Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Это не я, это Господь
4:42

Это не я, это Господь

Вот вам факт: как действуют исповедь, причастие и молитва. Не сами по себе, конечно, а по вере нашей, по воле Господа. Но какое же удивительное лекарство дал нам Господь! В 1977 году в Самарканде я стал свидетелем одного из случаев удивительного исцеления после молитв. Привела как-то ко мне мать двух дочерей, одна из них страдала припадками. — Батюшка, быть может, вы знаете, как вылечить Олю? Совсем замучили ее припадки — по два раза в день бьют. — Дочка крещеная? — спрашиваю. — А как же — крещеная... — Ну а крест она носит? Замялась мама: — Батюшка... Как вам сказать... Да только две недели, как надели на нее крестик. Покачал я головой: что за христианин без креста? Все равно что воин без оружия. Беззащитный совсем. Стал беседовать с ними. Посоветовал исповедоваться и причаститься, каждый день по 40 раз читать 90-й псалом — «Живый в помощи Вышняго». Через три дня пришла эта женщина с двумя дочками — Олей и Галей. Исповедовались они, причастились и начали читать ежедневно по 40 раз 90-й псалом, как я им и советовал (этому молитвенному правилу научили меня родители). И — чудо — только два дня почитали всей семьей 90-й псалом, как Олю перестали мучить припадки. Избавились от тяжкого недуга без всяких больниц. Потрясенная, мать пришла ко мне и спрашивает, сколько денег нужно «за работу». — Что вы, мамочка, — говорю, — это не я сделал, это Господь. Вы сами видите: то, чего не смогли врачи, совершил Бог, как только вы обратились к нему с верой и покаянием. С 90-м псалмом связан еще один случай исцеления — от глухоты. Пришел в наш Вознесенский храм в Новосибирске один пожилой человек по имени Николай. Стал жаловаться на скорби: — Батюшка, я плохо слышу, давно уже, с 4-го класса школы. А сейчас совсем невмоготу стало. К тому же и печень, и желудок болят. — А ты посты соблюдаешь? — спрашиваю его. — Да нет, какие там посты! На работе чем накормят — то и ем. А шла пятая неделя Великого поста. - Николай, - говорю ему, - до Пасхи только постную пищу вкушай и читай ежедневно по 40 раз «Живый в помощи Вышняго». После Пасхи Николай приходит со слезами, и брата Владимира с собой ведет. — Батюшка, спаси тебя Господь!.. На Пасху запели «Христос воскресе» - а я не слышу. Ну, думаю, батюшка говорил — постись, Бог поможет, а я как был глухой, так глухим и остался! Только подумал так — тут же у меня будто пробки из ушей выскочили. Сразу, в один миг, нормально слышать стал. Вот что значит — пост, вот что значит — молитва. Вот что значит — читать «Живый в помощи Вышняго», без всяких сомнений. Очень нужна нам чистая, покаянная молитва — больше пищи и воды. Будет водичка в стакане мутная — мы ее пить не станем. Так и Господь хочет, чтоб мы не мутную, а чистую молитву изливали из своей души, ждет от нас чистого покаяния... А для этого нам сейчас дается и время, и свобода. Было бы усердие. Мой дедушка Роман Васильевич любил молиться. Много молитв знал наизусть... Именно он научил меня, как лучше читать 90-й псалом — «Живый в помощи Вышняго». По 40 раз ежедневно, а людям больным (особенно бесноватым), лучше читать этот псалом наизусть. Я много раз убеждался в великой силе этой молитвы, если молиться с верой и сокрушением.

Как чудотворец на исповедь приходил
6:02

Как чудотворец на исповедь приходил

Шел послевоенный 1946 год. Недавно демобилизованный из армии Георгий Степанов был рукоположен митрополитом Григорием (Чуковым) в сан священника. Служить новопосвященного иерея направили в небольшую церковку в честь Тихвинской иконы Божией Матери в селе Романщина Лужского района Ленинградской области. Романщина была примечательным местом. С 1799 года селом владел маркиз Иван Иванович де Траверсе, бывший в царствование Александра I морским министром. Пользовавшийся благосклонностью императора адмирал де Траверсе неоднократно принимал его у себя в Романщине. Свидетельством об одном из таких посещений стала бронзовая доска с памятной надписью, устроенная в алтаре Тихвинской церкви. В 1938 году храм был закрыт. Потом началась война, Романщина оказалась оккупированной. Фашисты осквернили дом Божий, устроив в нем сначала скотобойню, а потом пролив и человеческую кровь: в церкви они расстреливали партизан и заложников – стариков, женщин и даже детей. Перед своим уходом оккупанты согнали оставшихся жителей села в стоявшую рядом с церковью сторожку и, облив горючим, подожгли ее. Прибывшему на приход отцу Георгию представилась ужасная картина. Будучи на войне, он встречал всякое, но даже спустя многие годы вспоминал с содроганием об увиденном тогда: «Когда мы вошли в храм, то увидели останки расстрелянных, которые лежали на церковном полу… Мы все, пришедшие, собирали обугленные кости погибших и хоронили их в одной могиле. Сколько было слез и горя! Люди падали в обморок, пытались найти своих родных, но тщетно: огонь безжалостно опалил всех». Погибших погребли, церковь очистили и освятили, батюшка стал служить. Однако изуродованный храм требовал срочного ремонта. Но где было взять необходимое для него? Епархия помочь не могла, ждать содействия от властей, понятно, не приходилось. Кругом послевоенная разруха, нищета и голод. Тогда священника за требы не благодарили деньгами (их у людей попросту не было). Батюшка вспоминал, как однажды после отпевания ему протянули на серой бумажке два маленьких кусочка пиленого сахара. Большая ценность в голодное время… Оставалось надеяться только на помощь Божию и молиться. Круглый сирота с раннего детства, прошедший следствие и Свирский концлагерь, бывший не раз на волосок от смерти на войне, отец Георгий на собственном опыте знал, что возложенная на Бога надежда не посрамляется. Надеялся он и на предстательство святителя Николая, с образком которого – благословением своей глубоко верующей бабушки – никогда и нигде не расставался. В один из дней отец Георгий служил Литургию. Народу в храме было мало. В алтаре ему помогала жившая при церкви пожилая монахиня мать Евгения. «После причастна, – рассказывал батюшка, – я вышел на исповедь. Исповедоваться в тот день подошли трое: две женщины и благообразного вида незнакомый мне старичок. Особого внимания я на него не обратил. Да и что он мне, исповедуясь, говорил, не запомнил. Накрыв его, последнего, епитрахилью, я пошел в алтарь. Открываю царские врата: “Со страхом Божиим и верою приступите!” Подходят две женщины, а старичка нет. “Где же он? Ушел?” Ну, мало ли что бывает. Причастил я женщин, закончил службу, стал разоблачаться. Вдруг в алтарь буквально влетела обычно благоговейная мать Евгения, от волнения апостольник на боку, стала причитать: “Батюшечка, батюшечка, да ты посмотри, сколько тебе денег-то на тарелку за исповедь положили!” “Что вы, – говорю, – матушка, успокойтесь, какие еще деньги”. А она протягивает мне крупный такой сверток в бумаге. Развернул я его, а там денег – огромная сумма! Убирая храм после службы, она обнаружила этот сверток на тарелке возле исповедного аналоя. Получалось, что никто кроме исповедовавшегося последним и потом исчезнувшего старичка положить его туда не мог… И тут я все понял. “Нет, – говорю, – мать Евгения, не мне эти деньги принесли!” В ближайшее время вместе со старостой отец Георгий съездил в город и купил все необходимое для ремонта: досок, гвоздей, железа, побелки и прочего. Надо ли говорить, что принесенной суммы хватило точь-в-точь. Храм отремонтировали. Возобновленная церковь действовала до 1962 года, в котором власти ее опять закрыли. А отец Георгий после перемещений по приходам Ленинградской и Тульской епархий в 1955 году был определен в храм святителя Николая Чудотворца, что в Кочаках под Ясной Поляной, в котором прослужил настоятелем 30 лет. До последних своих дней батюшка удивлялся чуду милости Божией, происшедшему в Романщине, и был твердо убежден, что принесший за «исповедь» деньги старичок был не кем иным, как святителем Николаем. Анастасия Горбачева 19 декабря 2016 г.

