Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Клюквенники

Ограбили церковь. Древние иконы унесли, старинный бронзовый подсвечник, позолоченную церковную утварь из алтаря... Даже всю мелочь из кружки для пожертвований прихватить не забыли. Но вот что странно. Дело глубокой ночью было. А свидетелей оказалось столько, что уже через час настоятель протоиерей Стефан узнал имена всех троих преступников. Узнал — и в ужас пришёл. Все они были... друзьями его далёкого детства! Мишка «Сухой». Бесшабашный, никогда ничего не боявшийся в жизни. Тогда — вихрастый мальчишка, а теперь — высокий, с покатистыми плечами мужчина. Его и прозвали так потому, что он, как говорится, всегда сухим из воды выходил! Раз десять участвовал в кражах и ограблениях и, словно чудом, избегал тюремного срока. Алик-Колесо. Не только потому, что маленький, круглый. Но главное — что автомобилист, каких мало. С закрытыми глазами любую машину на предельной скорости везде проведёт! И ещё — Серёга-Поганка. С малых лет худющий, бледный, сразу видно — болезненный. Поэтому так его не из-за сходства с ядовитым грибом прозвали, а скорее из жалости. Кстати, в последнее время из этих троих он радовал отца Стефана больше всех. Михаила приходилось то и дело предупреждать, что добром его тёмные дела не кончатся. Сколько верёвочке ни виться, а конец — виден! Олега, который пристрастился к спиртному, просить бросить пить и уж во всяком случае не садиться за руль пьяным — пожалеть, если не себя, то хотя бы прохожих! А Сергей... Этот два-три месяца как стал приходить в храм. Не на все пока службы. И не полностью их отстаивал. Но с полчаса постоит-постоит и уйдёт... Отец Стефан думал, что болезнь его к Богу привела — в крепком здоровье да полном довольстве о Нём редко кто помнит. А он, оказывается, вон зачем появлялся — высмотреть, где что лежит... Ему-то первому и позвонил отец Стефан, узнав о случившемся. Однако трубку взяла жена. — Он не может подойти! — сказала она. — Да я понимаю, — с горечью усмехнулся отец Стефан. — И всё же скажите, чтобы он подошёл. Это в его же интересах... — В его интересах, — перебила священника женщина, — чтобы скорая помощь живым довезла его до больницы! — А что случилось? — Врачи сказали — сердце. Инфаркт. — Та-ак, — протянул отец Стефан. — Вот оно — уже началось! С этим, кажется, я не успел... И с несвойственной ему торопливостью набрал номер Михаила. Тот ответил ему сразу. Не стал даже отпираться. А как всегда нагло заявил: — Ха, это ты? Надо же, как всё у тебя схвачено! И с нескрываемой наглостью стал говорить, что всё ими сделано так шито-крыто, что никому ничего не удастся доказать! И вообще всё это уже далеко-далеко от города. Потому что на машине со скоростью самолёта увозится в Москву, которая как огромный кит может проглотить сколько угодно рыбы! — Миша! — остановил его отец Стефан. — Я ведь совсем не потому звоню. Иконы с Потиром мы и новые купить можем. Да и эти к нам всё равно вернутся. От тех же антикваров или милицией. За вас, дурней, страшно! — Это ещё почему? — не понял Михаил. — Да потому что вы — клюквенники! — Кто?! — переспросил Михаил. И отец Стефан объяснил: — Так ещё в царские времена называли людей, которые совершали кражи в храмах. Грех этот столь велик, что страшно даже представить, какое наказание ждёт святотатцев за это. И наши предки, зная это, убивали при поимке таких прямо на крыльце храма. А так как свежая кровь очень похожа на сок клюквы, то и прозвали их в нашем, метком на словцо, народе — «клюквенниками». Я, разумеется, нисколько не одобряю этого, ибо убийство даже из чувства праведного гнева — всё равно убийство. Не смягчает этого даже то, что в этом случае оно даже больше сделано из милосердия! Чтобы такой насильственной смертью хоть немного смягчить их посмертную участь. Возмездие Господне! — Врёшь ты всё! — возмутился Михаил. — Это ещё почему? — опешил священник. — А потому что ты по телевизору говорил — я сам слышал! — что Господь любит людей! — Я и теперь это скажу. Больше того, добавлю, что Он — это сама Любовь! — Тогда откуда же у Него такая жестокость? — У Него?! — изумился священник. — У нас! Бог любил, любит и будет любить людей. Это мы сами себя не любим. Больше того — ненавидим! Осуждая друг друга, завидуя, воруя, мстя, развязывая войны... И сами же потом обрекая себя на болезни и тяжкие скорби! Ведь не Господь наказывает нас, а мы — сами себя за содеянное зло! Тем более за такое, что вы удумали сделать... Честно тебе скажу — очень много было случаев, что таких святотатцев ждала за это немедленная, причём самая жуткая смерть! — Да ладно меня пугать! Ты же ведь знаешь, что я не боюсь ничего на свете! — вызывающе напомнил священнику вор и бросил трубку. Оставался один Олег... Мобильный телефон его был отключён. А к домашнему не подходили так долго, что отец Стефан уже решил дать отбой. Но тут вдруг раздался плачущий женский голос. — Ну что вам ещё от меня нужно? — Простите, — невольно холодея от предчувствия ещё одной беды, сказал священник. — Это отец Стефан! — А-а... — узнал женский голос — ведь когда-то жена Олега была тоже подругой детства! — А я думала, опять из милиции! — Как это из милиции? — ахнул отец Стефан. Он ничего не мог понять. Ведь была ночь, и им пока ещё ничего не было сообщено в милицию. Женский голос зашёлся в рыданиях. Кое-как отец Стефан смог понять, что из милиции жене Михаила только-только сообщили, что её муж погиб в автокатастрофе. Точнее, сгорел в ней заживо. Каким-то чудом целыми и невредимыми остались только лежавшие в багажнике иконы и церковные предметы. Отец Стефан перекрестился, не зная, как и поминать-то теперь погибшего нераскаянным после столь страшного преступления друга детства. И тут позвонил Михаил. — Степа, — каким-то чужим, разом изменившимся голосом сказал он. — Серёга-Поганка умер. Я только узнал это от его жены. Звоню теперь Алику, а тот почему-то молчит. — А он и не скажет тебе больше никогда ни единого слова! — грустно вздохнул отец Стефан. — Это ещё почему? — Я же ведь тебе говорил! — напомнил священник. И рассказал всё, что произошло с их другом детства по дороге в Москву. Не умолчав и о том, что всё ворованное, к счастью, цело. И Михаилу, благодаря этому, грозит не столь большой срок. Здесь — на земле. А там, навечно — это уже не от судебных властей зависит... В трубке надолго воцарилось молчание. И, наконец, Михаил совсем неузнаваемым голосом сказал: — Степа, или как там теперь тебя — отец Степан? — Отец Стефан! — поправил священник. — Всё равно — будь другом... Сдай меня! Позвони в милицию, — умоляюще попросил неустрашимый Михаил. — Пусть они приедут за мной! Потому что сам я, чувствую, живым к ним не дойду! И — неужели всё это правда? — Что правда? — Ну то, что ты только сказал — про Вечность? — Ещё как, Миша! Ещё как... — И что же мне теперь делать? Неужели теперь для меня это всё — конец? — Ну почему? К счастью, Бог сделал всё так, что любой конец для уверовавшего и искренне раскаявшегося человека может стать началом. Если, конечно, он сам пожелает этого! — После всего такого что разве лишь мёртвого не убедит? Желаю! Желаю!!! — закричал Михаил. — Тогда так, — решил отец Стефан. — Милицию мы вызовем из твоей квартиры. А до этого я сейчас не медля приеду, и в таинстве исповеди ты покаешься Богу в том, что наделал! И, облегчённо вздохнув — хоть этому удалось помочь, — добавил: — Это — единственное, что я могу для тебя сделать... Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

