя Иоанна Златоуста, которые когда-то читал с амвона батюшка: «Имей терпение, чтобы ты был услышан, потому что хотя Бог иногда и отсрочивает подаяние, но делает это не по ненависти и отвращению, а желая медленностию подаяния постоянно удерживать тебя при Себе». Только теперь она понимала, что отсрочка была не отказом, а временем, в котором её учили просить без торга. Бог не торгуется и ничего не должен ни одному из нас, и в этом, быть может, самая светлая тайна: всё, что Он даёт, Он даёт даром, а все наши ведра, тряпки и труды — лишь способ научиться принимать дар с чистыми руками.

9 просмотров • 1 неделю назад
Слова назидания
моя половинка простая радость семья
Драгоценность
5:20

Драгоценность

Только один мужчина из многих решился и подошёл в вагоне метро к распоясавшемуся пьяному. Резко и бесстрашно спросил его: – Ты почему позволяешь так вести себя? – Что-о?! – возмущённо взревел пьяный. – А то, что так нельзя оскорблять окружающих, да и себя самого. Дебошир озадачился мудрёной речью. Спрашивает: – Чё-то я понять не могу. Других ладно. А себя-то почему, я же сам и оскорбляю? – Потому! Вон, посмотри на себя в стекло вагона, как в зеркало. Приятный ты или нет?.. Пьяный тупо и удивлённо уставился в своё отражение на тёмном окне вагона. Ухмыльнувшись, забыв про свою злобу, он, довольный, ответил мужчине: – По-моему, ничего. Всё в порядке. Супермен я. Красавец!.. – Не совсем. Губа, вон, нижняя отвисла, как у… – Где? – возмутился нетрезвый и резко сунулся лицом к стеклу окна, надавив на двух вскрикнувших дамочек. Посмотрев повнимательней, смутьян удовлетворённо заключил, похваливая себя: – Приятный мужчина, можно сказать. Очень даже интересный. Правда, тётеньки? – Нет, «дяленька», – ответила одна из дам. Многие пассажиры заулыбались. – Пока, красавчик! – помахал ему мужчина и пошёл на выход. Нетрезвый встрепенулся, бросился за ним. – Ой! Мне тоже выходить! Они вышли из вагона, который поехал далее. Недавний возмутитель спокойствия положил свою руку на плечо мужчины. Тот напрягся, с тревогой спросил: – Ты чего это? – Да я по-дружески. Поблагодарить тебя хочу. – За что? – За то, что ты по-человечески меня осадил. По сути-то правильно. Меня иногда заносит… Только я не люблю, когда меня по злобе оскорбляют, унижают при всех. Тогда я и в морду могу дать. А ты вот по-хорошему, по-доброму. Я ведь тоже – человек. – Так надо этот образ человеческий, что дал нам Творец, хранить, соблюдать. Не терять его никогда. – Не получается, – вздохнул нетрезвый. – Знаешь, сколько у меня всего!.. Начальник – зверь. Да ещё обманывает, не доплачивает. Работа – тяжёлая. Жена – склочная. Дети… Один – «спартаковец», фанат. Другой с утра до ночи рок свой запузыривает, все мозги продолжил. Ну, я и не выдерживаю. Иногда срываюсь. На ком попало отыгрываюсь. – Что же ты так, упустил всех. Жену и детей. Теперь сам маешься. – А когда ими заниматься было? Завод закрыли, разграбили начальники-коммуняки. Пришлось носиться, в трёх-четырёх местах на хлеб для семьи добывать. Еле ноги приносил. А с утра опять… – Надо время находить. Поменьше «носиться». Хлеб пусть без масла будет, а часок для семьи надо высвобождать. Тогда не «уплыли» бы детки в бесовские сетки. – Что теперь сделаешь? – Можно. Всегда есть возможность. Изобретай, придумывай подходы к ним. Хорошие фильмы, книги им подбрасывай. Летом хоть на недельку в поездку с ними съездите. По святыням хорошо бы… Ещё лучше на реставрацию северных, разрушенных церквей, в хорошей компании их сверстников… Надо возвращать им и себе утерянный Божий образ. Не имеем мы права терять эту высшую драгоценность! Апостол Павел нас поучал в этом… Мужчина достал из сумки книгу и прочитал: «Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога и вы – не свои. Ибо вы куплены дорогою ценою. Посему прославляйте Бога и в телах ваших и в душах ваших, которые суть – Божии» (1 Кор. 6, 19-20). – Да-да, интересно сказано, – заинтересовался и разом окончательно протрезвел недавний буян. Пообещал. – Будем стараться. Спасибо. – Бог да поможет вам… Источник: Священник Виктор Кузнецов - Нельзя отчаиваться - 2017

16 просмотров • 2 недели назад
Слова назидания
алкоголь вразумление доброе слово
Конец — делу венец
22:09