Весы Божьи
5:03

Весы Божьи

Один ревностный и очень деятельный священник однажды увидел сон. Он рассказывает о нем так: “Я сидел в кресле, изможденный и утомленный работой. Тело мое болело от усталости. Многие в моем приходе искали "Драгоценную жемчужину”. И многим удалось найти ее. Приход процветал во всех смыслах этого слова. Душа моя была полна радости, надежды и смелости. Проповеди мои производили на всех большое впечатление. Множество людей приходило на исповедь. Церковь всегда была переполнена. Мне удалось воодушевить весь свой приход. Довольный всем этим, я каждый день трудился до изнеможения. Размышляя об этом сидя в кресле, я не заметил, как уснул. И увидел следующее: Незнакомец вошел в мою комнату без стука. Лицо его излучало добро и духовный свет. Он был хорошо одет и держал в руке какие-то приспособления из химической лаборатории. Весь его вид производил странное впечатление. Незнакомец подошёл ко мне и спросил: – Каково твое усердие? Этот вопрос вызвал у меня большую радость. Потому что я был весьма доволен своей усердностью. У меня ни было никаких сомнений в том, что и незнакомец будет очень рад, если узнает об этом. Тогда, насколько я помню из своего сна, чтобы показать ему, какую ценность имеет мое усердие, я будто бы достал из своей груди некую плотную массу, которая сияла, как золото. Я положил ее в руку незнакомца. – Вот мое усердие. Он взял его и аккуратно взвесил на своих весах: – Весит пятьдесят килограмм, – серьезно заметил он. Я едва мог сдержать радость, услышав эту цифру. Незнакомец же, с неизменно серьезным выражением лица, записал этот вес на бумаге и продолжил свои анализы. Он разломил эту массу на фрагменты, положил их в особую химическую посуду и поставил на огонь. Когда масса расплавилась, он снял ее с огня и принялся разделять на составляющие элементы. Вновь затвердев, они приняли причудливые формы. Он постучал по ним молоточком, взвесил и записал вес каждого фрагмента. Закончив, он бросил на меня полный жалости взгляд и сказал: – Надеюсь, Господь сжалется над тобой и ты спасшейся. В этот миг он исчез. Странное поведение незнакомца и взгляд, с которым он со мной попрощался, повергли меня в беспокойство. Но когда я увидел результат его анализа, мои ноги подкосились. На бумаге, которую он оставил на столе, было написано следующее: “Анализ усердия иерея Х. Тщательный анализ выявил наличие следующих элементов: – фанатизм: 5 кг – любославие: 15 кг – любостяжание: 12 кг – стремление к уважению и власти над душами: 8 кг – показное старание: 9 кг 980 г – любовь к Богу: 10 г – любовь к людям: 10 г Итого: 50 кг Я хотел было поставить под сомнение верность его подсчётов. Но пока я думал, все вокруг меня померкло. Я испугался и вновь взглянул на лист бумаги. Внезапно он превратился в чистейшее зеркало, отражающее моё сердце. Я ощутил и осознал своё мерзкое состояние. Со слезами на глазах я стал молить Бога освободить меня от себя самого. - Господи, помилуй! В конце концов, я проснулся с воплем тревоги. Раньше я молил Бога избавить меня от различных опасностей. С этого дня я стал просить Его спасти меня от моего собственного “я”. Долгое время я чувствовал внутреннее беспокойство. Но в конце концов, после усердных молитв, я почувствовал, как свет Божий наполняет мое сердце и сжигает тернии эгоизма. Когда Господь призовет меня к Себе, я горячо поблагодарю Его за откровение того дня. Ведь тем самым Он открыл мне мое истинное лицо и направил мои стопы по тесному, но прекрасному пути. С того самого дня, я каждый день пересматривал свои решения. Это посещение “Испытующего сердца и утробы” (Пс. 7:10) сделало меня другим человеком и очень помогло моему служению”. Перевод с новогреческого: редакция интернет-издания “Пемптусия”. Протопресвитер Стефанос Анагностопулос Источник: Πεμπτουσία