1 просмотров • 1 неделю назад

Вразумление через скорби

9:33

О двух грешницах

В одно время, в одной больнице, в одной палате, с одинаковым диагнозом, в одинаковом состоянии безнадёжности оказались две женщины. Сестра милосердия, кроме обычной заботы о таких больных, аккуратно предложила разговор о вере. Выяснилось, что обе крещены, но о вере практически ничего не знают, путают понятия веры с суеверием и оккультизмом — всё вперемешку. На вопрос о грехах отвечают: «Когда нам было грешить?! Всю жизнь как белка в колесе!» На вопрос, знают ли они заповеди Христовы, отвечают: «Не убей, не укради…» Немного подумав, одна из женщин добавила: «Не прелюбодействуй». Дальше сестра предложила проверить, а не нарушали ли они в жизни хотя бы эти ветхозаветные заповеди, поскольку евангельских названо не было. Выяснилось, что обе сделали по нескольку абортов, а значит, убивали собственных детей. В ответ послышалось возмущение: «А куда их было рожать-то? Денег не хватало, квартира махонькая, муж выпивал!..» Сестра стала терпеливо объяснять дальше, что внутриутробный ребёнок, несмотря на неполную развитость телесных форм, — это уже человек, наделённый бессмертной душой, и если бы мать дала ему родиться, то никогда бы уже не отказалась от своего дитя точно так же, как никогда бы не позволила убить (и даже обижать) своих уже рождённых детей. Чем же тогда хуже своих братьев и сестёр тот убитый, или в чём он виноват перед своей мамой, что она предала его на смерть? Затем было рассказано, как врач, исполняющий в этом случае роль палача, расчленяет, точнее, разрывает на части тело младенца, что ребёнок испытывает настоящую боль и льётся настоящая кровь, потому что работает в нём настоящее сердце… Рассказать о грехе так, чтобы грешник сокрушился, глубоко пожалел о содеянном и раскаялся, может далеко не каждый. Такая способность — это Божий дар, который даётся за глубокое покаяние в собственных грехах, при искренней борьбе со страстями, за непрестанное самоукорение и молитву, при сострадании к ближним и при необходимости вести подобные беседы с людьми. После услышанного первая женщина прослезилась, сказав: «Если это всё так, то как же я виновата перед собственными детьми! Ах, если бы я знала это всё раньше! Никогда бы такого не сделала. Если бы родила, то всё равно ведь вырастила бы. А сейчас бы уже радовалась, глядя на них. Теперь завидую большим семьям. Ах, бедные мои детки. Что я наделала, окаянная!» Реакция второй была иной: «Я же не видела их, поэтому и убиваться тут не из-за чего. Вот если бы родить да увидеть, да покормить грудью, тогда бы, действительно, стало жалко. Больше жалеешь тогда, когда уже привыкнешь к ребёнку». Первая вдруг спросила: «А за грехи наказывает Бог?» Сестра ответила, что грех — это жало смерти, и убивает он и тело, и душу: тело поражается болезнями и смертью, а душа и здесь, на земле, мучается от собственных страстей, и после смерти тела окажется в аду, где страдания в тысячу раз сильнее и будут продолжаться вечно. Вторая женщина резко парировала: «Что мне “там”? Я сейчас страдаю и не хочу умирать! А может, Бог вылечит меня?» Сестра кротко ответила, что чудеса исцелений теперь случаются крайне редко и не надо обманывать себя пустыми надеждами, но вот душу можно успеть исцелить покаянием, то есть признанием, раскаянием и исповеданием своих грехов, тем самым подготовиться к Суду Божиему и избежать вечных адских мук. Первая с горечью сказала: «Так я и грехов-то своих не знаю, и на исповеди никогда не была, а сейчас уже и пойти в храм не смогу. Наверное, уже всё бесполезно». Вторая резко добавила: «Вот ещё, буду я ворошить прошлое! Что было, то было! Я уже всё позабыла! Тем более кому-то рассказывать о себе — не хочу!» Сестра, с надеждой и состраданием, продолжая убеждать обеих, сказала, что может помочь приготовиться к исповеди и батюшку пригласит прямо в палату, лишь бы было желание. Первая женщина опять прослезилась и выразила свою готовность трудиться из последних сил, а вторая категорически отказалась. Состояние здоровья больных быстро ухудшалось. Обеим ставили морфий. Вторая, после укола, становилась активнее, давала какие-то указания навещавшим её родственникам, интересовалась делами на огороде, ремонтом квартиры, расспрашивала о соседях, потом засыпала. Через некоторое время, проснувшись от боли, начинала стонать и роптать на медсестру, что так долго не идёт ставить укол. Первая женщина, в промежутке между уколами, находила в себе силы заниматься с сестрой милосердия подготовкой к исповеди, открывая всё больше и больше своих грехов, всё больше и больше ужасаясь оттого, что неправильно провела жизнь. После трёх дней общения она спросила: «Неужели Бог может меня простить? Ведь столько грехов!» Теперь сестра рассказывала о рождении Господа Иисуса Христа от Пречистой Девы Марии, о Его добровольной искупительной Жертве, крестной смерти, схождении в ад и славном Воскресении, о прощении грехов всем кающимся и верующим в Иисуса Христа — Сына Божиего, взявшего грехи всех людей на Себя и омывшего их Своею Честною Кровью. Постепенно в душе женщины рождалась надежда. Как только действие укола ослабевало и вновь усиливалась боль, она начинала укорять себя в ранее совершённых грехах, искренне сокрушаясь о содеянном, и повторяла одну единственную молитву, которая ей легко запомнилась: «Что заслужила, то и получаю. Только прости мне, Господи, мои беззакония». Эти простые слова точно выражали её новое внутреннее состояние. На пятый день после начала разговоров о вере пришёл священник. Действие очередного укола уже заканчивалось, поэтому первая женщина, превозмогая самоукорением боль, улыбнулась и поздоровалась, а вторая стонала, отвернувшись к стенке, то ли не желая, то ли не имея сил приветствовать нового гостя. Батюшка принял исповедь, соборовал и причастил новую христианку. Сестра милосердия, помогавшая при совершении Таинств, тихо плакала, точнее, из глаз её спокойно текли слёзы от переполнявшей сердце благодарности Богу за такую Его великую милость к нам — кающимся грешникам. Во время соборования заходила медсестра и поставила укол второй больной, а первой, чтобы не отвлекать (да и вела она себя спокойно), делать укол не стала. Попрощавшись с батюшкой и искренне поблагодарив его за оказанное внимание, христианка вскоре уснула без всякого обезболивающего и проспала до самого вечера. Приняв чуточку пищи и немного попив, опять уснула до утра шестого дня (если считать от начала занятий). Шестой день провела без уколов, боль была терпимой и преодолевалась самоукорением и той самой простенькой молитвой, непрестанно повторяемой. По временам снова одолевал сон, есть ничего не хотелось. Наутро седьмого дня душа тихо и спокойно отошла ко Господу. Стоит отметить, что когда священник выходил из палаты, то вторая больная сиплым голосом, похожим на лай, спросила: «А вы сами-то Бога видели?» На что батюшка спокойно ответил: «Бога никто никогда не видел. Для этого и дана человеку вера». Попрощавшись со всеми, удалился. Весь пятый и шестой день вторая больная продолжала стонать от нестерпимой боли и требовать уколы. Умерла она также утром седьмого дня.