Конец — делу венец

Старый, больной человек поднимается по лестнице на пятый этаж. Ей нелегко. Попробуй, когда тебе уже хорошо за восемьдесят, да с больными ногами. Но она упрямо идёт. Наши старики, они вообще упрямые, той ещё закалки. Там, на пятом этаже, квартира батюшки, но ещё совсем не факт, что он дома. Старая женщина идёт наудачу. Если на её стук в дверь никто не отзовётся, она усядется рядом на ступеньку и будет ждать. А ждать она способна часами — сидеть и тихонько дремать. И только убедившись, что в квартире, на самом деле, никого нет, женщина начинает спускаться. О-хо-хо, спускаться порой труднее, чем забираться вверх. Наконец дорога вниз преодолена, и старушка направляется в сторону храма. Так она может кружить целыми днями до тех пор, пока не случится долгожданная встреча. Правда, батюшка при этом почему-то не проявляет никакой радости, напротив, его лицо становится скучным, а в глазах появляется выражение фатальной безысходности. — Принесла? — тихо спрашивает батюшка. — Да. — Как всегда? Ничего нового? — Нет, всё как обычно. — Хорошо, давай сюда. Старушка роется в котомке и подаёт священнику школьную тетрадку в клеточку. Батюшка не глядя суёт тетрадку в карман, чтобы спустя несколько минут точно также не глядя выбросить её в мусорный контейнер. — Это ещё не всё. Ещё загадка. — Давай загадку, — соглашается священник. Он знает, что, не выговорившись, бабушка всё равно не оставит его в покое. — Тогда скажи мне, — и бабушка выдаёт словесный каламбур. Что-то наподобие, помните из нашего детства: «На бал кони ходят»? — А? Скажи, скажи! — Только её загадки обычно такого неприличного содержания, что привести их здесь нет никакой возможности. — Господи, помилуй, — крестится батюшка. — Я не знаю, мать, ответа на твою загадку. — Ах ты, негодник! — смеётся довольная старушка и грозит ему пальцем, — Всё ты знаешь. Смотри сюда, в глаза мне смотри, — и она, активно жестикулируя, почти кричит: — «На балконе ходят»! Ты понял? На балконе! Ха-ха-ха! Ты ещё, ты ещё меня послушай, — кричит старая женщина, семеня рядом с широко шагающим священником, и начинается поток скабрезных шуток и анекдотов. Приличный вроде человек, приехала из Тюмени к детям доживать свой век. Отличник образования, всю жизнь проработала в школе учителем истории и обществоведения. А под конец такая беда. Почему-то ей стало очень нужно регулярно раз в три-четыре месяца, исписав тетрадку всякими непотребными историями, стихами и частушками, обязательно вручить её священнику. Несчастная бродит по округе до тех пор, пока не найдёт его и не освободится от своей ноши. Только этого мало, ещё нужно обязательно приставать к нему с какими-то глупостями, рассказывать сальные анекдоты. Выговорится человек и только тогда уйдёт, чтобы через несколько месяцев вновь браться за перо и писать, и писать. Всегда одно и тоже, словно заигранная пластинка. И попробуй её не выслушать, сядет у тебя в подъезде и будет жалобно плакать, точно маленький котёнок, и скрестись рукой в дверь. О, я сам знаю, как трудно бывает совладать с такой бабушкой. В своё время у нас в подъезде жила одна политически активная старушка, Царство ей Небесное. Её активность возрастала в периоды подготовки к очередной избирательной кампании. Воспитанная в прежних политических пристрастиях, она, становясь представителем своего земного кумира, собирала подписи в его поддержку. И мы всем подъездом подписывались, но не из-за того, что так воспылали к нему любовью, а только для того, чтобы отделаться от бабушки-активистки. Она была очень умная женщина и понимала, что днём ты, может, и не станешь этого делать, но ночью уже не отвертишься. И если тебе очень захочется спать, подпишешься под любой бумажкой. Я пытался было с ней заговорить о душе и Боге, но, увы, ничего у меня не вышло. Старушка начинала жаловаться на здоровье, на больные ножки и слепенькие глазки. Сейчас думаю, может, и мне нужно было к ней ночью нагрянуть? Старость — венец жизни. Все мы понимаем, что когда-нибудь станем стариками, но всё хотим видеть себя молодыми и пытаемся отодвинуть эту планку подальше. Сегодня уже не принято говорить: «он — старик», правильно сказать: «он — человек третьего возраста». И поди разберись, что это за штука такая — «третий возраст». В журналах посмотришь, если кто и берётся рассуждать о стариках и давать им какие-то советы, то чаще пишут об «осени отношений», это о том, как пожилые люди должны вести себя в постели. Читаешь такую заметку и думаешь, а почему никто ничего не говорит о «четвёртом возрасте»? Как-то я ехал в одном купе с пожилой женщиной лет восьмидесяти. Сперва она просто вздыхала, а потом принялась откровенничать, что, отдыхая в санатории, познакомилась с видным мужчиной восьмидесяти шести лет. В течение месяца они успели так полюбить друг друга, что он сделал ей предложение руки и сердца. И вот теперь она ехала знакомиться с его сыновьями и всё волновалась, как те её примут. Конечно, с одной стороны, что же здесь плохого — люди, пускай и пожилые, нашли друг друга, совет им да любовь. Тогда как понимать слова моей старосты Нины? Она говорит, что после того, как тебе исполнилось шестьдесят, можешь считать, что ты уже умер. И каждый твой новый день, словно подарок Неба, нужно расходовать лишь на добрые дела и молитву. Плотские желания, мысли о деньгах и тому подобное — это не для тебя, потому что тебя уже нет. Мы почему-то совсем не задумываемся о том, как станем умирать. В разуме или нет, в страданиях или в покое? Кто-нибудь скажет, да какая разница, как я буду умирать, куда важнее жить, а уж помереть как-нибудь помрём. Конечно, как жить — вопрос очень важный, но, наверно, одного без другого и не бывает. Иначе зачем мы в молитвах просим о кончине мирной, непостыдной, безболезненной? Я знал человека, у которого всю жизнь болело сердце, и это было его нормальным состоянием. Ему уже исполнилось много за шестьдесят, он умирал, и его супруга позвонила мне. Человек первый раз в жизни исповедовался, причастился, и после этого прожил ещё с полгода. И вот однажды просыпается утром и чувствует, что сердце не болит. Впервые за многие годы. Он позвал жену, поделился с ней этой радостью и тут же на руках у неё скончался. Или, как мне рассказывали о Сергее Иосифовиче Фуделе. Последнее время он страдал онкологическим заболеванием и испытывал сильные боли. И вот точно так же неожиданно утром почувствовал себя полным радости и сил. Ничего не болит. Он говорит об этом Вере Максимовне, своей супруге, а мудрая женщина немедленно посылает за священником. Батюшка причастил страдальца, и тот мирно отошёл. Без болей. Почему-то это важно. Мы просим о кончине непостыдной, а как быть, если Господь лишает человека разума, и он, как та старушка, изводит своего батюшку неприличными частушками и анекдотами? А если больной и вовсе себя не контролирует, и страсти, что завладели его душой, уже беспрепятственно командуют его несчастным старым изболевшимся телом? Знал я одного мастера, когда-то мы с ним на железной дороге вместе работали. Мужик как мужик, не лучше других, но и не хуже. Мог, конечно, по работе на подчинённых прикрикнуть, но никогда не лютовал, справедливый был начальник. Когда на горизонте уже было замаячил пенсионный возраст, человек неожиданно заболел и превратился в большого ребёнка. Он ходил за женой, точно телёнок на верёвочке. Но постепенно характер его стал портиться, и если поначалу он никогда не ругался, то теперь только и делал, что матерился. Прошло ещё какое-то время, и наш товарищ уже матерился не только в адрес домашних, но и вообще всех, кого фиксировал взглядом. И ладно бы, если только ругался, так ещё и дрался. Бедная женщина, что ей пришлось испытать… Тогда дети договорились и сдали отца в специальное учреждение. Там его держали отдельно от других постояльцев, уж очень он стал агрессивным. Конечно, близкие продолжали любить своего отца, вернее память о нём. Периодически навещая несчастного в спецзаведении, они привозили ему что-нибудь вкусненькое. И до последнего дня считали себя виновными в том, что сдали отца умирать на руках у чужих людей. Когда близкие приезжали на свидание, отца выводили, а он от раза к разу, всё более теряя силы, тем не менее продолжал, изрыгая чудовищную хулу, бросаться на жену и детей. И если бы не санитары, он бы точно их растерзал. А однажды рано утром в воскресенье выхожу из дому и встречаю соседку, выгуливающую собачку. Поздоровались, слово за слово, зову её в церковь, она извиняется и не идёт. Я машу в её сторону рукой, а она мне в ответ: — Ты не думай, будто я неверующая. И не предполагала, а пришлось поверить. — Почему