Не просто слова у развалин монастыря
9:36

Не просто слова у развалин монастыря

В 1996 году Антонина держала в руках своё будущее. Оно пахло типографской краской и лежало на кухонном столе тугой пачкой новеньких, хрустящих банкнот. Деньги от продажи родительской квартиры. Не миллионы, но для того времени, для неё — целое состояние. Сумма, которая могла вытащить её семью из беспросветной нищеты и дать билет в новую жизнь. Но у этих денег была история. И была цена. Семью годами ранее её единственный сын, пятилетний Митенька, умирал. Редкая болезнь крови, врачи разводили руками. И тогда Антонина, обезумевшая от горя, не зная молитв, не ходя в церковь, сделала то, что делают люди на последней грани. Она прибежала к развалинам старого монастыря за городом, упала на колени перед заросшим бурьяном фундаментом и прокричала в небо сделку. Обет. «Если Ты есть, спаси его! — кричала она. — Спаси, и я... я... первое большое, что у меня в жизни будет, — всё до копейки отдам сюда! На эти камни! Только спаси!» Это был крик отчаяния, о котором потом так легко забыть. И случилось чудо. Сына спасли. Врачи нашли экспериментальное лекарство, помогли незнакомые люди, болезнь отступила. Митенька вырос здоровым парнем. А Антонина... она забыла. Нет, не совсем. Она просто отодвинула тот свой крик в самый дальний угол памяти. Как неловкость. Как минутную слабость. Жизнь была тяжелой. Не до монастырей. И вот теперь на столе лежали деньги. Первые. Большие. Она нашла прекрасную двухкомнатную квартиру для сына и его молодой жены. Завтра — сделка. Она смотрела на пачки денег, и в душе шевельнулось что-то холодное. Воспоминание о тех камнях и том крике. Она отмахнулась от него, как от назойливой мухи. «Глупости. Бог — не ростовщик. Детям нужнее». Она пересчитала деньги, сложила их в сумку и легла спать. На следующий день, в офисе у нотариуса, она с гордостью выложила сумку на стол. Продавцы, риелтор — все улыбались. Она достала первую пачку. — Давайте проверять и пересчитывать. Продавец взял в руки купюру. Провел пальцами. Посмотрел на свет. Потом взял другую. Третью. Его улыбка медленно сползла с лица. — Это что за шутки? — спросил он тихо, но в его голосе звенел металл. — В смысле? — не поняла Антонина. — В смысле, — он бросил на стол три купюры, — у них у всех один и тот же номер. Антонина похолодела. Она схватила пачку. Перебрала. Номер серии АЛ 3754419. И на следующей. И на следующей. И на всех купюрах в этой пачке. Она судорожно вскрыла вторую. Там был другой номер. Но он тоже был один на всю пачку. И на третью. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Она сидела перед столом, на котором лежало её будущее. И это будущее было фальшивым. Не просто подделкой. Это была какая-то дьявольская, издевательская шутка. Деньги, которые еще вчера были настоящими, превратились в груду бесполезной, уличающей её в преступлении бумаги. Сделка сорвалась со скандалом. Её не сдали в милицию только чудом, решив не связываться с сумасшедшей аферисткой. Униженная, раздавленная, она притащила сумку с «контрафактом» домой. Она вывалила эти мертвые деньги на пол и завыла. Не от потери денег. А от ужаса узнавания. Она поняла. Это не Бог отнял у нее деньги. Он просто... отметил их. Поставил печать. «Эти — не твои. Эти — Мои». Он не наказал. Он просто сделал невозможным нарушение обета. Он запечатал её предательство в серийных номерах банкнот. Не зная, что делать, трясясь от страха и запоздалого раскаяния, она собрала деньги обратно в сумку. И поехала туда. К развалинам монастыря. Она нашла настоятеля, пожилого иеромонаха отца Филарета, который жил в строительном вагончике. Со сбивчивым, захлебывающимся плачем она рассказала ему всё. И про сына. И про обет. И про фальшивые деньги. В конце она бросила сумку к его ногам. — Вот! Заберите! Я не знаю, что с ними делать! Они меченые! Отец Филарет молча смотрел на неё. Потом медленно наклонился, поднял сумку, достал из нее одну пачку. Взял верхнюю купюру. Посмотрел на неё. Потом на следующую. И на третью. В его глазах не было ни удивления, ни страха. Только бездонная печаль. — Обычные деньги, раба Божия, — тихо сказал он. — Номера разные. Антонина не поверила. Она подползла на коленях, взяла пачку дрожащими руками. Отец Филарет был прав. Номера были разные. Все до единого. Деньги снова стали настоящими. Они были мертвы только в её руках, пока она шла против Бога. И они ожили, как только она принесла их к Его порогу. Она смотрела то на деньги, то на седого монаха. И слезы потекли по её лицу. Но это был уже не плач отчаяния или ужаса. Это был плач души, которая воочию увидела, что каждая клятва, данная Богу, записывается не на небесных скрижалях. Она впечатывается в саму материю мира. И что милость Господня не в том, что Он прощает наш обман. А в том, что Он иногда не позволяет нам его совершить. Мы привыкли думать, что наши слова — это просто звук. Особенно слова, сказанные в отчаянии, в минуту слабости. Мы дали Богу обещание — и забыли. Мы думаем, что Бог тоже забыл, или что Он «слишком добр», чтобы требовать что-то взамен. Эта история кричит нам: нет. Бог не злой и не мстительный. Он не коллектор, который выбивает долги. Но Он — абсолютная Правда. И слово, данное Ему, становится частью этой Правды, вплетается в саму ткань реальности. Что же произошло в этой истории на самом деле? Чудо превращения денег — это не наказание. Это акт невероятной, ошеломляющей милости. Господь не отнял у Антонины деньги. Он не лишил её сына квартиры. Он сделал нечто гораздо более тонкое и милосердное. Он поставил на этих деньгах невидимую «печать», которая говорила: «Это не твое. Ты не можешь этим распорядиться». Он не позволил ей совершить грех клятвопреступления. Он физически заблокировал её возможность пойти против своей совести и своего обещания. Он спас её не от нищеты, а от гораздо более страшной вещи — от предательства собственной души. Деньги не были «прокляты». Они были «зарезервированы» Богом. Они становились нерабочими, фальшивыми в тот момент, когда их пытались использовать не по назначению. И они снова становились настоящими, как только их принесли туда, куда и обещали. Это история не о страхе наказания, а о безмерной любви Отца, Который готов даже «испортить» нам игрушки, лишь бы мы не потеряли душу, играя с ними. И самая главная, самая светлая мысль здесь: даже если мы забыли, Бог помнит. И Он всегда готов не наказать, а помочь нам исправить ошибку. Нужно только принести Ему обратно то, что мы когда-то сами Ему и пообещали. И тогда самые «фальшивые» вещи в нашей жизни снова обретут подлинную ценность. Сергий Вестник. "Православие и мы."