1 просмотров • 1 месяц назад

Врачебные истории

врачебные истории покаяние (изменение)

8:21

Вернись, сынок

Вы когда-нибудь видели, как старый человек бежит? Не торопится. Не спешит. Именно бежит — задыхаясь, спотыкаясь, не останавливаясь. Это странное зрелище. Почти невозможное. Старики не бегают. У них болят ноги, кружится голова, не хватает дыхания. Они ходят медленно, опираясь на посох, останавливаясь на каждом подъёме. Но однажды один старик побежал. Ему было за девяносто. Он еле ходил. Ученики носили его в церковь на руках. И всё равно — побежал. В горы. За разбойником. За своим потерянным учеником. Это история апостола Иоанна Богослова. И она — об одной из самых странных и пронзительных вещей, которые только существуют на свете. О любви, которая не сдаётся. ________________________________________ Эфес. Конец первого века. Апостол Иоанн — последний из двенадцати. Все остальные уже приняли мученическую смерть. Он один дожил до глубокой старости — тот самый, которого Христос особенно любил, который стоял у Креста, который взял к себе в дом Богородицу. Теперь он немощен. Ученики буквально носят его на руках в храм. Когда он уже не может говорить долгих проповедей, он повторяет одно и то же короткое наставление — снова и снова, каждый раз одними и теми же словами: — Дети, любите друг друга. Однажды ученики не выдержали: — Авва, почему ты всегда говоришь одно и то же? Старец ответил просто: — Потому что это самая необходимая заповедь. Если исполнить только её одну — этого достаточно. Вот каким он был. Вот о чём думал в последние годы жизни. И именно этот человек однажды узнал кое-что, от чего сердце его сжалось. ________________________________________ К нему пришёл епископ и рассказал об одном юноше. Иоанн сам когда-то передал его на попечение этого епископа — молодого, способного, с горящими глазами. Просил заботиться о нём, наставлять, беречь. И уехал. А юноша — сорвался. Как это случилось — никто точно не знает. Может быть, плохие компании. Может быть, слабость в момент искушения. Может быть, отчаяние после какого-то падения, из которого он не нашёл выхода. Бывает так: человек согрешил, устыдился, побоялся прийти с покаянием — и пошёл дальше вниз. Один грех потянул другой. Потом третий. В конце концов юноша ушёл в горы. Стал разбойником. Потом — атаманом шайки. Епископ говорил об этом с болью и смущением. Он чувствовал свою вину. Он не уследил. Не удержал. Апостол слушал молча. А потом встал. ________________________________________ — Где он? Епископ растерялся: — В горах. Там его шайка. Туда опасно идти, апостол. Там разбойники. Там... — Где он? Старец не спорил. Он просто повторил вопрос. Тихо и твёрдо. В тот же день он велел оседлать коня. Прямо из церкви, как был — в своей простой одежде, без охраны, без оружия — отправился в горы. Ученики пытались остановить его. Куда? Зачем? Это безумие. Там разбойники. Тебя убьют. Он не слушал. ________________________________________ На подступах к горе его схватили разбойничьи дозорные. Старик не сопротивлялся. Не просил отпустить. Только сказал: — Отведите меня к вашему старейшине. Я пришёл повидаться с ним. Те переглянулись. Странный старик. Без оружия. Без денег. Сам просится к главарю. Ладно — отвели. Главарь стоял вооружённый, готовый ко всему. Но когда увидел идущего к нему Иоанна — что-то произошло внутри. Что-то такое, от чего стало невыносимо. Он повернулся и побежал. ________________________________________ И тогда побежал старик. Девяностолетний апостол, которого носили на руках, бросился следом. Задыхаясь. Спотыкаясь на горных камнях. Не останавливаясь. И кричал: — Сынок! Зачем ты бежишь от меня? Я старый и безоружный! Остановись, не бойся! Есть у тебя надежда на спасение! Я сам отвечу за тебя перед Христом! Я возьму твои грехи на себя — только подожди меня, только не уходи! Разбойник слышал эти слова. И что-то в нём — сломалось. Не страх. Не расчёт. Что-то другое. То, что бывает, когда человек вдруг понимает, что его всё ещё любят. Что за ним бегут. Что о нём плачут. Что он не потерян окончательно — даже сейчас, даже после всего. Он остановился. Бросил оружие. Обернулся. И упал к ногам старика — дрожа всем телом и горько плача. Правую руку прятал за спину — она была в крови. ________________________________________ Иоанн обнял его. Не отчитывал. Не перечислял грехи. Не говорил: ты видишь, что натворил? Просто обнял — как отец, который нашёл потерявшегося сына. Они вместе спустились с горы. Апостол сам привёл его в церковь. Сам разделил с ним труды покаяния. Не оставлял рядом, пока тот полностью не примирился с Богом и с общиной. Не успокоился, пока не довёл до конца. ________________________________________ Потом об этой истории рассказывали как о примере для всех. Климент Александрийский, записавший её, добавил простые слова: пусть никто из нас, впав во многие грехи, не отчаивается в своём спасении. Потому что Господь хочет всех нас спасти. Но мне кажется, в этой истории есть ещё кое-что — помимо темы покаяния. Есть образ любви, которая не считается с возрастом и расстоянием. Которая не говорит: ну что ж, сам виноват. Которая не ждёт, пока грешник сам придёт с повинной. Которая встаёт, садится на коня и едет в горы. Которая бежит вслед за убегающим и кричит ему в спину: я здесь! Я не отступлюсь! Ты не потерян! Апостол, который учил только одному — любите друг друга — показал это не словами. Он показал это ногами. На горной тропе. Задыхаясь от бега. ________________________________________ Источник: Житие апостола и евангелиста Иоанна Богослова (по Клименту Александрийскому) Ссылка: https://azbyka.ru/days/sv-ioann-bogoslov