это, интересно, «пришлось»? — Просто я видела, как умирал Гирин, я в больнице тогда работала. Иван Родионович Гирин в наших местах личность была известнейшая, да и не только в наших. Учёный-биолог, профессор, академик, кавалер многих орденов. На самом деле очень достойный и порядочный человек, прекрасный организатор. Единственное, что меня поражало, так это его полнейший атеизм. Хотя к тому времени он похоронил всех своих близких и жил один. Во время разных общественных мероприятий я пытался заговорить с Гириным о Христе, приглашал его посмотреть восстановленный нами храм, но в ответ учёный неизменно делал такой жест руками, точно ему был противен сам факт, что я к нему обращаюсь. Он ни разу не проронил в ответ ни слова, а ограничивался только тем брезгливым жестом. Выйдя на пенсию, заслуженный ветеран, обладая красивым бархатистым голосом, регулярно выступал в концертах художественной самодеятельности, пел популярные романсы и мастерски читал стихи любимого им Есенина. «Когда я пришла работать в отделение терапии, как раз в это же время машиной скорой помощи доставили самого Гирина. Его поместили в отдельную палату, а мне велели смотреть за ним и никуда не отходить. Вот я на него и насмотрелась. Стоило мне только куда отлучиться, а он уже ползёт на коленках по коридору. Глаза безумные не реагирует ни на кого и только постоянно кричит: — Товарищи! Где же вы, товарищи?! Почему никого нет, где все?! Мне плохо, товарищи, помогите же мне! Я его под руки и тащу волоком в палату, а он скинет одежду, заберётся на кровать, обопрётся на свою палку и поёт романсы или Есенина читает. Подойду к нему и прошу: — Товарищ Гирин, товарищ Гирин, пожалуйста, лягте в постель, вам нельзя так себя вести. А он в ответ размахивает палкой и, точно обезьяна из-за решётки, пытается меня ею достать. Не смотри, что старик, а сильный был. Однажды захожу к нему в палату и вижу, он в разум пришёл и прошу: — Иван Радионович, миленький, давайте батюшку пригласим, он вас причастит, и вам станет легче. Ты бы видел, как он на меня посмотрел, никогда прежде я не видела у него таких глаз. Они стали какими-то нечеловеческими и излучали столько ненависти, что у меня от ужаса язык на самое дно желудка провалился. Меня эти ненавидящие гиринские глаза после его смерти долго ещё преследовали. Только в церкви по-настоящему в себя и пришла». Вот и делай выводы. Со стороны посмотришь, такой человек, так высоко взлетел и полезного много сделал, а на поверку перед смертью душа оказалась совершенно пустой, одни романсы. Получается, всё, сделанное не в Боге, питает нашу гордыню и идёт не на пользу, а напротив — только повреждает душу. Но на моей памяти, слава Богу, есть и другие примеры. Как-то попросили меня одну бабушку причастить. Прихожу к ним в воскресенье после службы, гляжу, сидит моя бабулька за столом, перед ней большая миска молока с накрошенным в неё хлебом. Зубов-то уже нет, вот она эту тюрю и наворачивает. — О, — радуется старушка, — уже пришёл. А я решила, вот, перекусить немного, сама только-только домой доковыляла. — Думаю, куда это она выходила? — Я же в храме была, — продолжает моя собеседница, — хорошо ты служил, а крылос и вовсе как ангелы пел, ну так славно, аж душа заходится. Люблю я наш храм, батюшка, ни одной службы не пропускаю и вообще всех люблю. Я уже в недоумении, ничего не понимаю: в храм, говорит, постоянно ходит, а что же она тогда меня на дом причащаться зовёт, да и не помню, чтобы я её на службах видел. Здесь появляется дочка, пальцем показывает на мать и крутит себе у виска, мол, не слушай её, она «с приветом». А я от умиления так только что не прослезился, вот тебе и болезнь. Человек разума лишился, а в своём мире всё в храм ходит, молится и причащается. У апостола Павла есть такие слова: «Поминайте наставников ваших… и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их». Наверно, он имел в виду их мученическую кончину, но для нас это звучит уже немного по-другому. Помните, как в фильме «Остров» уходит из жизни отец Анатолий? Перекрестился, лёг в домовину и уснул. Без всяких там ужасных видений. Скажете, так это же в кино! Да, сегодня только в кино, но такая кончина ещё совсем недавно была у нас нормой. Если когда-нибудь попадёте в Троице-Сергиеву лавру, то справа по ходу от алтаря Успенского собора среди захоронений людей знатных и известных увидите могилу простого крестьянина деревни Харланиха Василия Матвеевича Николаева. И здесь же на памятнике записана вся его нехитрая биография. «Всю жизнь свою провёл в трудах. В молодости работал на фабрике, потом по выбору служил 3 года казённым лесником. После этого стал покупать в казне и у крестьян лесные участки, собственноручно разделывал их и продавал. Впоследствии приобрёл в собственность землю с лесом и на ней трудился, не покладая рук. Пищей довольствовался самой простой и никогда не пил чая. В супружестве жил три года и имел двоих детей, сына и дочь, остальное время, более 50 лет, прожил вдовцом. Любил путешествовать по святым местам. На богомолье более 17 лет ездил в Киев, был в Старом Иерусалиме и на Святом Афоне, в Сарове и других местах, 29 лет был церковным старостой в своём приходском храме. Несмотря на то, что после имел хороший достаток, жизни своей не переменил и собственноручный труд ценил выше всего. Любимым занятием его было работать в лесу, подчищать лес, пилить и разделывать луга под покос. Незадолго до своей кончины приобщился Святых Таин, и за 2 дня до смерти его видели трудящимся. С 15 на 16 ноября занемог и не более как за 3 часа до своей кончины на своих ногах пришёл в передний угол под образа, перекрестил место, лёг и вскоре скончался, имея от роду 78 лет». Читаю эту эпитафию и вспоминаю, как верующая женщина, массовик-затейник одного из домов отдыха, жаловалась на старичков отдыхающих, что в Страстную седмицу потребовали наладить им танцы. — Страстная пятница, батюшка, смотрю с балкона на эту пляшущую толпу. Ведь одно старичьё, им уже совсем скоро ответ держать, а они всё флиртуют и друг дружке подмигивают. В этом году умирал один человек. Был он уже совсем старенький, войну прошёл, учился, работал, детей растил. Под старость овдовел и век доживал в одиночку. Периодически дочь навещала его, и в одно из таких посещений удалось уговорить его причаститься. Вот и в этот раз она собралась уже ехать, купила билет, а утром звонок. Приезжай немедленно, отец умирает, упал, сломал шейку бедра. Дочь прилетела на другой день, и рассказывает: — Захожу, отец без сознания, его всего лихорадит. А в доме стоит специфический трупный запах. Я сразу поняла, что «они» уже здесь. Схватила святую воду, окропила всё вокруг отца, и запах пропал, а сам он успокоился и перестал дрожать. Всякий раз, когда отец начинал беспокоиться, она бралась читать Псалтирь, и его дыхание восстанавливалось. Только читать было очень трудно, часто начинала болеть голова. Так прошло ещё дней десять. В ночь перед кончиной, где-то часа в три утра, старик вдруг забеспокоился, вытянулся в струнку и вскинул руки вверх. Дочь поняла, что отец уходит, и стала повторять про себя Иисусову молитву. Повторяла очень долго, отец перестал поднимать руки и снова забылся. Утром узнали, что ночью прямо над ними умерла женщина, иеговистка. Её соседка в это время спала у себя дома, а за стенкой как раз и умирала свидетельница Иеговы. В те же самые три часа утра она проснулась с чувством непонятного животного страха. Вскочила с постели и убежала на кухню. Сидела там, свернувшись калачиком, и не могла заставить себя вернуться в комнату. Такое необъяснимое непреодолимое чувство страха возникает, когда приходят «они». Душа старика, которая уже была готова покинуть тело, почувствовала их присутствие и испытала ужас. Но молитва дочери помогла, он остался до вечера и ушёл, точно уснул. Выпил «горькую чашу» и всё. В городе этим вечером отмечали какую-то круглую дату. В момент, когда отец закрыл глаза, в воздухе взорвались десятки ярких красочных шаров от праздничного фейерверка. И думаешь, как всё промыслительно — старого солдата словно провожали в последний путь залпами торжественного салюта. Я не знаю, что меня ждёт в мои последние дни и месяцы перед уходом в вечность. Трудно загадывать, но так хочется, чтобы это было как у того простого крестьянина Василия Матвеевича Николаева — перекрестил угол дома, лёг и преставился, — но такую светлую кончину ещё нужно заслужить. А уж если Господь для чего-то и лишит меня разума, то вот бы, как ту бабулечку, что в видениях всё ходила и ходила в храм на службы и в безумии продолжала славить Христа Автор: Александр Дьяченко. Возлюби ближнего своего!