О клинической смерти пономаря
17:22

О клинической смерти пономаря

Рассказ человека, у которого мы взяли интервью, может представлять интерес для широких масс, для верующих и неверующих, для ученых и простых, для молодых и пожилых. Итак, наша беседа с Александром Гоголем, который служит пономарем в Андрее-Владимирском храме строящегося Кафедрального собора УПЦ в честь Воскресения Христова в Киеве. – Александр, нам стало известно, что в вашей жизни произошел необыкновенный случай. Очень хотелось бы услышать эту историю. – Быть может, мой рассказ заставит неверующих и сомневающихся задуматься и обрести веру в Бога, а верующих укрепит в вере. Дабы всякий обрел веру в Господа нашего Иисуса Христа, не погиб, но имел жизнь вечную. – Вы пережили клиническую смерть. Когда это случилось, чем это было вызвано? – Господь удостоил меня через состояние клинической смерти заглянуть за пределы нашего земного бытия. Я побывал вне своего тела и теперь более чем на 100% уверен в существовании жизни после смерти. Многое из того, что я увидел, не поддается никакому сравнению. И не хватит никаких слов, чтобы передать все чувства от увиденного и услышанного мной. Как написано: «…Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор. 2:9). Случилось это в начале 90-х годов, еще в советское время, точнее, в период распада Советского Союза. Мне было лет двенадцать. Воспитывался я в обычной советской семье, где все были крещены, хотя не воцерковлены. Крестили меня в младенчестве, в 1979 году. Тайно, как и большинство крестившихся того времени, чтобы избежать проблем на работе или хотя бы простых насмешек. До случившегося события я уже верил в Господа Иисуса Христа, но в церковь не ходил, разве на Пасху чисто символически посещал храм. На телеэкранах вместе с мексиканскими сериалами стали появляться разного рода экстрасенсы и передачи религиозного содержания. В киевских кинотеатрах запустили в прокат американский фильм «Иисус», который, можно сказать, стал своего рода кинематографическим Евангелием. Евангелие так тронуло мою душу, что я всем сердцем уверовал в Бога и от души помолился. Дословно, конечно, не помню, что-то вроде: «Господи! Я в Тебя верю, но ведь нас учили, что Бога нет. Господи! Ты ведь все можешь, сделай так, чтобы у меня даже сомнений не возникало». Компьютеров и интернета у детей тогда не было, и мы проводили время в подвижных играх – на улице или в школе. Мы с одноклассниками придумали такую игру: несколько участников берутся за руки и сильно кружатся, а потом неожиданно отпускают руки и разлетаются в разные стороны. Главное после этого – устоять на ногах. Вдруг, неожиданно для меня, все разжали ладони, и я полетел назад. Я успел только заметить, что направляюсь в сторону окна. Впоследствии почувствовал твердый, тупой удар в затылочной части. (Как оказалось потом, это была чугунная батарея под подоконником.) Наступила полная темнота и глухота. Как будто ушел в небытие. Через короткий промежуток времени я почувствовал небольшой провал и после этого встал. Даже не встал, а воспарил, поднялся, при этом ощутив необычную, приятную легкость. Подумал: «Это же надо, после такого удара нет абсолютно никакой боли и чувствую себя намного лучше, чем до этого». Более того: так хорошо я себя не чувствовал никогда. Школьные товарищи стояли около меня с хмурыми лицами и, как во время траура, наклонив головы, смотрели куда-то вниз... Оказывается, это лежало мое тело, а я стоял поверх него, т. е. моя душа вышла из него. Как такое может быть?! Я здесь, и я там?! Я стал задумываться над всем происходящим и в какой-то момент осознал, что я умер, хотя все еще не мог смириться с этой мыслью. Мне стало даже смешно, ведь в этих стенах нас учили, что жизнь человека заканчивается с наступлением смерти и что Бога нет. Вспомнились и слова из фильма, где Господь говорил: «Верующий в Меня, если и умрет, оживет» (Ин. 11:25). Как только я подумал о Господе, сразу услышал эти слова: «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет». Через какое-то время в углу над потолком пространство разорвалось, образовалась черная дыра, и возник какой-то нарастающий, необычный монотонный звук. Меня, как магнитом, начало туда всасывать, словно затягивать всего, но впереди изливался необыкновенный свет – очень яркий, но не слепящий. Я оказался в каком-то бесконечно длинном, трубообразном тоннеле и поднимался вверх с огромной скоростью. Свет меня всего пронизывал, и я был как бы частью этого света. Никакого страха не испытывал, чувствовал любовь, абсолютную любовь, неописуемое спокойствие, радость, блаженство… Такую любовь даже родители к детям не испытывают. Меня переполняли эмоции. Красок и цветов там намного больше, звуки более насыщенные, запахов больше. Я отчетливо чувствовал и осознавал в этом потоке света присутствие Самого Господа Иисуса Христа и испытывал Любовь Божию! Люди даже представить не могут, насколько сильна Любовь Божия к нам. Я иногда задумываюсь: если бы человек в своем физическом теле это испытал, то его сердце не выдержало бы. «Потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых» (Исх. 33:20), – сказано в Писании. В этом свете я почувствовал, что сзади меня обняли, со мной присутствовало необыкновенно белое, светлое, очень доброе и любвеобильное Существо. Как потом выяснилось – это был Ангел. По внешнему описанию он чем-то похож на трех Ангелов, изображенных в образе «Троица» Андрея Рублева. Ангелы высокие, тела утонченные, и они как бы бесполые, но выглядят как юноши. Кстати, крыльев у них нет, а изображение их на иконах с крыльями являются символическими. Я с ними общался и пришел к выводу, что совершенно не хочу грешить, что мне хочется и нравится творить только добрые дела. Во время общения была показана моя жизнь в деталях от рождения, добрые и хорошие моменты. Учился я в школе плохо и Ангелу говорил, что мне тяжело, по математике не успеваю. Ангел отвечал, что нет ничего тяжелого, и показал мне один из институтов, где математики решали какую-то глобальную проблему. Сейчас уже объяснить не смогу в деталях, а тогда это настолько было все открыто, ничего непонятного. Там я серьезную взрослую задачу за секунду решил для себя. Оттуда каждого человека видно насквозь: что он из себя представляет, что у него в сердце, о чем думает, все его страсти, к чему стремится его душа. – Вы хотите сказать, что даже мысли видны всем? – Мысли само собой, там все видно, и человек виден, как на ладони, но при этом ощущаются любовь и свет, которые от Бога исходят. Сверху смотришь и думаешь: зачем тебе, человек, так много надо, сколько у тебя времени осталось? Кстати, о времени. Нашего исчисления (год, два, три, сто, пятьсот лет) там нет, там это миг, секунда. Ты прожил 10 лет или прожил 100 лет – как вспышка, раз – и все, и нет. И ты отчетливо понимаешь, что время нашей земной жизни – это то время, когда человек может покаяться и обратиться к Богу. Мне показали нашу Землю, я видел идущих по городам и улицам людей. Оттуда проглядывается внутренний мир каждого человека: ради чего он живет, все его мысли, стремления, страсти, расположение души и сердца. Я видел, что люди делают злое из-за стремления к богатству, стяжательству и удовольствиям, из-за карьеры, почета или славы. С одной стороны, противно смотреть на это, а с другой – мне было жаль всех этих людей... Ангел сказал, что Господь любит всех людей и желает всем спасения. У Господа нет ни одной забытой души. Мы поднимались все выше и достигли какого-то места, даже не места, как я понимал, а другого измерения или уровня, возвращение из которого могло стать невозможным. Ангел мне предлагал остаться. Признаюсь, я испытывал огромную любовь, заботу, блаженство, меня переполняли эмоции. Мне было настолько хорошо, что совсем не хотелось возвращаться обратно в тело. Голос из Света спросил, нет ли у меня каких-то незавершенных дел, которые меня держат на Земле, и все ли я успел сделать. Я не беспокоился о том, что там лежит мое тело. Мне совершенно не хотелось возвращаться. Единственная мысль, которая меня тревожила, – о маме. Я осознавал ответственность выбора, но понимал, что она будет волноваться. Я знал, что умер, что душа вышла из тела. Но страшно было представить, что случится с мамой, когда ей скажут, что ее сын мертв. И еще преследовало чувство какой-то незавершенности, чувство долга... Во время полета с Ангелом я ощутил сильную любовь и понял, что Бог любит каждого человека. Мы на Земле часто кого-то осуждаем, о ком-то плохо думаем, а Бог любит абсолютно всех. Даже, скажем так, самых паршивых негодяев в нашем представлении. Господь хочет всех спасти. Мы все для Него дети. Увидел я также издалека Землю... Язык там тоже есть, он многофункциональный, многозначный, однако все его понимают. Мы на нем общались, я его назвал Ангельским. Нам для общения нужно прилагать усилия. Вначале следует подумать, что ты хочешь сказать, далее подобрать нужные слова, сформулировать предложение, а потом его еще и произнести с нужной интонацией. Там все не так. – То есть там общаются без слов? – На том свете то, о чем думаешь, то и говоришь. Можно сказать, прямой эфир. И все исходит от души и с невероятной легкостью. Если здесь мы можем лицемерить, то там нет. Лексикон Ангельского языка содержит во много раз больше слов, чем наш, земной. Ангельский язык необычайно красив. Я сам разговаривал на нем и прекрасно его понимал. Когда звучит этот язык, то появляется ощущение, будто рядом шумит вода с необычайным множеством звуков, похожих на музыку. Там вообще всего больше – цветов, звуков, запахов. И нет такого вопроса, на который ты бы не получил ответ. Этот поток Божественного Света – источник любви, жизни и абсолютный источник знаний. – Но все-таки Вы вернулись? – Я ощутил сверху какой-то необыкновенный Свет, еще больший, чем ранее. Он приблизился к нам. Ангел меня заслонил собой, как птица своего птенца, и сказал, чтобы я приклонил свою голову и не смотрел туда. Божественный Свет просветил мою душу. Я почувствовал трепет и страх, но страх не из-за боязни, а от неописуемого чувства величия и славы. Я не сомневался, что это Господь. Он сказал Ангелу, что я еще не готов. Было принято решение о моем возвращении на Землю. Я спросил: «А как попасть туда, выше?» И Ангел начал перечислять Заповеди. Я поинтересовался: «А что является самым главным, какая цель моей жизни?» Ангел ответил: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим. И возлюби ближнего твоего, как самого себя. Относись к каждому человеку так, как к самому себе, чего желаешь себе, того желай и другому человеку. Представляй, что каждый человек – это ты сам». Все так доходчиво говорилось, на понятном языке, на нужном уровне понимания. После этого Голос Божий трижды спросил меня: «Любишь ли ты Меня?» Я трижды ответил: «Люблю, Господи». Возвращаясь обратно, я продолжал общаться со своим Спутником. Думаю про себя: «Грешить не буду никогда». Мне же говорят: «Грешит каждый. Даже помыслом можно грешить». «А как же вы тогда уследите за всеми? – спрашиваю я. – Как на суде оценивается конкретный случай греховного действия души?» И вот какой был ответ. Мы с Ангелом оказались в каком-то помещении, сверху смотрели на все происходящее: несколько человек о чем-то спорили, ругались, кто-то кого-то обвинял, кто-то врал, оправдывался… И я мог слышать мысли, переживать все чувства каждого из участников спора. Я даже ощущал запахи, физическое и эмоциональное состояние всех. Со стороны нетрудно было оценить, кто виноват. Там нет сокрытого, непонятного, там видно мысли каждого человека. И когда душа предстанет на суд, ей это все будут показывать. Душа сама будет видеть и оценивать себя и свои действия по каждой конкретной ситуации. Наша совесть нас же будет обличать. Вы окажетесь в том же месте, и перед вами как бы прокрутится пленка, при этом вы прослушаете и прочувствуете каждого человека, узнаете его мысли в тот момент. И даже его физическое и психическое состояние испытаете. Каждый человек сам себя осудит правильно! Вот что самое важное. Нахождение мое в другом мире подошло к концу, и я вернулся в свое тело. Я почувствовал резкое падение, это и было возвращение. О, насколько тяжело пребывать в нашем теле по сравнению с тем, когда душа без него. Диакон Александр.