1 просмотров • 3 месяца назад

Выдающиеся люди

внутренняя сила вразумление покаяние (изменение) последний грешник смирение

11:45

Клятва в гробнице

Бывало ли с тобой такое — когда ты ещё не успел совершить что-то непоправимое, но уже стоял на самом краю? Когда один шаг отделял тебя от пропасти, и ты это понимал, но всё равно делал этот шаг? Что останавливает человека в такие мгновения? Не всегда — собственная воля. Не всегда — страх. Иногда Господь посылает остановку совсем с той стороны, откуда её не ждёт никто. ________________________________________ Авва Иоанн Мосх и его ученик Софроний немало исходили в своих странствиях. В конце шестого — начале седьмого века они путешествовали по обителям Палестины, Сирии, Египта, Синая — везде, где жили подвижники, где теплилась живая монашеская жизнь. Они шли туда, где были живые свидетели — те, кто сам видел, слышал, пережил. «Луг Духовный» — не умозрительные рассуждения за письменным столом, а собрание подлинных историй, записанных из уст очевидцев. Каждая страница этой книги пахнет дорогой, пылью и живой человеческой болью. Эту историю авва Иоанн услышал в одном из монастырей Палестины. Рассказал её сам участник событий — уже пострижённый монах, немолодой человек с лицом, на котором годы покаяния оставили глубокий след: не скорбь, но ту особую тихость, которая бывает у людей, прошедших сквозь огонь и узнавших, что огонь этот — очищающий. — Я был другим человеком, — начал он. — Совсем другим. ________________________________________ В том городе жил некий человек из первых людей — богатый, уважаемый, из тех, кого знает весь город. И была у него дочь, девушка в самом цвете лет. Смерть пришла за ней внезапно — никто не ожидал, никто не готовился. Оплакали её, облачили в драгоценные одежды, по обычаю тех времён уложили рядом с нею немало ценного, проводили в гробницу за городом. А он жил поблизости. Знал об этой семье. Знал о похоронах. Знал, что девушка похоронена в богатых одеяниях. И вот, спустя два дня, когда ночь накрыла землю непроглядной тьмой, он вышел из дома. Пришёл к гробнице. Отодвинул камень. Вошёл. — Я не могу объяснить, что творилось в моей душе в ту ночь, — говорил он потом, много лет спустя, и голос его оставался ровным — той ровностью, которая даётся не забвением, а смиренным принятием своей собственной тёмной страницы. — Я был исполнен всяческого греха. Я не думал ни о Боге, ни о суде, ни о страхе. Во мне была только тьма — та, что сама себя не видит и не желает видеть. Таков бывает человек на самом дне падения. Не зверь — зверь хотя бы следует своей природе. Но существо, которое знает разницу между добром и злом — и выбирает зло осознанно, приглушив в себе всё, что могло бы воспрепятствовать. ________________________________________ И вот — когда он уже был в гробнице и сделал то, за чем пришёл, — она восстала. Мёртвая девушка открыла глаза. Встала перед ним. Пространство вокруг сгустилось, как воздух перед грозой, когда небо ещё ясно, но уже чувствуется в нём та неодолимая перемена, что не спрашивает у человека позволения. Он замер — не в силах ни бежать, ни двинуться с места, как бывает в страшном сне, когда тело отказывается подчиняться воле. И тихий голос наполнил гробницу. Не гром. Не грохот. Тихий голос — ровный, без гнева, без ужаса, без торжества над павшим. Только та непреходящая серьёзность того, кто уже находится по ту сторону времени и видит вещи в их настоящем свете. — Ты думаешь, Бог не видит? — сказала она. — Думаешь, сделанное во тьме остаётся во тьме? Он не мог говорить. — Выслушай меня, — произнесла она, — ибо Тот, Кто послал меня сюда, исполнен безмерного и неизречённого человеколюбия. Он всё претерпел ради нашего спасения. Он знался с мытарями. Он не погнушался блудницы. Он не отверг разбойника. Он был другом грешника. И принял крестную муку — ради нас всех. Он радостно примет в длани Свои и тебя, если ты покаешься и обратишься, ибо не хочет Он смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был. Слова падали в тишину гробницы — медленно, весомо, как капли воды, что точат камень не силой удара, но неотступностью. Каждое — с глубоким внутренним эхом. — Дай мне слово. Дай слово, что отступишься от своего позорного и гнусного ремесла. Что не вернёшься в дом свой. Что прямо отсюда пойдёшь в монастырь, постригёшься, покаешься в содеянном и будешь служить Христу. ________________________________________ Он плакал. Долго — потом он не мог точно сказать, как долго. Просил её снова и снова. Это были не слёзы страха — хотя страх был. Не слёзы от того, что его застигли за делом. Это были слёзы от того, что он увидел себя. По-настоящему увидел — может быть, впервые в жизни. Есть особый вид прозрения, которого человек обычно избегает всеми силами. Прозрение, в котором нет никакой возможности сказать себе «ну, в общем-то, я неплохой человек». Когда зеркало стоит прямо перед тобой, и в нём — ты весь, без прикрас, без оправданий, без смягчающих обстоятельств. Такое прозрение — невыносимо. И оно же — единственная точка, из которой начинается настоящее движение. Он дал слово. «Я сделаю не только что ты мне сказала, — поклялся он, — но уже сегодня не вернусь в дом свой и прямо отсюда пойду в монастырь.» Тогда она произнесла: — Одень меня, как я была одета. Он облачил её. И когда последняя складка одежды легла на место — она упала мёртвой. Так же тихо, как и восстала. ________________________________________ Он вышел из гробницы в ночь. Снаружи было то же небо, те же звёзды. Та же дорога. Тот же ветер. Но что-то изменилось — не снаружи, а там, внутри, где живёт то, что нельзя ни показать, ни объяснить, но что определяет, в какую сторону идёт человек. Он шёл в монастырь. Шёл, не останавливаясь, не оглядываясь. И каждый шаг по ночной дороге был не просто шагом ног по земле — он был отречением от прошлого, тем узким путём, который начинается не тогда, когда нам хорошо и мы умиротворённо решаем «пожалуй, надо жить иначе», а тогда, когда нас настигло и развернуло — самым неожиданным, самым неудобным, самым невозможным образом. Авва Иоанн выслушал его до конца. — Я укрепил его словами о покаянии и воздержании, — записал он потом. — И постриг его в монахи. Вот и всё. Без украшений. Без долгих комментариев. Блаженный Иоанн Мосх умел так — рассказать историю и отступить в сторону, дав ей говорить самой за себя. ________________________________________ Вот о чём эта история. Не о страхе — хотя страх был. Не о наказании — хотя то, что произошло в гробнице, могло бы стать судом. Могло — но стало иным. Стало приглашением. Она о том, как именно приходит к нам милость Божия. Не всегда — тихим голосом совести, когда мы спокойны и открыты, когда сидим в тишине и размышляем о духовном. Иногда — в самом тёмном месте, в самый тёмный момент. Когда мы уже переступили черту. Когда, казалось бы, поздно. Но вот парадокс, который подвижники Церкви знали хорошо и о котором говорили без устали: именно в этой точке — самой низкой, самой постыдной — иногда открывается возможность, которой не было, пока человек чувствовал себя достаточно хорошим. Пока мы чуть-чуть держимся, мы и чуть-чуть прячемся. Когда же падать больше некуда — исчезает последняя перегородка между человеком и его настоящим «я». И тогда — если только человек не захлопывается в отчаянии — становится возможным то самое движение, которое и называется покаянием. Мёртвая девушка не обличила его. Не прокляла. Она сказала ему о милосердии Бога — того Бога, Который не отверг разбойника на кресте, не отверг блудницу у ног Своих, не отверг никого, кто приходил к Нему с настоящим, живым, не словесным только раскаянием. И юноша — этот грешник, исполненный, как он сам говорил, всяческого греха — услышал. Не потому что был хорошим. Не потому что заслужил. А потому что пришёл тот час, когда он наконец увидел себя без прикрас. И увидев — не убежал в отчаяние, а позволил словам о милосердии войти в себя. Это и есть покаяние в том смысле, в котором понимала его Церковь. Не красивые слова, сказанные в подходящий момент, когда душа тепла и настроена на духовное. А тот внутренний переворот, который происходит в самом непредвиденном месте — и который меняет не поступки, а направление жизни. Когда человек разворачивается — весь, целиком — и идёт в другую сторону. ________________________________________ Блаженный Иоанн Мосх. «Луг Духовный». Глава 5. Источник: https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Mosh/lug-dukhovnyj/