14 просмотров • 1 месяц назад
Слова назидания
Мёд воспоминаний
9:37

Мёд воспоминаний

В небольшом городке, каких немало разбросано по русской земле, где одна улица плавно переходит в другую, а за последними домами сразу начинаются поля и перелески, стоял скромный магазин. Хозяином его был человек по имени Фёдор Игнатьевич. Магазин, доставшийся ему от отца и деда, был для Фёдора Игнатьевича не просто источником пропитания, но делом всей жизни, в которое он вложил не только труд рук своих, но и душу. Он знал по имени каждого покупателя, помнил, у кого дети болеют, у кого свадьба на носу, и отпускал в долг тем, кому не на что было купить хлеба, ничуть о том не жалея. А по субботам, закрыв лавку, уезжал он на свою маленькую пасеку за околицей, где держал десяток ульев, доставшихся ему от того же деда. Там, среди тихого гудения пчёл и запаха разогретого солнцем воска, он проводил счастливейшие часы своей жизни — вместе с женой своей Верой Николаевной, с которой прожил душа в душу без малого тридцать лет. Так текла его жизнь, размеренная и, казалось, ничем не омрачаемая, покуда однажды осенью не пришла беда, какая приходит всегда внезапно, сколько бы ни готовился к ней человек. Вера Николаевна занемогла сперва легко, потом всё тяжелее, и в одну из ночей, тихую и безветренную, ушла из жизни так же тихо, как жила, — оставив мужа одного в опустевшем доме, в котором всё, казалось, ещё хранило тепло её присутствия. Не сразу, не вдруг, но постепенно душа Фёдора Игнатьевича стала наполняться горькой чернотой. Магазин он теперь отпирал по привычке, но без прежней радости, отвечал покупателям сухо и неохотно. А на пасеку, где всё напоминало о ней — и старая скамья под яблоней, где они сиживали вдвоём, и её любимые цветы у крыльца, — он вовсе перестал ездить. Ульи, оставшись без хозяйского присмотра, стояли всё лето безмолвные, тронутые сыростью и осами. Соседи, встречая его, замечали, как переменился он в лице, как ссутулились некогда крепкие плечи его, и слышали порою, как он, не стесняясь уже посторонних ушей, роптал на судьбу: за что, дескать, отнято у него единственное, что было дорого в этой жизни, за что наказан он так тяжко, прожив век свой честно, никого не обидев. И в ропоте этом крылось уже не просто горе, но нечто более опасное — глухое, разрастающееся отчаяние, готовое поглотить остаток его дней беспросветной тьмой. Был в том же городке старый священник, отец Николай, знавший Фёдора Игнатьевича с юных лет его и венчавший его некогда с Верой Николаевной. Прослышав о том, в каком состоянии пребывает вдовец, он однажды в воскресный день сам пришёл к нему в опустевший дом, не дожидаясь, покуда тот соберётся с силами прийти в храм. Хозяин сидел у стола в потёмках, хотя день был ясный. Гостя он впустил неохотно, будто через силу. — Не за утешением я к тебе пришёл, Фёдор, — сказал старик, присаживаясь напротив. — Утешать словами такое горе — дело напрасное, да и не мне чета утешать в подобной беде. Пришёл я лишь рассказать тебе одну историю, слышанную мною ещё в семинарии, а ты уж сам рассуди, нужна ли она тебе. И, не дожидаясь ответа, отец Николай заговорил тихо и неспешно: — Был в древности великий святитель, Иоанн, прозванный за красноречие своё Златоустом. Всю жизнь свою отдал он служению Церкви и народу, обличал неправду сильных мира сего, не жалел живота своего ради истины — и за то претерпел гонения, был оклеветан, лишён сана и отправлен в дальнюю ссылку, в самые суровые, дикие края, какие только можно было сыскать в ту пору. Шёл он туда пешком, в жестокий зной, больной уже и немощный годами, и стража, приставленная к нему, не щадила его, торопя в пути сверх сил его. Так дошёл он до города Команы, где, обессилев вконец, не мог уже идти далее и, приобщившись Святых Таин в последний раз, приготовился к смерти. Старик замолчал на мгновение, и в тишине этой слышно было, как за окном шумит ветер в кронах деревьев. — И вот, — продолжал он, — умирая в этой глуши, вдали от всего, что было дорого ему в жизни, лишённый сана, оклеветанный, гонимый до последнего часа своего, — не возроптал он на Промысел Божий, не вопросил с горечью, за что послано ему такое множество страданий. Последними словами его, Фёдор, были три слова, которые с тех пор помнит вся Церковь: «Слава Богу за всё». Фёдор Игнатьевич поднял на гостя глаза, в которых блеснуло что-то похожее на недоумение, смешанное с болью. — Как же так, отче, — проговорил он глухо, — за что же славить, когда отнято самое дорогое? — А вот за то самое и славить, — отвечал старик кротко, — что было оно у тебя, Фёдор, дорогое это. Не всякому в этой жизни доводится узнать такую любовь, какая была у тебя с Верой Николаевной, — иные весь век свой проживают, не изведав и малой доли того счастья, что было дано вам тридцать лет. Ты ропщешь на судьбу за отнятое, а Златоуст благодарил Бога, теряя всё, до самой жизни своей включительно, — потому что видел в этом не наказание, но путь, которым ведёт Господь всякую душу к Себе, сколь бы тёмным ни казался этот путь идущему по нему. Он поднялся, чтобы уходить, и уже у двери прибавил тихо: — Ты вот ульи забросил, слыхал я. А пчела, Фёдор, тварь Божия премудрая: пережив зиму, ужасную с виду, безжизненную, она не ропщет на холод, но по весне снова принимается за труд свой, как будто и не было той зимы вовсе. Не пора ли и тебе съездить туда, вспомнить, что не только скорбь свою имеешь ты в наследство от жены, но и радость всех тех лет, что прожиты были вместе. Долго после ухода священника сидел Фёдор Игнатьевич в потёмках, вспоминая услышанное, и что-то в глубине измученной души его, доселе твёрдо запертой на замок отчаяния, начало понемногу оттаивать, подобно тому как оттаивает по весне закованная в лёд река. На следующее же воскресенье, впервые за долгие месяцы, поехал он на пасеку. Ульи стояли те же, что и прежде, лишь запущенные, тронутые сыростью, — но, приблизившись к одному из них, услышал он знакомое, ровное гудение: жизнь внутри не угасла, лишь ждала хозяйской заботы. Он опустился на старую скамью под яблоней, ту самую, где сиживал некогда с женой, и, глядя на вечернее небо, тихо, едва слышно самому себе, произнёс слова, услышанные от отца Николая: — Слава Богу за всё. И не было в словах этих прежней горечи — была в них лишь усталая, выстраданная благодарность человека, познавшего, что скорбь и любовь неразделимы в этой жизни, и что помнить об утраченном счастье можно не только с болью, но и с тихим светом признательности за то, что оно вообще было ему дано. С той поры Фёдор Игнатьевич снова принялся за ульи, снова открывал магазин с прежним, хотя и притихшим, вниманием к людям. И соседи, замечая перемену в нём, дивились, сколь много может значить для человека одно услышанное вовремя слово, способное обратить самое чёрное отчаяние в тихое, немятежное упование на Промысел Божий.

17 просмотров • 1 месяц назад
Слова назидания
доброе слово жена моя половинка семья
Прощение отца
2:46

Прощение отца

Недавно я встретил своего бывшего сослуживца. Находясь на пенсии, я не видел его много лет. Смотрю — человек изменился, стал совсем другим. С чего бы это, думаю. При советской власти мы с ним много лет проработали вместе. Он отличался сильным пристрастием к спиртному. Постоянно и много пил. Гулял от жены, совсем ее не стесняясь. Каких только оскорблений она от него не натерпелась! Все ее считали мученицей. Воспитанием своих детей он не занимался. Да и доставалось им от него тоже немало. Мой бывший сотрудник был коммунистом. Как-то раз на партийном собрании стали разбирать его аморальное поведение и призывать покончить с алкоголизмом. Он обидных слов соратников по партии не стерпел и наговорил им грубостей. Те грозят: — Мы тебя из партии исключим. Он кричит: — Я из вашей партии сам уйду, а пить буду, как пил! Бросил свой партбилет на стол и ушел с собрания. Из партии его, конечно, тотчас исключили, но в те времена за такой антисоветский поступок могли и посадить. Однако он, видимо, пребывал в таком помраченном от водки и распутства состоянии души, что ему все уже было нипочем. Много лет я с ним не виделся. Когда встретились, разговорились. Он рассказал, что его сын стал священником. Я, конечно, удивился: надо же, сын такого отца посвятил свою жизнь служению Богу! Он же, продолжая беседу, сказал, что через сына сам пришел к вере и в корне изменил свою непутевую жизнь. Я еще больше изумился: как такое могло случиться? — Однажды, — рассказал мой старый знакомый, — изругал я своего сына последними словами. А он мне в ответ поклонился и попросил прощения. От этого поступка сына во мне душа перевернулась. Не мог я себе и представить, что он, священник у меня, подонка, когда-нибудь прощения будет просить! Я ему все детство искалечил, а он у меня прощения просит!! С тех пор со мной что-то произошло. Бросил я пить и гулять. В Бога поверил. Другим человеком стал. Подивился я словам своего знакомого. Если бы не от него самого, а от кого-нибудь другого услышал, что он встал на путь спасения, не поверил бы. Источник: Протоиерей Вячеслав Тулупов - И будет Пасха. Рассказы о чудесных случаях, Божественном смирении и чуде Евхаристии - 2015