Как монах научился молиться
7:52

Как монах научился молиться

Когда у монаха Арсения спрашивают, где и как он научился молиться… А молился он, действительно – весь уходя в молитву. Не отвлекаясь ни на что… Горячо. С верой. Живя только ей. А точнее разговором с Богом. Ведь молитва – это разговор с Богом. Так молились, наверное, наши предки. И – больше того – подвижники первых веков христианской эры … Словом, когда от него долго не отстают. То он смиренно отвечает: – Да какой из меня молитвенник… Хотя кое-какой опыт однажды, и правда, наверное, приобрел. После одного трагического, правда, сразу скажу, со счастливым концом случая. И уточняет: – Племянница научила! Видя, что его не совсем понимают, монах Арсений улыбается и начинает объяснять уже более подробно: – Заехал я как-то в гости к родному брату. Радости было… Ведь лет десять не виделись! Я на севере тогда трудником в монастыре был. В отпуск как-то не тянуло. За это время жена его и сына, и дочку родить успела. Племяннику уже семь лет. А племяннице всего четыре. Не знали куда меня усадить. Чем угостить… Ну, суета редко доводит до хорошего. В общем, ради такого случая, и чтобы нам с братом лучше освежить память нашего детства, решили даже попить чаю из родительского самовара, который тем, в свою очередь, достался от их родителей, судя по всему, тоже получивших его по наследству… Споря, сообразили, наконец, как нам, привыкшим к электрическим чайникам, с ним нужно управиться. Вышли во двор, накололи дров, нашли сапог, чтобы им огонь в трубе раздувать. А когда он уже окончательно закипел, отвлеклись на минутку, решая как бы аккуратнее, чтобы случайно не обвариться паром и не выплеснув ни капли крутого кипятка, занести его в дом. И тут… При этих словах монах Арсений обычно зябко передергивает плечами: – Племянница, первый раз видя не в книжке, а в жизни – настоящий пузатый бронзовый самовар с выгравированными на боку царскими медалями, решила посмотреть, что там у него внутри. И…. Опрокинула его на себя ! Вместе с пятью литрами страшно забурлившей на ней воды… Даже закричать, как казалось должно бы, не успела. Только ойкнула и потеряла сознание. Тут и слушателям невольно становится не по себе. А монах Арсений продолжает: – Празднику, конечно, сразу конец! Брат завел машину – и в больницу. Врачи в приемном покое, уж на что повидавшие виды мужчины, просто в ужасе. В клинику ее, говорят, немедленно в клинику! Хотя по глазам вижу – без толку да и поздно. Правда, в клинике врач, видно, чтобы успокоить нас, сказал, что надежда есть, но придется делать пересадку кожи. Большую пересадку. Очень большую… “Завтра, – говорит, – приезжайте. А мы тут сами сделаем все, что возможно…” Но по его вздоху было ясно, что приезжать нам придется уже не за живым маленьким человеком. А она лежит и чуть-чуть постанывает. Наверное, приходит в себя. Окунаясь в боль во всем тельце… Честно скажу, смотрел на нее и искренно думал: уж лучше б я сам, чем она, обварился! А уж о брате что говорить… Вернулись мы с ним домой… Его жена бьется на кровати в истерике. Плачет уже беззвучно. Мы с ним друг на друга даже не смотрим. Брат этот самовар просто в клочья был готов разорвать. А у меня перед глазами – только племянница. Не сразу даже и иконы на стене увидел. А как увидел, то так и рухнул перед ними на колени. Брат рядом. И – давай мы молиться! Никогда в жизни – ни до, ни после – я так не молился. Как только не упрашивал Господа. Как только ни умолял облегчить страдания племяннице и оставить ее живой. Вплоть до того, что просил взять мою – вместо ее – жизнь взамен! Что, собственно потом и сделал, став вскоре, после возвращения в монастырь, монахом, то есть добровольно умерев для этой земной временной жизни. Брат ушел успокаивать жену. А я так до утра и не вставал с колен. Только с рассветом смог встать да разогнуть спину с помощью брата. И мы молча поехали в клинику. Рано приехали. Врача еще не было на работе. А медсестра как-то странно посмотрела на нас. И вывела из палаты к нам, ожидавшим самого худшего …мою племянницу! Увидев в коридоре отца, она радостно бросилась к нему. Тот, не зная, верить или не верить происходящему, боялся даже дотронуться до нее. А она, слегка стесняясь меня – не успела привыкнуть еще! – взяла его руку и сама провела ею по своему плечику … потом – по груди: “Вот видишь! И совсем не больно! Ну, чего ты плачешь?…” Смотрю, а брат, действительно плачет. И вижу-то его как радужный туман, что значит – у самого на глазах слезы. А тут и врач появился. Говорит: “А-а, пришли… А это что с вами за девочка – подружка потерпевшей, что ли?” Говорил лишь бы что-то сказать. Оттягивал время. И не узнал свою безнадежную пациентку ! А как узнал, бросился осматривать, проверять. Очки платочком протер. Повторил все сначала. И только развел руками: – Этого не может быть… У вас…, то есть, у нее же все затянулось! И не нужно даже самой маленькой пересадки кожи! Она – совершенно здорова! Может, вы мне что-нибудь объясните? Я сам ничего не могу понять… Мы как оно и было на самом деле, сказали ему, что только молились. Но, кажется, он не поверил. Монах Арсений вздохнул. Словно жалея врача. И вновь улыбнулся: – А я вот именно с тех пор и понял, как надо молиться. Не всегда, конечно, удается хотя немного, ну хоть чуть-чуть приблизиться к тому состоянию, в котором я тогда пребывал. Но память осталась. И, если кто – письменно или очно – обращается за молитвенной помощью в подобных тяжелых случаях, она словно оживает в сердце всей своей силой и очень помогает тогда мне, смею надеяться, что и им, то есть тем, за кого они просят, тоже! – А еще, – уже совсем радостно заканчивает он рассказ,- эта история очень сильно повлияла на моего брата. В духовном плане. Он вскоре воцерковился. Жена его, разумеется, тоже. И они воспитали своих детей – моих племянника и племянницу – в той крепкой и живой вере, какой жили наши предки! Автор истории: монах Варнава (Санин)

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Преподобный Герасим Иорданский и лев
12:24