1 просмотров • 4 месяца назад

Вразумление через скорби

вразумление за пределами логики истории из жизни покаяние (изменение)

Обращение жреца

В те далёкие времена, когда христианская вера ещё только начинала прокладывать себе путь в сердцах человеческих, когда древние капища языческих богов всё ещё дымились жертвенными курениями, а служители идолов пользовались немалым почётом среди народа, жил в Египте великий подвижник — авва Макарий. Многие годы провёл он в безмолвии пустыни, многие искушения претерпел от бесов, многие скорби перенёс ради любви Христовой. И стяжал он благодать такую, что лицо его сияло тихим светом, а слова его проникали в самую глубину человеческого сердца, касаясь тех потаённых струн души, которые обычно скрыты от посторонних глаз. Случилось так, что в одном из селений, расположенных неподалёку от того места, где подвизался святой старец, произошло событие, которое могло бы остаться незамеченным, если бы не явило оно великую истину о силе христианской любви. Жил в том селении жрец одного из языческих божеств — человек, пользовавшийся большим уважением среди своих соплеменников. Он был строг в исполнении обрядов своей веры, ревностен в служении своим богам, и сердце его было наполнено той особенной гордостью, которая свойственна людям, уверенным в своей правоте и в превосходстве своих убеждений над убеждениями других. Однажды встретил этот жрец на дороге христианского монаха — человека простого, не искушённого в мирской мудрости, но горячего в вере своей. И завязался между ними разговор о вере, как это часто бывало в те времена, когда старый мир уступал место новому, когда древние боги теряли свою власть над умами людей, уступая место Единому Богу. Но разговор этот, начавшийся, быть может, с искренним желанием понять друг друга, вскоре перешёл в спор, а спор — в ожесточённую перебранку. Монах, движимый ревностью по Богу, но не просвещённый ещё любовью совершенной, стал обличать жреца в заблуждении, называя его богов бесами, а самого его — слугою тьмы. Слова эти глубоко уязвили гордость жреца. Лицо его исказилось от гнева, руки сжались в кулаки, и он, не помня себя от ярости, бросился на монаха и стал бить его с такой силой, что тот едва остался жив. Избитый, окровавленный, монах с трудом добрался до своей кельи, неся на теле своём печать человеческого гнева. Весть об этом происшествии быстро разнеслась по окрестностям и дошла до слуха аввы Макария. Старец, услышав о случившемся, не стал гневаться на жреца, не стал осуждать его за жестокость. Напротив, сердце его исполнилось сострадания — и не только к избитому монаху, но и к самому жрецу, ибо видел он духовными очами своими, какая тьма окутывает душу человека, не познавшего ещё света Христова. И решил авва Макарий сам отправиться в то селение, чтобы встретиться с жрецом. Путь был не близкий, солнце палило нещадно, а старец уже был в преклонных летах. Но любовь, наполнявшая сердце его, не знала усталости, не знала страха, не считалась с трудностями. Когда он приблизился к селению, многие из жителей узнали его — слава о святости Макария шла впереди него по всей той земле. Люди выходили из домов своих, кланялись ему, просили благословения. Старец же шёл, благословляя всех, но не останавливаясь, ибо знал он, куда ему надлежит прийти. Наконец, увидел он жреца, стоявшего у входа в своё жилище. Лицо жреца было суровым и непроницаемым — он уже слышал о том, что к нему идёт великий христианский подвижник, и готовился к новому столкновению, к новому спору о вере. Но авва Макарий не стал обличать его, не стал укорять за содеянное. Он подошёл к жрецу и, взглянув на него взглядом, полным кротости и любви, произнёс приветствие, какое обычно произносили друг другу близкие друзья, встретившиеся после долгой разлуки. — Мир тебе, брат, — сказал старец тихо, и голос его дрожал от той любви, которая переполняла его сердце. — Радуюсь, что вижу тебя здоровым и благополучным. Жрец остолбенел. Он ожидал чего угодно — упрёков, угроз, проклятий, — но не этого. Не этой кроткой любви, которая струилась из глаз старца, из каждого слова его, из самого присутствия его. И вдруг почувствовал жрец, как что-то сдвинулось в его душе, как рухнула какая-то преграда, которую он сам воздвигал годами, как хлынул в сердце его свет, которого он не видел никогда прежде. — Почему... почему ты так говоришь со мной? — пробормотал он, и голос его был полон смятения. — Разве ты не знаешь, что я сделал с твоим братом во Христе? Разве ты не пришёл, чтобы отомстить за него, чтобы призвать на меня гнев твоего Бога? Старец же, всё так же кротко и ласково глядя на него, ответил: — Бог мой не знает мести, брат. Он есть любовь. И если я пришёл к тебе, то лишь для того, чтобы сказать: ты дорог Ему. Да, дорог — несмотря ни на что. Он любит тебя и ждёт, когда ты придёшь к Нему. А что до того, что случилось... Брат мой, избитый тобою, уже простил тебя. Ибо мы учимся у Учителя нашего, Который и на кресте молился за распявших Его. Слова эти прозвучали для жреца как гром среди ясного неба. Всю свою жизнь он служил богам, требовавшим жертв, взывавшим к страху, карающим за малейшее прегрешение. И вдруг — Бог, Который любит, Бог, Который прощает, Бог, Который не мстит за нанесённые Ему оскорбления... Жрец опустился на землю, и слёзы хлынули из глаз его — те слёзы, которых он не проливал уже много лет, которые он считал недостойными мужчины. Но теперь он не мог сдержать их, и плакал он долго, горько, омывая слезами своими всю ту грязь, которая накопилась в душе его за годы служения ложным богам. А авва Макарий стоял рядом, положив руку на голову плачущего, и молился — молился о том, чтобы Господь коснулся сердца этого человека, чтобы отверз ему двери Царства Своего, чтобы принял его, блудного сына, возвращающегося в дом Отца. Когда же жрец наконец поднялся с земли, лицо его было другим — просветлённым, умиротворённым, как будто с него сняли тяжкое бремя, которое он нёс всю свою жизнь, не зная даже о том, что несёт его. — Учитель, — сказал он, и в голосе его звучало глубокое благоговение, — научи меня вере твоей. Покажи мне путь к этому Богу, Который так любит людей, что посылает к ним Своих рабов не с мечом, а с любовью. И авва Макарий стал учить его — терпеливо, подробно, отвечая на все вопросы, которые роились в уме жреца. Он рассказывал ему о Христе, о Его крестной смерти и воскресении, о том, как Бог стал человеком, чтобы человек мог стать причастником Божества. Он говорил о покаянии и прощении, о любви к врагам и молитве за обижающих, о том, что Царство Божие не в слове, а в силе — в силе любви, преображающей человеческое сердце. Прошло несколько дней, и жрец принял святое крещение. В той же реке, в которой он когда-то совершал омовения перед служением своим богам, он был омыт водою и Духом, стал новым человеком, облёкся во Христа. А потом, оставив всё своё прежнее житие, он удалился в пустыню и стал учеником аввы Макария. И говорили потом те, кто знал его в прежней жизни, что не узнать теперь этого человека — так изменила его благодать Божия, так преобразила его любовь Христова. История эта сохранилась в памяти отцов и передавалась из уст в уста, из поколения в поколение. И не потому сохранилась она, что произошло в ней что-то необычайное, из ряда вон выходящее. Нет, сохранилась она потому, что явила она великую истину, о которой часто забываем мы, христиане: не обличением, не укором, не гневом обращаются сердца человеческие к Богу, но любовью — той самой любовью, которая долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла... Потому что именно так и живёт Церковь — не победами в спорах, не силой аргументов, но силой любви, которая сильнее смерти, которая покрывает множество грехов, которая никогда не перестаёт. ________________________________________ Источник: Отечник святителя Игнатия (Брянчанинова), "Об авве Макарии Египетском", история №11 Прямая ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Ignatij_Brjanchaninov/otechnik/58