21 просмотров • 1 месяц назад
Слова назидания
алкоголь доброе слово семья сын

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект
Ступеньки
10:39

Ступеньки

К моим молодым соседям Селивановым бабушка привела няню: – Завтра Наташа начнет работать, а правнучка Павлушеньку не с кем оставить, я ведь с ним ездить не могу, слаба стала, – доверительно рассказала она мне на кухне. – А няня хорошая? Бабушка неопределенно усмехнулась: – Мы с ней из одного города, девушками вместе гуляли. Озорница она была, и очень красивая; цену себе знала. Потом, как жизнь ее ни шугала, она все же спеси не потеряла. Было время, что она у моей дочки Володю нянчила, а теперь пущай его сына доглядывает. Да вот она и сама, знакомьтесь. В кухню вошла старая женщина, невысокая, полная, с подслеповатыми глазами. – Здравствуйте! Как вас звать-величать, не знаю, а меня – Нина Петровна. Стол-то наш где? Энтот? А уж и грязной, да и крант-то у вас будто никогда не чистили. А картошка у них где? Нету? Володька! – пронзительно позвала она Селиванова. – Возьми сумку, принеси картошки. Да чай-то у вас есть? Я только индейский пью, возьми две пачки. Наташа, ты иди с Павлушенькой гулять, пущай на ночь нагуляется, лучше спать будет, а я крант начну чистить. На кухне сразу стало тесно и очень шумно: гремели кастрюли, лилась вода, и слышался громкий голос Нины Петровны. – Уже нагулялись? Чтой-то быстро, идите еще. А почему он плачет? Ты же мать, забавь ребенка, а мне некогда, убираться надо. Принес картошку? Выложи в ящик, да не мусорь, вот веник, подмети, и чайник поставь, а то у меня без чаю душа мрет. Да еще сбегал бы ты в гастроном за колбаской. Уважь старуху, я ведь тебя, дурака, нянчила. – Вот это няня! – шепнул мне сосед по квартире, скромно возясь у своего кухонного стола. – Совсем такая, как по радио Райкин рассказывал. Вскоре Нину Петровну знал весь дом. Называть ее стали, вслед за маленьким Павликом, «бабой Ниной». – Смотри, совсем старуху из меня сделали, – недовольно ворчала она. С появлением бабы Нины жизнь в нашей тихой квартире изменилась: из комнаты Сели- вановых все время слышался ее крикливый голос, она или пилила Павлика, или спорила и отчитывала своих добродушных хозяев. Все было не по ней, а по выходным дням она ездила жаловаться на них бабушке. На кухне баба Нина играла первую роль: критиковала уборку, презрительно наблюдала за тем, кто как готовит, авторитетно вмешивалась во все разговоры и всех поучала. Я иногда не выдерживала и сердито говорила: – Баба Нина, мы живем все вместе много лет и друг друга уважаем, а вы – без году неделя, и хотите всеми командовать. – Не учи вас – пропадете, – ворчала она в ответ и обиженно уходила из кухни. – Ну, как вы с бабой Ниной живете? – спрашивала бабушка, приезжая иногда навестить внуков. – Воюете? – Воюем. – Да, она настырная и никого не боится. А о божественном она с вами говорила? – Всего было. – Про то, что ей Христос являлся, рассказывала? – Нет, до этого дело еще не дошло, да я такого вранья и слушать не стану.Л.  С.  Запарина.  «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 89 – Ниночка что хотите придумает. Вот жила во Фрунзе и давай в церкви старухам рас- сказывать, что ей Христос явился и сказал, что через два месяца конец света будет. Потом предсказывать начала, да так ловко, что народ к ней повалил. Она денег много набрала и жила припеваючи, но когда подошел тот срок, что она указывала, как конец света, пришлось ей из Фрунзе удирать, а то бы ее народ за вранье изувечил. Она на те деньги, что набрала, золотой заем купила, у нее до сих пор еще три облигации есть. – В Бога баба Нина верует? – Вроде верует, а вот деньги были нужны, она и наврала. – Зачем вы ее к Павлику привели, она ведь вредная старуха? – А что делать? Я старая, они оба работают, в ясли Павлика не берут, а хорошую няньку где достанешь? Наступил Великий пост. – Ну, теперя, Нина Петровна, шалишь: ни мяска, ни рыбки, ни молочка сорок девять дней в рот не возьмешь, – объявила баба Нина, поливая уксусом вареную картошку с луком. – А когда вы говеть думаете? – спросила соседка. Баба Нина нахмурилась: – Душно в церкви, я не могу в духоте стоять. За пост она очень похудела и несколько раз показывала нам, какими широкими стали на ней платья, но в церковь так и не пошла. Один раз совсем было собралась отговеться, накануне в баню сходила, а утром неожиданно сказала Наташе: – Не могу идти, будто меня кто не пускает. Как-то баба Нина до того меня рассердила, что я повысила голос, и мы поссорились. И день и два я ходила с испорченным настроением и старалась не выходить на кухню, когда она там бывала. Потом меня начал раздражать даже звук ее голоса. Я почувствовала, что дело плохо, и пошла к своему духовному отцу. Мы сидели в его кабинете, и я жаловалась на вульгарную, противную старуху. Отец Савва слушал меня внимательно. Я откинулась в кресле и вопросительно посмот- рела на него. Отец Савва помолчал, потом провел рукой по волосам и тихо спросил: – У вас какое образование? – Незаконченное высшее, – оторопело ответила я. – Ваш отец был инженером? – Да. – Кажется, вы читаете много духовной литературы? – Читаю… Сейчас у меня «Аскетические опыты» Брянчанинова. – Хорошее дело, – похвалил отец Савва. – А вот интересно: баба Нина грамотная? – Нет. Она может подписать только свою фамилию. – Родители ее, надо полагать, люди простые? – Ну, конечно! – В слове Божием ее кто-нибудь наставлял? – Сильно сомневаюсь. Отец Савва сжал руки вместе и пристально посмотрел на меня: – Так вот, дорогая Зинаида Павловна, подумайте, сколько ступенек социальных и духов- ных между ней и вами… Она лежит где-то внизу этой сияющей лестницы, надо сказать, на брюхе, не боится даже Христовым именем спекулировать, а вы стоите на таких ступенях духов- ного развития, что можете читать епископа Игнатия. Как вы думаете, может баба Нина под- няться до вас, заговорить вашим языком и поступать так, как надлежит интеллигентному чело- веку? Убежден, что нет. А вот вы со своих ступенек можете сойти в ее темноту и понять ее первобытное развитие. Но сойти, конечно, не для того, чтобы уподобиться ей, а чтобы лучшеЛ.  С.  Запарина.  «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 90 понять, пожалеть и не осудить. Короче говоря – я на стороне бабы Нины, а вам скажу одно: во всех неприятных столкновениях с людьми первым долгом ищите свою вину. Я вышла от отца Саввы с ощущением полученного подзатыльника. Муж был в длительной командировке, и мне не хотелось возвращаться домой. Я бродила тихими переулками и, когда стемнело, вернулась к себе. На кухне бабушка Селивановых мыла посуду. – Ниночка-то наша заболела, – сообщила она. – Во всем теле нервные боли, слышите, как стонет? Да и как не болеть, если жизнь ее была тяжелейшая! – Бабушка вздохнула и покачала головой. – Родилась на барже, отец – бурлак, мать от родов померла, растила старшая сестренка. Кругом – пьянство, мат, драки. Ее ведь не Ниной зовут, это она сама себе имя придумала, она Степанида, и ее все Степкой звали. Когда выросла, со второй сестрой пошли к старшей жить, а та бардачок держала. Приходили мужчины, сестры с ними гуляли, а ночью своих кавалеров обворовывали. Потом один артельщик женился на Ниночке за ее красоту. Но что за жизнь была! Бил он ее всем, что под руку попадалось. Глаз вышиб, заметили? Она ведь подслеповатая. Два ребра сломал. Но она его любила без памяти и никому не жаловалась, фасон держала. Под конец он ее бросил, и пошла она с другими путаться. Но его до сих пор ждет, думает, что вернется, и каждое утро на него карты бросает. Я ушла в свою комнату и, не зажигая огня, долго стояла у окна. Потом вынула из буфета банку с земляничным вареньем и пошла к Селивановым. Баба Нина лежала укутанная ватным одеялом, лицо у нее было бледное, губы сжаты. Увидев меня, она отвернулась к стене. Я поставила банку на стол, присела возле ее кровати и, сунув под одеяло руку, сжала ее пальцы: – Пожалуйста, простите меня, баба Нина, что я на вас шумела. Она быстро открыла глаза. – Ну, что там, Павловна, я не сержусь. – Я вам вашего любимого варенья принесла. – Неужто земляничного? Вот разутешила! А мне будто лучше стало… Вот полежу часок и сядем с бабушкой чай пить. Приходите и вы, Павловна. Я больше никогда не ссорилась с бабой Ниной, она тоже остерегалась. Год спустя Селивановы устроили Павлика в детский сад и поспешили с ней расстаться. Уезжала она от нас очень грустная, хотя старалась не показать этого. Мы с соседкой пода- рили ей красивый голубой платок. Не знаю, вспоминает ли меня баба Нина, но мне на память она приходит часто. Источник: Лидия  Запарина, "Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям"

22 просмотров • 1 месяц назад
Слова назидания
бабушка дети семья
Встреча на тихой улице
9:46