Преподобный Герасим Иорданский и лев

В те далёкие времена, когда река Иордан ещё хранила память о Крещении Господнем, когда над её водами ещё витал дух евангельских событий, в этих местах поселился человек, искавший не земной славы, но близости к Богу. Звали его Герасим, и пришёл он из Ликии, оставив позади всё, что привязывает человека к миру — богатство, почести, семейные узы. Он искал пустыни не из любви к одиночеству, но из жажды встречи с Тем, Кто в пустыне явил Себя пророкам. Неподалёку от того места, где Иордан несёт свои воды к Мёртвому морю, преподобный Герасим основал небольшую обитель. Здесь, в этой выжженной солнцем земле, где каждый источник был на вес золота, а тень от пальмы — драгоценным даром, собирались те, кто, подобно ему, оставили мир ради Царства Небесного. Монастырь был невелик — несколько келий, небольшой храм, сад с финиковыми пальмами, колодец. Но в этой простоте жила особая благодать, та самая, которая притягивает к себе души, измученные суетой мира. Старец Герасим был строг к себе, но милостив к другим. Он знал меру в подвигах и учил братию не столько внешнему деланию, сколько внутреннему вниманию, трезвению ума, непрестанной памяти о Боге. Лицо его, иссушённое постом и палимое иорданским солнцем, светилось такой тихой радостью, что даже издалека люди узнавали: вот человек, который живёт не для себя, но для Бога и ближних. Однажды, в полуденный зной, когда даже ящерицы прятались в расщелины скал, старец шёл по берегу Иордана. Он любил эти часы уединения, когда можно было, не отвлекаясь ни на что, пребывать в молитве, размышлять о величии Божием, о том, как Господь ведёт каждую душу своими путями. Жара стояла невыносимая, воздух дрожал над песком, и казалось, что сама земля изнемогает под тяжестью солнца. Вдруг до слуха старца донёсся странный звук — не то стон, не то рык, приглушённый, полный боли. Герасим остановился, прислушался. Звук повторился, и на этот раз старец различил в нём не угрозу, но мольбу. Он пошёл на этот зов, раздвигая жёсткие заросли тростника, и вскоре увидел картину, которая поразила его. На песке лежал огромный лев. Зверь этот, царь пустыни, внушавший страх всем живущим, теперь был жалок и беспомощен. Его правая передняя лапа была распухшей, воспалённой, и даже издалека было видно, что причиняет зверю нестерпимую муку. Лев не бросился на приближавшегося человека, не зарычал грозно, но лишь поднял голову и посмотрел на старца взглядом, в котором читались и боль, и какая-то странная надежда. Герасим подошёл ближе. Он не знал страха — не потому, что был безрассуден, но потому, что давно уже вверил свою жизнь в руки Божии. "Всё в воле Божией, — думал он, — и если суждено мне окончить дни свои в пасти этого зверя, то да будет воля Господня. Но если Господь хочет, чтобы я помог этому созданию, то помогу." С этими мыслами он опустился на колени рядом со львом и осторожно взял больную лапу в свои руки. Лев не сопротивлялся. Он словно понимал, что старец хочет помочь, и лежал смирно, лишь изредка постанывая от боли. Герасим внимательно осмотрел лапу и вскоре обнаружил причину страдания: глубоко в плоти засела длинная острая заноза, вокруг которой образовался нарыв. Рана гноилась, воспалялась, и каждое движение причиняло зверю невыносимую боль. Старец вернулся в монастырь и принёс с собой всё необходимое для врачевания. Он размягчил рану тёплой водой, аккуратно извлёк занозу, промыл воспалённое место, наложил повязку из чистой ткани с целебными травами. Всё это время лев лежал неподвижно, словно понимая, что ему делают добро. А когда всё было закончено, зверь поднялся, осторожно ступил на вылеченную лапу и... не ушёл. Он пошёл за старцем. Герасим вернулся в монастырь, а лев — за ним. Братия, увидев такое, пришла в ужас. Что это? Искушение? Диавольское наваждение? Некоторые схватились за палки, готовые защищаться. Но старец поднял руку, успокаивая их. — Не бойтесь, братия, — сказал он тихо. — Это творение Божие пришло к нам не для того, чтобы вредить, но чтобы служить. Господь привёл его сюда не случайно. Примем же его как дар Божий. И действительно, лев словно понимал человеческую речь. Он лёг у ног старца, положил морду на лапы и закрыл глаза, как верный пёс. С того дня он не покидал обитель. Братия вскоре привыкла к нему, а старец Герасим дал зверю имя — Иордан, в честь великой реки, у которой они встретились. Лев стал помощником в монастырских трудах. У обители был осёл, который носил воду из Иордана для братии и для полива сада. Каждый день осёл ходил к реке, и теперь лев сопровождал его, охранял от разбойников и диких зверей. Это было удивительное зрелище — грозный хищник, идущий рядом со смирным ослом, словно верный страж. Проходили месяцы и годы. Лев привязался к старцу так, что не отходил от него ни на шаг. Когда Герасим молился в храме, лев лежал у порога. Когда старец трудился в саду, лев возлежал в тени неподалёку. Когда Герасим уходил в пустыню на уединённую молитву, лев следовал за ним, сохраняя почтительное расстояние. Братия дивились этому. В этом простом, казалось бы, случае они видели глубокий смысл. Вот она, та самая гармония между человеком и творением, которая была в раю до грехопадения! Вот оно, то состояние, когда человек, живущий по воле Божией, примиряет с собой даже диких зверей! Ведь сказано в Писании: "Праведник милует души скотов своих", и ещё: "Волк будет жить вместе с ягнёнком, и барс будет лежать вместе с козлёнком". То, что казалось невозможным в падшем мире, становилось явью рядом с человеком святой жизни. Но как часто бывает в этом мире, радость сменяется скорбью, а тихое счастье — испытанием. Однажды, когда лев, как обычно, сопровождал осла к реке, случилось несчастье. Проходил мимо караван купцов. Увидев осла без присмотра (лев на мгновение отвлёкся), они угнали его с собой. Когда лев вернулся к тому месту, где оставил осла, того уже не было. Зверь долго искал своего друга, рыскал по окрестностям, ревел, но всё было напрасно. Наконец, понурый и печальный, он вернулся в монастырь один. Братия решили, что лев съел осла — такова, мол, природа хищника, сколько ни корми, всё равно в лес смотрит. Старец Герасим, хотя и не верил в это сердцем, решил не спорить с братией. — Если ты съел осла, который был твоим другом, — сказал он льву строго, — то теперь должен исполнять его работу. И вот началось для льва время настоящего послушания. Каждый день он ходил к Иордану, таская на спине тяжёлые бурдюки с водой. Работа была тяжёлой, унизительной для царя зверей, но лев не роптал. Он нёс своё бремя смиренно, словно понимая, что это епитимья за мнимое преступление. Проходили недели. Братия привыкли видеть льва, сгибающегося под тяжестью воды. Некоторые жалели его, но никто не смел перечить решению старца. А лев день за днём исполнял своё послушание, и в глазах его светилась не злоба, но кроткое терпение. Но вот однажды, когда лев в очередной раз шёл к реке, он издалека увидел караван. Что-то в этих людях, в этих верблюдах показалось ему знакомым. Он подошёл ближе — и узнал! Вот он, его друг, тот самый осёл, которого он потерял! Осёл был навьючен поклажей и шёл в караване. Лев зарычал так грозно, что купцы в ужасе бросились врассыпную, оставив весь караван. Он не тронул людей, не причинил им вреда, но взял осла за повод и повёл его домой, в монастырь, а за ними послушно следовали верблюды с грузом. Когда старец Герасим увидел эту процессию — льва, торжественно ведущего осла, а за ними цепочку верблюдов, — он всё понял. Он обнял льва, попросил у него прощения за несправедливое обвинение, а купцам, которые вскоре явились, устыжённые, вернул и товар, и верблюдов, приняв лишь малую часть в дар монастырю. С того дня лев стал ещё более любим в обители. Братия видели в нём не просто зверя, но образ верности, терпения и незлобия. Некоторые даже говорили: "Вот животное, а каким христианским добродетелям нас учит!" Шли годы. Старец Герасим приближался к концу своего земного пути. Тело его, изнурённое постом и трудами, слабело. Братия видели, что праведник готовится к переходу в вечность. Он благословлял их, давал последние наставления, но не печалился о своей близкой кончине — напротив, лицо его светилось радостью предстоящей встречи с Господом. Лев чувствовал это. Звери часто бывают чутки к приближению смерти. Он не отходил от старца, лежал у его постели, смотрел на него с невыразимой тоской. Когда Герасим преставился ко Господу, когда душа его, чистая и светлая, отлетела к престолу Божию, лев словно окаменел. Он не ел, не пил, только лежал, положив морду на могилу своего благодетеля. Братия пытались его накормить, отвести от могилы, но зверь не двигался. Он тосковал так, как может тосковать только истинно любящее сердце. И через несколько дней, так и не притронувшись ни к пище, ни к воде, лев умер на могиле старца Герасима. Братия похоронили его рядом с преподобным. В этой простой истории — история верности, которая сильнее смерти. История о том, что любовь живёт не только в сердцах человеческих, но дана, пусть и в меньшей мере, всей твари Божией. История о том, что святость человека примиряет его не только с Богом, но и со всем творением, возвращает ту гармонию, которая была утрачена в грехопадении. И разве это не поразительно? Зверь, созданный для того, чтобы внушать страх, становится образом верности и любви. А человек, отрёкшийся от мира, становится другом для всех — и для людей, и для животных, потому что в нём живёт Христос, Который есть любовь. Так передавалась эта история из поколения в поколение. Паломники, приходившие к Иордану, слушали её от монахов, дивились и уходили, неся в сердцах простую истину: милосердие не знает границ, любовь не умирает, и даже самое дикое сердце может быть укрощено добротой. ________________________________________ Источник: Житие преподобного Герасима Иорданского, "Луг Духовный" блаженного Иоанна Мосха Ссылка: https://azbyka.ru/days/sv-gerasim-iordanskij День памяти: 4 (17) марта