1 просмотров • 6 месяцев назад

Жертвенная любовь

вразумление жертвенность истории из жизни кротость молитва покаяние (изменение)

13:13

Подвиг аввы Моисея Мурина

В те далёкие времена, когда египетские пустыни были населены подвижниками, искавшими спасения души в безмолвии и молитве, когда раскалённые пески Скита принимали в свои объятия тысячи иноков, бежавших от суеты мира, — в те времена жил один старец, о котором люди говорили с благоговением и страхом одновременно. Имя его было Моисей, и прозвали его Мурином за чёрный цвет кожи, ибо родом он был из далёкой Эфиопии. Но не цвет кожи делал его особенным среди братии скитской. История его жизни была настолько удивительна, что казалась притчей, сочинённой для назидания, а не подлинным жизнеописанием. Однако всё, что рассказывали о нём, было правдой — суровой, страшной и вместе с тем обнадёживающей правдой о безграничном милосердии Божием. Некогда этот человек был рабом. Не просто рабом — он был невольником с буйным нравом и непокорным сердцем. Обладая огромной физической силой и вспыльчивым характером, он в гневе убил другого раба. Страх перед наказанием заставил его бежать от хозяина, и он примкнул к разбойникам. Там, среди людей, поставивших себя вне закона, его жестокость и ум быстро вознесли его на самую вершину — он стал атаманом шайки. Имя Моисея наводило ужас на целые области. Его разбойничья шайка не знала пощады. Грабежи, убийства, насилие — всё это было обычным делом для тех, кто следовал за ним. Он был страшен в гневе и беспощаден в мести. Казалось, ничто не могло изменить этого человека, закалённого в преступлениях, обагрившего руки кровью невинных. Но Бог, Который видит сердце каждого человека и знает тайные пути к его душе, нашёл дорогу и к сердцу разбойника Моисея. Случилось нечто — об этом событии святые отцы говорят кратко, не вдаваясь в подробности, ибо важно не то, что именно произошло, а то, что сердце человеческое, даже самое ожесточённое, может смягчиться. Моисей пришёл в монастырь. Бывший атаман разбойников, человек, от которого бежали в страхе целые селения, пришёл к дверям обители и попросил принять его в братию. Представьте себе этого человека — огромного, чернокожего, с руками, привыкшими к оружию, с глазами, видевшими смерть бесчисленное множество раз. Он стоял у ворот монастыря, и, вероятно, монахи смотрели на него с опаской и недоумением. Но приняли. Потому что Церковь — это не собрание праведников, а врачебница для грешников. И чем тяжелее болезнь, тем более необходимо исцеление. Путь от разбойника к святому не бывает лёгким. Страсти, которые копились годами, не отступают по первому желанию. Моисей постился так строго, что другие монахи дивились его воздержанию. Он молился долгими часами, изнуряя тело бдениями. Но страсти не отпускали его. Особенно тяжко одолевала его страсть блудная — в сонных видениях бесы терзали его душу, и казалось, что борьба эта никогда не закончится. Снова и снова приходил он к своему духовному наставнику, авве Исидору, прося совета. Опытный старец терпеливо учил его: не пресыщаться пищей, проводить ночи в молитве, не преклоняя колен, чтобы не заснуть и не подвергнуться искушениям. Моисей исполнял всё это с той же суровой решимостью, с которой когда-то совершал свои разбойничьи набеги. Но теперь он воевал не с людьми — он воевал с самим собой, с собственной падшей природой. В особенно тяжёлые ночи он обходил келлии своих братий, черпая для каждого воду из колодца. Это была тяжёлая работа — колодец был глубок, а многие старцы жили вдалеке от него и не могли сами носить воду. Моисей делал это тайно, по ночам, чтобы никто не знал. Он служил тем самым монахам, которые, возможно, поначалу боялись его, косились на него с недоверием. Смирение своё он выражал не словами, а делами. Однажды ночью, когда он склонился над колодцем, некая невидимая сила ударила его в спину с такой силой, что он упал замертво и пролежал без сознания до рассвета. Это было испытание — и он прошёл через него. Постепенно, год за годом, страсти отступали. Не сразу, не вдруг, но медленно и верно благодать Божия исцеляла израненную душу. Прошло много лет. Моисей, который пришёл в пустыню грешником, каким мало кто бывал, стал великим подвижником. Бог даровал ему власть над демонами — ту самую силу, которую стяжают лишь те, кто прошёл через долгую и тяжёлую борьбу с собой. Он мог одним словом изгонять бесов, одним взглядом успокаивать смущённую душу. Слава о его подвигах стала распространяться за пределы Скита. И вот однажды до правителя той области дошли слухи о великом старце Моисее, который некогда был разбойником, а теперь стал святым. Правитель, движимый любопытством и, возможно, искренним желанием увидеть такого необычного человека, решил посетить пустыню. Весть об этом дошла до старца. И тогда Моисей поступил так, как поступают истинные подвижники. Он не стал ждать почёта и славы. Он не остался в своей келлии, готовясь принять важного гостя. Нет — он встал и пошёл прочь, желая скрыться. По дороге он встретил самого правителя со свитой. Вельможа, не узнав в этом простом старце того, кого искал, обратился к нему с вопросом: — Скажи нам, старец, где келья аввы Моисея? Мы пришли повидать его. И тогда Моисей, глядя на правителя спокойными глазами, в которых уже не было ни тени того огня, что некогда пылал в душе разбойника, ответил: — Чего вы