Встреча на тихой улице

На тихой пустынной улице к урне для мусора быстро подошла пожилая, хорошо одетая женщина и, открыв хозяйственную сумку, начала дрожащей рукой выхватывать из нее акку- ратно завернутые в бумагу свертки, целлофановые мешочки с фруктами, запечатанные письма с надписанными адресами и все это яростно бросать в урну. При этом она плакала и даже стонала, как от сильной боли. Выбросив все, она захлопнула сумку и широко размахнулась, чтобы бросить туда же, но кто-то удержал ее руку. Женщина удивленно повернула голову – перед ней стоял высокий старый мужчина с небольшой седой бородкой, в меховой ушанке и потертом пальто. – Что с вами? – участливо спросил он. – Я, я не могу больше так жить! – всхлипывая, ответила женщина. – Я стараюсь делать людям добро, а в ответ получаю одни обиды и укоризны. За что?! – Вас кто-то сильно и незаслуженно оскорбил? – Да! И не один человек, а несколько. И теперь я буду отвечать им тем же. Око за око! Старик слушал и, нагнувшись, укладывал обратно в сумку выброшенные пакеты и письма. – Мой муж умер, сын – в Арктике, средства у меня есть, и я многим помогаю. Обычно я одну неделю выполняю поручения своих опекаемых: покупаю лекарства, продукты, нужные вещи, кому что требуется, и складываю в эту сумку, а следующую неделю разношу все тем, кто дал мне поручение, и набираю новые. Кое-кому еще помогаю по хозяйству. – Это замечательно, – сказал старик, отряхивая грязь с пачки писем. – А это вы, верно, именинницам поздравления писали, ведь скоро Татьянин день? – Да, но больше этого делать не буду и ни к кому не пойду, и сумку выбросила. Можете ее себе взять. – Но что же все-таки случилось? – Не думайте, что мой отказ от помощи людям – стихийное действие, нет. Оно подго- товлялось годами. Откладывалась горечь от полученных за любовь обид, и последние из них были, быть может, не самыми горькими, но они переполнили чашу моего терпения, и… полу- чился как бы взрыв. Оба замолчали. Потом старик сказал: – Меня зовут Алексей Степанович, а вас? – Юлия Николаевна. –  Так вот, Юлия Николаевна, погода сегодня отличная, солнышко ласковое, давайте пройдемся с вами по этой тихой улице и побеседуем. И они пошли… Юлия Николаевна, вздрагивая и зябко кутаясь в меховую шубку, а Алек- сей Степанович – с ее сумкой в руке. Пройдя немного, он сказал: – Разговор у нас с вами возник откровенный, и потому я позволю себе задать вопрос: вы в Бога веруете? – Да верю, что Бог есть, и Божия Матерь, и святые, но временами мне начинает казаться, что им до людей нет никакого дела. – Почему же это вам так думается? – Было бы Им до нас дело, так не было бы на свете ни войн, ни рабов, ни тюрем, ни бездушных христиан, которые ходят в церковь, соблюдают все посты, кувыркаются в тысячах поклонов, а в жизни еще хуже нас, грешных, на которых они смотрят с презрением, – одним духом выпалила Юлия Николаевна и вздрагивающей рукой расстегнула ворот шубки.Л.  С.  Запарина.  «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 10 Алексей Степанович остановился, внимательно посмотрел на клокочущую гневом Юлию Николаевну, тихонько взял ее под руку и, осторожно ступая, видимо, больными ногами, спро- сил: – Вы знаете, что Господом дана человеку свободная воля делать все, что он хочет? Юлия Николаевна неопределенно кивнула головой. – Дав людям свободную волю, Господь дал им и заповеди, то есть, указание, как этой волей надо управлять. Кто был основоположником войн? Каин. Господь не учил его убивать, тот сделал это сам, значит, зло пришло в мир с человеком. А в дальнейшем, кто начал угнетать человека? Другой человек, только более жестокий и сильный, и это он создал тюрьмы для тех, кто не захотел ему подчиняться. А болезни, кто их породил, как не сами же люди путем гибельных пороков? Эх, нет у меня образования, чтобы все по-научному доказать вам! – А кто вы по профессии? – с интересом спросила Юлия Николаевна. – Дьякон, старый заштатный дьякон, успевший пройти только пять классов духовного училища, потому что грянула революция и училище в момент закрыли. – А почему вы не учились дальше? – Дальше надо было мать и старого деда кормить, потому что я один кормилец в семье остался. – Ну, а когда ваши родные умерли, вы же могли пополнить свое образование. – Мог, но женился, и захотел Богу служить, и пошел в дьяконы, так как голос имел исклю- чительный, но потому что придерживался в жизни тех взглядов, которые казались правиль- ными мне, а не существующему строю, то для вправления мозгов попал в лагерь. А дома оста- вил жену с двумя ребятами. Вернувшись, прожил с семьей только четыре года и снова для вразумления на строитель- ство Беломорского канала попал. Дома бедность была такая, что ни обуться, ни одеться не во что. Жену все уговаривали: брось ты своего дьякона, он тебя только, знай, ребятишками награждает, а сам из лагерей не вылазит. Но жена все вытерпела и меня не бросила. – Она вас крепко любила, – вздохнула Юлия Николаевна. – Когда я с Беломорканала пришел, то решили мы в другое село перебраться, там мне работу обещали, а ехать не на чем, коня без меня продали и деньги проели. И никто такому каторжному, как я, свою животину доверить не хотел. Хорошо, что еще телега сохранилась и сам я был тогда здоровый. Вот посадил я на нее жену с грудным ребенком на руках, а она села, ноги раздвинула и между ними четверых ребятишек разместила, чтобы своим телом греть, потому что полуголые они, а на дворе – осень. Скарб, какой был, я тоже на телегу уложил, да сам вместо коня впрягся и… поехали, – переходя на хриплый шепот, закончил Алексей Степанович. Юлия Николаевна закусила губу и опустила голову. – Потом еще раз в лагере был, пять лет, как вернулся. Теперь утром проснусь и первым долгом, еще глаза не открыл, а рукой женину голову на подушке ищу, чтобы увериться, что не во сне я дома, а наяву. – Разве можно после этого верить в то, что Бог добрый?! – крикнула Юлия Николаевна и остановилась. Алексей Степанович опустил голову, потом поднял на нее затуманенные слезами глаза и сильным голосом сказал: – Добр и милосерден. Глубокие раны попустил мне Господь, а все перевязал руками слуг Своих, христиан, о которых вы так плохо отзываетесь. А чему только Он меня и мою семью ни научил, а сколько мы все, семеро, от Него чудес видели! Жизнь – это не школа, а целая академия, и Учитель в ней – Сам Господь, КоторыйЛ.  С.  Запарина.  «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 11 хочет, чтобы все мы спаслись. Человек же как овчинный тулуп, его если не трясти – моль заве- дется. А христиане есть всякие, есть такие, что только по названию христиане, а в душе хуже хужего. Давайте не судить их, Господь им Судия, лучше об них хоть про себя перекреститься и попросить: вразуми их, Боже наш. Знаете ли, что, пока мы живы, Господь для нас – милосердный Отец, а умрем – и Он же станет грозным Судией. Господи, прости и спаси нас! Не надо вам, Юлия Николаевна, со своими родными и друзьями судиться. Виноваты они – простите, а еще лучше – чем их вины считать, вспомните, в чем сами перед ними виноваты. Простите и меня, Христа ради, что я не в свое дело полез и, не имея права учить, взялся вас вразумлять, но уж такая у нас с вами сердечная встреча произошла и я вас от души полю- бил, ведь распрекрасный вы человек! Юлия Николаевна стояла смущенная, с красными от слез глазами и распухшим носом и беспомощно смотрела на Алексея Степановича. – И спасибо вам, что вы терпеливо слушали старого зека. А теперь возьмите вашу сумку и идите творить то доброе, что творили до этого дня, и еще больше творите, потому что мило- сердие беспредельно. А я побреду домой, а то мать дьяконица уже давно, верно, ждет меня и беспокоится – не попал ли еще в какую историю ее непутевый дьякон. Юлия Николаевна улыбнулась, взяла сумку, крепко пожала протянутую ей руку, на кото- рой не хватало двух пальцев, и пошла к автобусной остановке. Источник: Лидия  Запарина, "Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям".