Как святой Илья Муромец женщину спас

Как святой Илья Муромец женщину спас

По Святой Лавре шла экскурсия паломников, прибывших из разных мест. На подходе к Ближним Антониевым пещерам одна женщина пожилого возраста, попросила проводника: «Подведите меня пожалуйста к мощам Ильи Муромца». «Хорошо», - обещала гид. Группа зашла в пещеры. Женщина снова с волнением обратилась к сопровождающей: «Где мощи Ильи Муромца?» Ее успокоили: «Я вам покажу. Они в конце маршрута». Люди продвигались по пещерам, прикладывались к мощам, молились. Пенсионерка опять умоляюще обернулась к проводнику: «Вы не забыли, что мне нужно к мощам Ильи Муромца?» Гид успокоила: «Конечно, я помню». Когда группа, наконец, подошла к раке преподобного, женщина упала на колени перед мощами, начала очень сильно плакать и громко всхлипывать, не в состоянии сдержать своих чувств. Вокруг нее собралось много людей с сочувствием глядящих на распростершуюся у мощей пенсионерку. Она рыдала навзрыд и не могла остановиться. Припадала к раке с мощами и целовала ее. Увидев, что ее окружили паломники, она смутилась и сквозь рыдания проговорила: «Люди добрые, я плачу не с горя, а с радости. Я приехала поблагодарить этого великого угодника». И поведала, что с ней произошло. Эта раба Божия была больна редкой и неизлечимой болезнью – сибирской язвой, которая достигла той фазы, когда ткани тела уже начали отделяться от костей. Она днями лежала в своей комнате, не вставая с постели, очень страдала от боли и уже ожидала смерти. Однажды она задремала и увидела странное видение – полусон-полуявь. Приходит к ней богатырь в древнерусских одеждах, в шлеме и кольчуге. Болящая изумленно наблюдала за ним, поскольку никогда таких людей не видела. А богатырь тем временем берет косу, идет вокруг нее по полю и косит траву, из которой выползают змеи, убегают в разные стороны и исчезают. Богатырь, ласково посмотрев на страдалицу, говорит: «Больше ты болеть не будешь. Господь благоволил тебя исцелить. Ты наследница по крови нашего рода. Я Илья Муромец. Мои мощи лежат в Ближних пещерах Киево-Печерской Лавры». На тот момент болящая была человеком невоцерковленным и с недоумением внимала словам диковинного гостя. Она не могла знать, что молитвами святого сподобилась тонкого видения, хотя различала, что это не обычный сон. «Я слушала и не понимала, о чем он говорит, - рассказывала женщина людям, столпившимся послушать ее в пещере возле раки чудотворца. - Дальше Илья Муромец сказал мне: "В нашем роду по мужской линии до трех лет никто ногами не ходил". И я вспомнила, что действительно ни мой дед, ни мой отец до трехлетнего возраста не ходили ногами. И все в нашем роду были очень крупного телосложения». Надо сказать, что и сама паломница была весьма крупная, ширококостная, высокая, но не толстая. Сколько она помнила, их род жил в Донецкой области. Видение закончилось, и женщина открыла глаза. И сразу почувствовала, что нет той жуткой боли, от которой она столько страдала и мучилась. С радостью и волнением она прислушивалась к новым ощущениям в теле. Ей вдруг захотелось включить телевизор, который стоял у нее в комнате. Она протянула руку к пульту, нажала клавишу и потрясенная замерла. По телевизору в этот момент шла передача о Киево-Печерской Лавре и как раз рассказывали об Илье Муромце. Женщина была невозможно изумлена таким совпадением. Она все яснее ощущала, что у нее ничего не болит, начала двигать руками и ногами. «Я встала на ноги и поняла, что могу идти. И только тут осознала, что со мной произошло чудо, о котором сказал святой богатырь в видении - делилась исцеленная. - Слезы неудержимо заливали лицо, сердце выскакивало из груди. Невозможно описать мои чувства. И тогда я дала обет: как только смогу собрать нужную сумму от пенсии, обязательно приеду в Киев, приду в Киево-Печерскую Лавру и поблагодарю Илью Муромца за исцеление. И вот я приехала к этому великому святому. К былинному русскому богатырю. К своему предку». Когда женщина окончила рассказ, плакали все в пещерах. Эта чудесная история, случившаяся в наши дни, никого не оставила равнодушным. Жительница Донбасса не назвала своего имени. А все вокруг были настолько ошеломлены услышанным, что не спохватились спросить об этом исцеленную. Господь положил ей на сердце поведать случившееся во свидетельство милости Божией и заступничества Своего угодника.

Проси Сына моего.

Проси Сына моего.