хотите от него? Он человек глупый и грешный. Вельможа поблагодарил старца и пошёл дальше. Когда же он пришёл в церковь и рассказал клирикам о встрече, те печально покачали головами: — Это и был сам авва Моисей. Он сказал это о самом себе, потому что не желал встречаться с вами. Услышав это, правитель пришёл в изумление. Какое смирение! Какое незлобие! Человек, о котором говорили как о великом подвижнике, назвал себя глупым и грешным — и не из ложного смирения, а потому что действительно так считал. Он помнил, кем был. Он помнил свои грехи. И эта память делала его смиренным. Правитель вернулся домой, получив урок, которого не ожидал. Он искал встречи со святым — и встретился с ним, но не узнал. Потому что истинная святость не кричит о себе, не выставляет себя напоказ. Она скрывается, уходит, называет себя недостойной. Ещё одна история раскрывает глубину смирения аввы Моисея. Когда прошло много лет подвижнической жизни, епископ решил рукоположить его в сан диакона. Это была великая честь, которой удостаивались лишь немногие. В день рукоположения епископ облёк Моисея в белую одежду и сказал, улыбаясь: — Вот теперь авва Моисей весь бел! Слова эти были сказаны с любовью — ведь Моисей действительно был чёрен лицом, и белые одежды составляли разительный контраст с его кожей. Но старец воспринял эти слова серьёзно. Он посмотрел на епископа и тихо спросил: — Владыко, что делает человека чистым — внешнее или внутреннее? В этом вопросе была вся его жизнь. Снаружи — белые одежды, знак священного сана. Но что внутри? Моисей помнил. Он помнил каждое убийство, каждое ограбление, каждый грех своей прошлой жизни. И как можно считать себя достойным после такого прошлого? Епископ, желая испытать его смирение, велел клирикам изгнать Моисея из алтаря, говоря оскорбительные слова: — Выйди вон, мурин! Ты недостоин быть здесь! Моисей вышел без единого слова протеста. И когда он был один, говорил сам с собой: — Правильно с тобой поступили, пёс, правильно, чёрный эфиоп! Ты действительно недостоин входить в святое место. Он не возмутился. Он не обиделся. Он принял унижение как должное, потому что считал себя худшим из людей. Епископ, видя такое совершенное смирение, понял, что перед ним действительно святой человек, и рукоположил его во пресвитера. Прошло ещё много лет. Моисею было уже семьдесят пять, когда до монастыря дошла весть: разбойники собираются напасть на обитель. Старец собрал братию и благословил всех уйти, спасаясь от смерти. Но сам остался. Ученики умоляли его бежать вместе с ними, но он спокойно ответил: — Я уже много лет ожидаю времени, когда исполнится на мне слово Господа: «Взявшие меч от меча и погибнут». Я был разбойником. Я убивал. Теперь пришло время принять смерть от тех, кем сам когда-то был. С ним осталось семь учеников. Когда разбойники ворвались в монастырь, Моисей не сопротивлялся. Он принял смерть как мученик, и один из учеников, успевший спрятаться, видел, как с неба сошли семь венцов и опустились на тела убитых. Так закончил свой земной путь великий подвижник Моисей Мурин. От разбойника до святого. От убийцы до мученика. Но даже на вершине святости он оставался смиренным. Даже когда все почитали его как великого старца, он считал себя недостойным грешником. В этой истории скрыта великая истина. Святость — это не то, что человек выставляет напоказ. Истинный подвижник не ищет славы, не стремится к почестям, не желает, чтобы о нём говорили. Когда приходят люди, желающие увидеть его святость, он скрывается. Когда его хвалят, он называет себя грешником. И это не лицемерие, не ложное смирение — это подлинное видение себя. Авва Моисей действительно помнил, кем был. Он не забывал своего прошлого, не вычёркивал из памяти годы разбоя и убийств. Но именно эта память делала его смиренным. Он знал, из какой бездны его вытащила благодать Божия. Он знал, что если бы не милость Господа, он так и остался бы разбойником и погиб бы в своих грехах. Потому и называл себя «глупым и грешным», когда правитель искал встречи с ним. Потому и спрашивал епископа, что делает человека чистым — внешнее или внутреннее. Потому и принимал оскорбления с покорностью, считая себя недостойным священного сана. Церковь хранит память об этом великом подвижнике не только ради назидания. История Моисея Мурина — это свидетельство того, что нет греха, который был бы сильнее милосердия Божия. Нет прошлого, настолько тёмного, чтобы благодать не могла его осветить. Нет человека, настолько падшего, чтобы покаяние не могло его поднять. Но путь этот долог и труден. Моисей боролся со страстями годами. Он не сразу стал святым. Он проходил через искушения, через падения, через отчаяние. Но он не сдавался. И самое главное — он никогда не возносился. Даже став великим подвижником, он помнил, кем был, и это делало его по-настоящему великим. Такова история скрытого подвига аввы Моисея. Подвига, который прятался от людских взоров, убегал от славы, называл себя недостойным. Подвига истинного смирения, которое и есть основание всякой святости. **Источник:** Древний Патерик, Глава 8 «О том, что ничего не должно делать напоказ», история №12 Также: Житие преподобного Моисея Мурина в пересказе святителя Димитрия Ростовского Ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Zhitija_svjatykh/drevnij-paterik/8 **Память преподобного Моисея Мурина:** 28 августа / 10 сентября