21 просмотров • 1 месяц назад
Слова назидания
вразумление гонения истории из жизни
Бойся своих желаний
20:27

Бойся своих желаний

Однажды я и съемочная группа попали в водоворот праздников, связанных с юбилеем известной российской обители. Суеты было много, все занимались важными гостями, благодаря чему нам почти не уделяли внимания, а значит, мы были более-менее свободны в своих действиях. Это действительно благо, потому что когда в обители за тобой «присматривают», то это очень сковывает. Откуда ни возьмись, сразу берется пафос. Репортаж становится таким парадно-протокольным, а хочется, чтобы он был душевно-человеческим. Когда началась праздничная служба, ко мне подошла одна гостья монастыря, с которой я познакомился несколько лет назад на Валааме, и прошептала: — Давайте все вместе на колокольню поднимемся! — Зачем? — спросил я. — Есть такое поверье: когда на душе проблемы, надо трижды плюнуть с колокольни — и проблемы рассосутся! Можно также загадать что-нибудь важное — обязательно исполнится. Ах! Она специально меня высмотрела! Самочинно во время службы на колокольню не поднимешься, могут вопросы появиться, а со съемочной группой — это уже как бы по делам идешь! Ну, надо — значит, надо! На колокольню вход только по благословению, а у нас оно на съемки было получено. Правда, когда нас благословляли, тайного замысла с плеванием еще и в помине не было. В результате вверх поднялась делегация из пяти «плевальщиков»: вся съемочная группа в полном составе, эта женщина и ее знакомый. Я постоял на вершине, повернулся к ним: — А какая технология плевания? — Чтоб людей внизу не запачкать! — Да, неплохо бы! Посмотрели друг на друга и разошлись. Каждый выбрал свое направление. И вот за этим неблаговидным занятием нас застал монастырский звонарь. И, как детей в детском садике, собрал в центре колокольни и устроил дознание: — Ну, рассказывайте, люди добрые, что вы за такое тайное действие у меня затеяли? И мы без всяких уловок выложили ему правду. Монах покачал головой и сказал: — Ну, чтобы внутренние проблемы рассосались — это я могу понять, но просить у Бога исполнения желаний — это же какое дерзновение надо иметь! Вы что, не знаете, что всегда надо говорить: «Господи! Сделай не как я хочу, а как Ты хочешь!» А исполненное желание может обернуться не радостью, а страданием и несчастьем! — Объясните! Нам не очень-то понятно, — попросил я. — Ну, вот смотрите, расскажу про себя. Я в монахах давно. И почти с самого начала меня поставили на эту колокольню. А я мечтал о другом. Мне хотелось служить уединенно Господу в каком-нибудь тихом скиту. Сил нет, как хотелось. И я об этом много-много раз во время всех служб и келейных молений просил. Доказывал Господу, почему я должен стать скитоначальником, представлял себя в этой должности. И понимал, что такая перемена в судьбе маловероятна: скитов новых не было, а на существующих уже были люди. И вдруг меня вызывает отец наместник и говорит о своем решении на полуостровке, который находится у северного берега монастырского озера, открыть еще один скит. Вот, казалось, наступило время для моей радости. Я надеялся, что сейчас случится вершина моего служения Богу. Душа переживала состояние особого счастья. И все я для себя уже заранее решил: в моем скиту братии будет немного, но ровно столько, чтобы мы смогли непрерывно читать Псалтирь. Только вначале, по условию, которое поставил наместник обители, я сам должен был найти благотворителей, договориться с архитекторами, строителями, художниками. Вот такое у меня было послушание. Непростое. Сил потребовалось на это много. Вы на этом полуострове не были? — Я однажды попытался попасть. Там же баня была. И съемочная группа через несколько дней пребывания в обители почувствовала серьезное желание помыться в монастырской бане. Помню, как настоятель написал записку: «Разрешается помывка в бане рабам Божьим Александру, Кириллу и Михаилу». Но по суше туда дороги не было. Попасть в баню можно было только по озеру. Механизм был такой: на берегу ударяешь по рельсе, там, на полуострове, по этому сигналу банщик садится в лодку, гребет к причалу, забирает и везет мыться. Но нас он не забрал. Посмотрел, пожал плечами и спокойно возразил указанию владыки: «Вас я собой не возьму. Это баня для братии. А вы же не братия». И уплыл. Я прямо растерялся. Это был единственный раз на моей памяти, когда настоятель нам выдал письменное разрешение, и оно не подействовало. Мы еще долго стояли на берегу, удивленно смотрели вслед уплывающему банщику. — Верно! Была там баня. Да и сейчас осталась. А чтобы построить скит, туда сначала надо было провести дорогу. А как только дорога появилась, сразу рухнули мои надежды на тихое пустынножительство! Во-первых, пошли заезжие: паломники и туристы. Много. Приезжает автобус, дают им свободное время, они гуляют вокруг озера — раз, и ко мне заходят. Разглядывают, фотографируют. И их становилось все больше, а значит, оставалось меньше возможностей для тихой молитвы и уединенной жизни, ради которой монахи и уходят в скиты. А ведь это только первые дни! Еще многое не достроено, еще работы идут, храм не освящен. А что же будет потом? Я даже подумал, что сделаю для себя клетку, как для животного в зоопарке, а когда возникнет необходимость отлучиться — буду оставлять записку: «Простите, обезьяна отошла на 15 минут». Благотворители, которых я нашел, оказались не так просты. Их было двое и они конкурировали между собой. Попросили подписать все подаренные предметы и иконы, кто чего был дарителем. Да еще стали указывать, где что расставить. Каждый хотел, чтобы именно его иконы оказывались по центру и в самых приметных местах храма. А в храме ведь так нельзя. Тут не по размеру кошелька определяется порядок, а другими законами. Короче, взвыл я скоро от вымоленной мной должности скитоначальника. И теперь с завистью смотрел на нового звонаря. И не было мне покоя ни днем ни ночью. Все-таки одно дело — это мечты, а другое — реальная жизнь. Хорошо, что настоятель вовремя заметил мои терзания. И поменял со звонарем местами. Так тот на скиту просто расцвел. И ни туристы, ни спонсоры, ни паломники ему не помеха. А я вот здесь никак не нарадуюсь, на родной моей колокольне. — А ведь правда! — включилась моя знакомая, которая и затеяла всю операцию с плеванием. — Я же помню, как долго-долго ездила по святым местам, паломничала и просила о том, чтобы Господь подарил мне квартиру! И есть одно сокровенное место в Израиле. Оно находится далеко от туристических маршрутов, но почитается невероятно. Там я еще раз сильно-сильно попросила: «Господи! Помоги мне с квартирой!» И вдруг голуби вспорхнули над этим местом, и я поняла, что меня услышали. В этот же день мне позвонили из дому, сказали, что умерла моя любимая бабушка. И теперь ее квартира мне досталась. Но я ни в коем случае не хотела, чтобы мое желание исполнилось такой ценой! Не хотела, а получила! И до сих пор сокрушаюсь! И никакой радости там не чувствую! — А у меня приятель все хотел разбогатеть, — рассказал оператор. — Причем так, чтобы стать настоящим миллионером. Он на это последние десять лет все силы потратил. И действительно, стал очень богатым человеком. А потом бандиты захватили в заложники его жену и ребенка. Чтобы заплатить, пришлось все деньги отдать, а жена после этого болеть начала. И сейчас я ее узнать не могу — она стала бледной, худой… Слабенькой… Ребенок до сих пор не оправится от стресса. Заикаться начал. И этот мой знакомый улыбаться перестал. Исполнившееся желание разбогатеть лишило его радости и покоя. У меня, оказалось, тоже был пример неполезного желания: — Мой знакомый хотел получить себе в жены одну городскую красавицу. Он прямо со школы ее добивался. Всеми правдами и неправдами. И в конце концов лет через десять непрерывного ухаживания она ему ответила согласием. Правда, она уже до этого дважды замужем побывала, но рассказ не о том. А он, наоборот, жил один и все надеялся на чудо. Через пару лет совместной жизни этот мой друг вернулся домой слишком рано и застал свою жену с другим человеком. Замахнулся рукой, чтобы ударить соперника, и ненароком разбил стеклянную дверь. Это стекло перерубило ему что-то на руке и шее. И теперь стал очень больным человеком. Ходить не может, только в инвалидной коляске передвигается. И жена от него ушла. Так несправедливо и так безнадежно его жизнь оказалась испорченной. И казалось, что нашим примерам не будет конца. Мы вспомнили про семью, мечтавшую о дорогом и статусном автомобиле. Они получили в наследство с другими родственниками тетину квартиру, после продажи которой им досталось несколько миллионов. Вместо того чтобы заплатить ипотеку, приобрели машину. Одну из самых дорогих в своем городе. А потом выяснилось, что за машину надо платить большие налоги, на которые денег уже не осталось, что