Вспоминаю случай из своего далёкого детства. Случай, перевернувший всю мою жизнь. Мы были деревенскими, и, когда начался голод, мать не стала ждать, пока все её дети погибнут, а снарядила нас, старшеньких, в город. – Идите, детки, идите, может, и прокормитесь. Что подадут, что попросите. А тут – совсем худо. – Мам, а ночевать-то где? – спросил я. – В подвалах ищите, в конюшнях, а лучше – к Храму Божьему держитесь поближе. Прощание было коротким. Старый армяк на мне, сестрёнке мать дала свой платок. И пошли. Мне в ту пору исполнилось двенадцать, а Маше – семь лет. Город ошеломил нас: крики, суета, всюду движение. Но стоило свернуть с главной улицы, и становилось тихо, как в деревне. Я не боялся, а сестрёнка пугалась, все норовила спрятаться мне в бок, пищала: «Саш, а мож, вернёмся? Мамка дома…» Мамка-то дома, да только не ждёт. С ней четверо остались. Я внимательно оглядывал подворотни. Подвалы закрыты, конюшни и подавно. Тогда я поднял голову и стал смотреть вверх. Немного погодя увидел, как заблестели верхушки куполов. Туда и потянулись. Городской храм – не чета деревенскому. Высокие ступени, белокаменный. Я заробел. Как подойти, как просить? Поодаль, ближе к воротам, стояли нищие: все больше калеки, старички и старушки. Но я не смел стать рядом, мне что-то мешало, внезапно стало душно и тяжело. Из открытых дверей поодиночке выходили люди. День был будничный, обедня, по всему, давно кончилась. Я вошёл, покружил, посмотрел на горящие свечи, полюбовался резными воротами алтаря. Тихо, спокойно. Но что же делать? – мучил вопрос. Вышел из храма. Сестрёнка ждала на ступеньках. Она хотела есть, но молчала, надеялась на меня. Мимо прошла хорошо одетая женщина. Я проводил её взглядом – и вдруг бросился к ней, горячо умоляя: «Матушка, матушка, возьмите меня в работники, я всё умею! Я – деревенский, сильный. Воду носить, дрова колоть, и за лошадьми…» Но женщина заторопилась прочь, оглядываясь на меня чуть ли не в ужасе. Однако я не огорчился, наоборот, обрадовался, потому что, как мне казалось, нашёл решение. Наниматься в работники – это привычно: мать всегда посылала нас по деревне, людям помогать. Нас и накормят, и, бывало, заплатят. Только тут меня никто не знал. Я кидался к одному, к другому – все спешили мимо, оглядываясь подозрительно, с опаской. Время шло. Сестрёнка жалась в платок. Нищие познакомились с нами, стали её учить: «Ты ручку-то протяни, протяни, не бойся». Она вытянула руку. Пальцы посинели от страха и напряжения. Глаза с мольбой смотрели на меня: «Саш!» Мне стало не по себе… Сырая осень загнала солнце за тучи, потянуло ветром. Ни еды, ни ночлега. Ей что-то подали, мелкую монету, и я тут же спрятал её глубже в карман, чтоб не потерять. К вечеру мы совсем отчаялись. Нищие разбрелись кто куда, храм закрыли. Оказавшись за оградой, я почувствовал, что надеяться не на что, взял сестру за руку и пошёл. Купить что-либо на монетку оказалось невозможно: слишком мелкая. Остановился и огляделся вокруг. Окна светились тёплым сиянием огоньков. Столько еды, тепла! Ладошка сестры окоченела от холода. Мы забились в какой-то угол между домами, где ветер не так донимал, я натаскал соломы, разбросанной по переулкам, обнял её покрепче. Зажмурился, а перед глазами – дом. Дрова ещё оставались, и мать топила, и даже когда голодно, всегда находилось место между младшими братьями и сёстрами, чтобы согреться и уснуть. Вернуться? Но её глаза… С ней четверо остались. Я самый старший, а значит, ел больше всех… Через три-четыре дня стало понятно, что нам не выжить, не прокормиться. Подавали так мало, что едва хватало на маленькую лепёшку, пару яблок. Сестра ослабла и уже не могла стоять, она сидела на ступеньках, склонив голову на плечо, и всё время молчала. Ночевали мы за храмом, в кустах, прижавшись к стене: берегли силы. …Той ночью поднялся ветер и выгнал нас из убежища. Взяв сестру на руки, я перенёс её ближе к дверям: здесь было тихо. И задремал. Внезапно дверь храма распахнулась, и из неё вышла Женщина. Я даже не понял, почему проснулся. Просто открыл глаза и увидел Её: невысокого роста, одета в глухое монашеское одеяние, на голове плат. Подойдя к нам, склонилась и глянула мне в лицо. Я похолодел. Вдруг Она открыла уста и тихо сказала: «Что ж ты не молишься? Проси Сына Моего!» Затем повернулась и скрылась внутри. Церковь открыта! – осенило меня. В один миг я очутился у двери. Та была заперта, и большой замок висел так, как сторож оставил его. Я долго дрожал, пытаясь унять страх, и жался ближе к сестре. Пока вдруг слова не ожили в моей памяти: «Что ж ты не молишься? Проси Сына Моего…» Какого Сына?! Едва я дождался утра. Церковный сторож не спеша открывал дверь, а я стоял рядом, подпрыгивая от нетерпения. Вошёл, рысцой обежал храм, заглянул в каждый угол: Женщины не было. И вот, в тот момент, когда я стоял, озадаченный, на меня с большой, во весь рост иконы глянула Богородица. Столько раз я смотрел на этот чистый Лик, но лишь сегодня увидел глаза. Это были те же глаза, и выражение то же! Долго я вглядывался. И чем больше смотрел, тем отчётливее стучало сердце: Она! Её Лик! Мой детский разум не мог понять: как, почему. Я просто смотрел и видел ту же мягкую линию губ, ту же ласку, когда Она сказала: «Проси Сына Моего!» Огляделся, поискал глазами священника. Рассказать? И смутился: да кто ж мне поверит? И тогда я повернулся к Сыну. Молиться я не умел. Когда жив был отец, он всегда серьёзно, неторопливо читал перед едой «Отче наш», и мы все негромко повторяли. Но отец умер, и в доме не молились. Я зашёл за колонну, сосредоточился. «Отче наш, Иже еси на небесех, – начал тихонько, – да святится имя Твое…» Молитва лилась легко, схваченная раз и навсегда прочной детской памятью, но что означали эти слова – я не понимал. Закончил, перевёл дух, и вдруг просто поднял голову, глянул Ему в лицо – и горячо, горячо зашептал. Я рассказал Ему всё: и про голод, и про мамку, и про то, что она не виновата, ведь нас шестеро в семье, а отца давно нет, и лошадь продали, потому что некому пахать. И про сестру, которая там, за дверью, милостыню просит, только не дают, а если и дают, то так мало… Чего только я не наговорил в тот первый раз! Он слушал меня, глядя спокойными, глубокими глазами. А я весь вспотел, несколько раз утирал набегающие слезы, но плакать не хотел, а просто говорил и говорил. И когда закончил, опустился неловко на колени и прижался лбом к холодной стене. Растревоженная душа моя болела, но в неё уже вселилось что-то новое, неизведанное ранее: покой, чувство защищённости. Я не ожидал, что сию минуту в моей жизни что-то изменится, просто не думал об этом, но успокоился, потому что попросил… Времени прошло немало. Когда вернулся к сестре, она стояла, плотно зажав конец платка в кулаке. Так я научил: подадут что – прячь в платок и держи крепко, пока мне не отдашь. Маленькая, ещё потеряет… Она раскрыла ладонь, и я глазам своим не поверил: на тёмной ткани сияла чистая серебряная монета! У меня едва ноги не подкосились. Голод, только что пережитое волнение сделали меня слабым, и я упал на ступени. Отдышался, унял дрожь. Потом резко поднялся и побежал в лавку. Лавочник подал мне белую булку и целую горсть мелкой монеты: сдачу. Сестре я купил леденец. А потом всё потекло. Люди привыкли ко мне и звали помочь по хозяйству, давали маленькие поручения. Сестрёнка просила, а я – целый день то туда, то сюда. Ощущение было такое, будто Кто-то сильный вмешался в нашу судьбу. Ничего не выдумываю, я это видел! Едва начиналось утро, и открывали храм, я входил, прятался за колонны и молился. Я не просил – умолял! Благодарил, рассказывал, сколько заработал, и что нас уже несколько раз звали ночевать добрые люди, и многое другое. Изливал свою радость – и убегал. Уже глубокой осенью знакомая барыня взяла меня в услужение, в свой дом. А Марию в приют устроила. Ей там платьишко дали, шубейку тёплую. А я и вовсе в новом ходил. Хозяйка приказала меня и одеть, и обуть. «Я когда увидела, Саша, как ты молишься, – сказала она мне много времени спустя, – то сразу поняла: такой человек ни обманывать, ни воровать не станет». Так и жил у неё. Старался, как мог, с утра до вечера то по поручениям, то по дому. Мы, деревенские, к работе привычные. Даже не уставал. А когда настала весна, отпросился у барыни на три дня и поехал домой. Нашёл на рынке мужиков из наших мест, заплатил. Погрузил на телегу мешок картошки, муки. Когда добрался, оказалось, мать похоронила двух младшеньких, сестрёнку и брата. Она долго меня обнимала, просила прощения. «Мам, ну, ты что…» – отнекивался я басом. А когда все уснули, рассказал ей про ту Женщину из храма. Она опять заплакала, потом встала на лавку, взяла из красного угла икону Божьей Матери и нежно поцеловала. Елена Черкашина

Показано 1-9 из 35 рассказов (страница 1 из 4)