1 просмотров • 6 месяцев назад

Смиреномудрие

внутренняя сила испытания кротость покаяние (изменение) последний грешник сильная личность

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

Старец и вор

В те далёкие времена, когда египетская пустыня ещё только начинала наполняться подвижниками, когда первые отшельники уходили в безмолвие песков, спасаясь от суеты мира, жил в этой выжженной солнцем земле великий старец — авва Макарий Египетский. Не сразу пришла к нему слава святости, не вдруг открылась миру его мудрость. Но те, кто знал его, видели в нём то, что редко встретишь даже среди подвижников: совершенное незлобие, полное отсутствие привязанности к вещам земным, ту свободу духа, которая делает человека подобным ангелам. Келья его стояла в пустынном месте, вдали от Скита — того места, где селились монахи общинами. Авва Макарий любил безмолвие, любил одиночество, любил тишину, в которой слышен голос Божий. Здесь, среди песка и камня, под безжалостным солнцем египетского неба, он проводил дни свои в молитве и рукоделии. Плёл корзины из пальмовых ветвей, читал Священное Писание, стоял на коленях перед иконой, беседуя с Богом так, как беседуют с самым близким другом. Имущества у него было немного. Несколько книг — драгоценность в те времена, когда каждая книга переписывалась вручную на дорогом пергаменте. Циновка для сна. Глиняный кувшин для воды. Немного хлеба. Рабочий инструмент — бороздник, которым он обрабатывал пальмовые ветви. Плащ для холодных ночей. Вот и всё, что составляло земное достояние великого подвижника. Но и к этому немногому он не был привязан. Давно усвоил он слова апостола Павла: «Ничего не внесли мы в мир сей, явно, что ничего не можем и вынести из него». Однажды авве Макарию нужно было отлучиться из кельи. Может быть, он пошёл к источнику за водой — далеко приходилось ходить в пустыне за живительной влагой. А может, отправился к соседним братьям за советом или чтобы самому подать совет. Дело было уже к вечеру, солнце клонилось к закату, окрашивая песок в красноватые тона. В это самое время к его келье подошёл человек. Не монах, не паломник, не путник, ищущий благословения. Разбойник. Один из тех, кто промышлял грабежом на пустынных дорогах, кто не знал ни жалости, ни совести, чьё сердце огрубело от постоянного насилия. Он знал, что монахи иногда получают подаяния от богомольцев, что у них бывают книги, масло для лампад, немного денег. И вот он пришёл взять то, что плохо лежит. Вор огляделся — никого. Старца нет. Удобный случай. Он вошёл в келью и начал действовать быстро, по-хозяйски. Вынес вещи старца наружу, где стоял его верблюд. Взял книги — их можно продать. Взял плащ — пригодится. Взял то немногое, что там было. Начал навьючивать всё это на верблюда, торопясь закончить дело до возвращения хозяина. Но вот на дороге показалась фигура. Старец возвращался. Разбойник насторожился, приготовился к сопротивлению, к бегству — как повернётся дело. Рука его инстинктивно потянулась к ножу за поясом. Но авва Макарий, увидев происходящее, не вскрикнул, не побежал звать на помощь, не стал упрекать грабителя. Он подошёл спокойно, как будто ничего особенного не происходит. Посмотрел на разбойника не гневным взглядом, не осуждающим, а просто — по-человечески. И сказал тихо, ровным голосом: — Брат, вижу, ты навьючиваешь верблюда. Позволь, я помогу тебе. И, не дожидаясь ответа, авва Макарий начал сам брать свои вещи и укладывать их на спину верблюда. Спокойно, методично, как если бы помогал другу собираться в дорогу. Разбойник застыл в изумлении. Такого он не ожидал. Старик помогает грабить себя? Что это? Насмешка? Ловушка? Но в лице старца не было ни насмешки, ни хитрости. Только простое, доброе участие. Он правда помогал — аккуратно укладывал вещи, завязывал их, чтобы не упали в дороге. Говорил при этом совсем простые слова: — Вот эту книгу положи сюда, иначе соскользнёт. А плащ лучше наверх, видишь, так удобнее будет. Они работали вместе — старец и вор. Молча. Только изредка авва Макарий подавал короткие советы, как лучше уложить поклажу. Разбойник выполнял механически, всё ещё не понимая, что происходит. Всё его естество было готово к схватке, к бегству, к чему угодно — только не к этому тихому, мирному совместному труду. Наконец всё было навьючено. Разбойник толкнул верблюда, чтобы тот встал. Обычно покорное животное всегда слушалось хозяина. Но сейчас верблюд не поднимался. Вор толкнул его сильнее — безрезультатно. Ещё раз, и ещё. Верблюд упрямо оставался на месте, как будто какая-то невидимая сила держала его. Авва Макарий посмотрел на верблюда, затем на разбойника, и вдруг вспомнил: — Постой, брат. Кажется, я знаю, в чём дело. Он вернулся в келью. Там, в углу, лежал его бороздник — инструмент, которым он работал каждый день. Старец взял его, вынес, бережно положил на верблюда поверх остальной поклажи и сказал: — Вот, брат. Видимо, верблюд ждал и этого. Теперь всё. Он легонько ударил животное ногой и произнёс: — Встань. Верблюд тотчас поднялся, как будто и не было никакого упрямства. Встал легко, покорно, готовый идти в путь. И вот тут что-то сломалось в душе разбойника. Что-то давно забытое, замурованное толстым слоем жестокости и греха, вдруг дрогнуло и ожило. Он смотрел на старца — на его спокойное, доброе лицо, на его простую одежду, на его руки, которые только что помогали грабить самого себя. Смотрел и не мог понять. Почему этот человек не гневается? Почему не проклинает? Почему отдаёт последнее — даже то, без чего не сможет работать? Почему в его глазах нет ни злобы, ни обиды, ни даже тени укоризны? И вдруг разбойник понял. Понял то, чего не мог бы объяснить словами, но что вошло в сердце его как луч света во тьму. Понял, что перед ним стоит человек, который живёт по-другому. Совсем по-другому. Человек, для которого вещи — ничто, а любовь к ближнему — всё. Человек, который исполняет слова Христовы не на словах, а на деле: «От взимающего твоё не требуй назад». Слёзы выступили на глазах грабителя — первые слёзы за долгие годы. Руки его задрожали. Он начал развязывать поклажу, снимать вещи с верблюда, возвращать их обратно. Работал торопливо, судорожно, как будто боялся, что сейчас это странное, светлое чувство покаяния уйдёт, и он снова станет прежним. — Отец, — проговорил он сквозь слёзы, — прости меня. Я... я не знал... Старец положил руку ему на плечо: — Бог простит, чадо. А я что? Я уже простил. Ещё когда увидел тебя здесь. Бери вещи эти, если нужны тебе. Не жалко. — Нет! — воскликнул разбойник. — Нет, отче. Я не возьму ничего. Поистине, ты — человек Божий. И я... я хочу быть таким же. Он всё вернул в келью. Всё до последней вещи. Даже бороздник аккуратно положил на прежнее место. А потом упал к ногам старца: — Научи меня жить так, как ты живёшь. Научи любить так, как ты любишь. Научи прощать так, как ты прощаешь. Авва Макарий поднял его, обнял, как отец обнимает блудного сына, вернувшегося домой. — Оставайся здесь, брат. Будешь жить рядом. Научу тебя молитве, научу труду, научу борьбе с помыслами. А главное — покажу путь к Богу. И остался бывший разбойник в пустыне. Стал иноком. Прошёл долгий путь покаяния, очищения, преображения. Годы трудов, годы молитв, годы борьбы с самим собой. Но тот вечер, когда он встретил старца, помогавшего грабить себя, остался в его памяти навсегда. Это был день его второго рождения. А авва Макарий продолжал жить своей тихой жизнью. Плёл корзины, молился, принимал приходящих за советом. И иногда рассказывал эту историю братии, когда его спрашивали о незлобии. Рассказывал просто, без украшений, как было. И заканчивал всегда одними словами: — Видите, братия? Не гнев обращает человека к Богу, не упрёки, не угрозы. А любовь. Простая, тихая, деятельная любовь, которая не требует ничего взамен. Которая отдаёт последнее. Которая не помнит зла. Вот она-то и побеждает сердца. Вот она-то и приводит души ко Христу. В этом простом случае, в этой встрече старца и разбойника, заключена великая истина. Истина о том, что сила незлобия больше силы оружия. Что один поступок настоящей христианской любви действует сильнее тысячи проповедей. Что Господь созидает Своё Царство не через насилие и принуждение, а через кротость и смирение тех, кто всерьёз следует Его заповедям. Так и передаётся эта мудрость из поколения в поколение. Так и живёт Церковь — силой любви, которая сильнее смерти, и незлобием, которое побеждает зло. Источник: Древний Патерик, изложенный по главам. Глава XVI. О незлобии, история №12. (Перевод святителя Феофана Затворника). Также: Древний Патерик, Глава 16. О терпении зла, история №7 (по другой нумерации).

1 просмотров • 7 месяцев назад

Смиреномудрие

вразумление доброе слово кротость покаяние (изменение) смирение