машину надо обслуживать, что бензина на нее уходит немерено. Они попробовали ее продать — ничего не получилось. Даже за бесценок. Городок маленький, люди в нем небогатые. А потом произошла авария, после которой автомобиль так пострадал, что ему поставили «диагноз»: «Восстановлению не подлежит». В этой ситуации они и ипотеку не смогли осилить. Еще невыплаченной квартирой заплатили за последствия аварии. Короче, остались без всего. Рассказали про даму, мечтавшую эмигрировать, чтобы начать сниматься в Голливуде, где найдет применение своим актерским талантам. В результате она двадцать лет работает мойщицей окон на заводе, живет в окружении мигрантов из разных стран, а талантами блещет на общей кухне, где в праздники по просьбам соседей исполняет русские песни. Монах сокрушенно закачал головой: — Ах, эти мечты, мечты! На них уходит столько душевных сил! А нужны ли нам они — мы не знаем. Возможно, Господь специально подолгу не дает исполниться нашим желаниям, когда знает, что это может переломить всю жизнь. Бойтесь своих желаний, ведь они могут сбыться! Вот ты о чем попросила? — спросил он мою знакомую. — У меня родить ребеночка не получается. Все надеюсь, а годы идут! — Да, такое случается! И здесь молиться нужно, а не плеваться. Господь, Он же про всех заранее знает. И знает о тех, кого страдания ждут. И иногда Он не дает ребеночку появиться на свет или забирает в младенчестве. И это тоже все по любви. А пройдет время, что-то изменится — и все получится. А вот ты, — указал на нашего режиссера, — о чем загадал? — Я давным-давно задумал полнометражный фильм художественный снять, но все как-то не судьба. То с деньгами подведут, то кризис начнется, то идею украдут. — Фильм! — И монах махнул на него рукой. — Успеешь еще десять фильмов снять. Только, если честно, Господу они не особенно и нужны. Фильмы — это мгновенные вспышки в этом мире. А Бог ждет от нас не кино, не театра, не книг, а молитвы. Все остальное, кроме молитвы, — суета. Вот сколько фантастики, например, понаписали и сколько фантастических фильмов выпустили. А если вдуматься, о чем они? О том, что было бы с миром, если бы не было Бога. Крушения, вторжения из космоса, захваты нашей планеты, стихии, катаклизмы, вымирание человечества, падающие метеориты — без Бога все вот так бы и было. А Бог нас защищает. У Него на нас свой сценарий! — Я никак себе жену не найду, — вдруг заговорил оператор. — Все друзья переженились, а я ищу-ищу. Уже не осталось никого. — Так не бывает! — засмеялся монах. — Но я тебе скажу, что и всем: бегом в храм! В нашем храме образ Богородицы чудотворный, попросишь ее — и обязательно свою вторую половину встретишь! И так он опросил всех. Дошла очередь и до меня. — Ну, поделись, о чем загадал? — Понимаете, лет двадцать назад я согласился быть крестным отцом одного мальчика. Я тогда еще в Мурманске жил. Дружил с его родителями. А потом они вдруг переехали в другую страну. И я тоже переехал в Москву. Поступил в аспирантуру, а затем устроился работать на телевидение и после защиты диссертации остался. И все наши связи оборвались. И вот почти два десятилетия я не знаю, где он, жив ли, как сложилась у него судьба, стал ли достойным человеком. Молюсь словно в пустоту — никаких вестей о нем не имею, а сердце переживает. И как его найдешь? В какой он теперь стране? — А здесь тебе надо с Господом поговорить. Ты с Ним разговариваешь вообще? Надо тебе Богу во время молитвы все объяснить, что с крестным сыном ты разлучен обстоятельствами, что хотел бы с ним встретиться, поучаствовать в его жизни, как это положено крестному отцу! Вот иди вниз и сразу начни молиться! Сразу! Не затягивай! Ой, — спохватился звонарь, — чуть не пропустил! — И ударил в главный колокол монастыря. Под перезвон мы, умудренные и молчаливые, спускались по лестнице колокольни. И думали об уроке, который сейчас получили, важном уроке, что надо доверять Богу, а не своим внезапным порывам, которые мы часто принимаем за что-то необходимое для своей судьбы. А внизу нас искал благочинный: — Ну где вы ходите! Мы же вас ищем, просто с ног сбились! Настоятель сказал, что после трапезы интервью вам даст. Где же вы были? Мы вас везде искали! — На колокольню поднимались. — Как же вы вошли туда? Там же замок с кодом! Наш звонарь не любит, когда без его ведома туда гости поднимаются. — Наоборот, мы хорошо поговорили с ним! Такой дедушка душевный! — Какой же он дедушка? Нашему звонарю еще и тридцати нет. Вот он как раз бежит! Совсем незнакомый светловолосый молодой монах со всех ног летел к колокольне. Благочинный его окликнул: — Брат Мефодий! Как же ты только идешь! А в колокол кто сейчас бил? А главное, в нужный момент! — Да я замотался, присел на стульчик и заснул, — запыхавшись, начал оправдываться Мефодий. — Проснулся от звона! Думаю, кто ж меня так вовремя выручил? А то бы пропал я совсем, если бы в такой праздник службу без звона оставил! Не знаешь, кто там? — Кто там? — уже нас спросил благочинный. — Это был дедушка. Тот самый, который до колокольни некоторое время возглавлял скит на озере. — И скита на озере никакого нет. Был до революции, но потом его разрушили. Там только баня осталась. Этот скит в начале двадцатого века организовал отец Тихон, но потом он разочаровался в должности скитоначальника и попросил вернуть его на колокольню, где когда-то был звонарем. И до самой смерти всех радовал. До сих пор о его звоне легенды ходят! Пораженные, мы смотрели вверх в молчании и боялись подумать, какие напутствия сейчас получили и от кого. И тут подошел настоятель обители, чтобы дать интервью. И, признаюсь честно, впервые я был так рассеян, задавая вопросы и выслушивая ответы. Но только до того момента, пока настоятель не заговорил, что в планах монастыря возродить скит, что на полуострове в северной части озера, и вернуть установленную монахом Тихоном до революции традицию чтения неусыпаемой Псалтири. После интервью мы с новым трепетом зашли в храм и разбрелись к разным иконам. Каждый выбрал себе образ по благословению, полученному от загадочного звонаря на колокольне. Я подошел к иконе Спасителя помолиться о судьбе моего крестника. После моего возвращения домой прошло совсем немного дней. Всего лишь три. Я зашел в Интернет, чтобы пообщаться с друзьями. И кто-то из них упрекнул меня, что я не ответил на его сообщение. Я стал разбираться и увидел, что часть сообщений почему-то попадает в папку, которую я никогда до этого не открывал. Стал я эти сообщения читать. А их накопилось там за несколько лет десятки. Были очень важные, которые касались отношений, работы, значимых для меня проблем. Все мои недоговоренные темы и невыясненные вопросы складировались почему-то здесь. И я об этом даже не догадывался. А ведь это оборванные связи, стихийные обиды! И вдруг среди прочего увидел, что мне писала из Греции моя потерявшаяся кума. Она сообщала о том, что живет в Афинах, была замужем, родила второго сына. Кроме прочих новостей написала и о моем крестнике. Ему уже двадцать четыре года. Хорошо учился, сдал общегреческий экзамен, поступил в Академию, параллельно окончил английскую школу, получил диплом университета Мичиган, девять лет был в национальной команде по плаванию, имеет черный пояс по Taekwon-do. Через год он окончит высшую Церковную Академию Афин на курсе «Сохранение и реставрация церковных реликвий». Собирается в армию. Мы списались. Я извинился за эту нелепую ситуацию. Узнал, что перед армией у крестника будет маленькое окошко в пару недель. Договорились увидеться. Через некоторое время он на несколько дней приехал в Москву. И это была невероятная встреча, полная сокровенных моментов. Мы гуляли по Красной площади, провели день в Оружейной палате и Третьяковской галерее, обедали в грузинском ресторане. Мой крестник Георгий и его мать сидели напротив меня, восхищаясь хачапури по-аджарски и уплетая сочные манты. А я думал о чуде. Не только о том, что мы встретились через два десятилетия, а о том, что мой крестный сын вырос достойным человеком. А это означает, что Господь все время слышал мои молитвы и отвечал на них благоприятными поворотами в судьбе моего крестника. А когда я с Господом поговорил, Он тут же устроил нам встречу. Так что прав был монах на колокольне: не забывайте разговаривать с Господом! А оператор в тот день встречи с загадочным монахом-звонарем обратил внимание на мою знакомую. Ту самую, которая нас позвала подняться на колокольню. Всем на радость они оказались вполне подходящей друг другу парой. Я пишу эту главу, на моем столе лежат пригласительные на их свадьбу. Источник: Казакевич А.А. - Книга совпадений. Чудеса на дороге к Богу. Рассказы - 2019

22 просмотров • 1 месяц назад
Слова назидания
вразумление доброе слово за пределами логики истории из жизни моя половинка
Показано 1-9 из 23 рассказов (страница 1 из 3)