Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

С чистого листа

Сколько людей — столько путей к Богу. У Петра Нечаева он был такой. Не сложилась у него жизнь. Ну не сложилась — и всё! Все вокруг за глаза, а то и прямо, называли его неудачником. И правда. До пятидесяти четырёх лет дожил, а своего угла так и не обрёл. Снимал квартиру. Точней, даже комнату, потому что так было дешевле. И не столь одиноко. Несколько раз был женат. Но ни одна семья не сложилась. Настолько неуживчивый был у него характер. Хотя во всём, конечно же, обвинял жён. Институт не окончил... Терпения не хватило. Несколько десятков работ поменял — и всё были не по сердцу, точно из-под палки всё приходилось делать. И в итоге нигде и ни в чём не сумел, как любят говорить психологи, реализовать себя. Только заработал на нервной почве целый букет болезней. Но ничего, жил — не тужил. Успокаивал себя тем, что не один он такой. Пока... Однажды — для всех сверкающим и весёлым, а для него почему-то необыкновенно грустным синим декабрьским вечером, дело было как раз под Новый год, — подводя итоги очередной, предъюбилейной вехи своей жизни (довелось ему работать бухгалтером, и после этого укоренилась привычка во всём сводить дебет с кредитом), Пётр Нечаев вдруг заодно нечаянно пролистнул и все предыдущие годы. Словно посмотрел на себя со стороны и... Страшно ему стало от такого себя. Большо... Стыдно... Обидно... Почти до слёз. Начать бы всю жизнь по-новому! С чистого листа, как это было когда-то в школе, когда он переписывал в новой тетрадке выполненное с ошибками домашнее задание. Да как Разве такое — возможно... И так остро ему захотелось этого, ну всё на свете был готов отдать взамен, что от бессилия что-либо уже изменить он не выдержал и... заплакал. А потом, чтобы поскорей забыться, принялся обзванивать всех ещё задолго до окончания старого года — и, тщательно скрывая зависть, поздравлять с Новым годом. Желать семейного счастья. Здоровья. Новых успехов на любимой работе. Чтобы дети побольше радовали и поменьше, а ещё лучше — совсем не огорчали. Своих-то он, вместе с внуками, почти и не видел... А если и встречался с ними — то так, опять же благодаря его нервному, скупому, самолюбивому характеру, что потом не встречались годами. Так звонил он, звонил... И добрался, наконец, до самого счастливого, на его взгляд, из своих знакомых, которому и звонить-то из-за этого не особо хотелось, — человека. Павла Андреевича Колоколова. Но — как не позвонить, не поздравить Он познакомился с ним относительно недавно. Нынешней осенью. Но быстро всё оценил. У того, хоть и скромно, было всё. Красивая, несмотря на немалые уже годы, заботливая жена. Прекрасно устроившиеся в жизни взрослые дети. Спокойные, послушные внуки. Свой, правда уже старый, но вполне ещё крепкий и уютный, доставшийся по наследству от родителей дом. Прямо во дворе, так что не нужно никакой дачи, — сад с удивительно вкусными плодами. Огород. Рассыпчатую, духмяную на тарелке картошку с которого целыми кошелками пару раз привозил в эту зиму ему Павел Андреевич. Не на такси или автобусе, как приходилось всё делать Петру, конечно. Была у Павла Андреевича далеко не из самых дорогих, но всё же ни разу не подводившая его в дороге машина. Словом, набрал его номер Пётр Нечаев. И состоялся у них такой разговор. — Здравствуй, Паша! С наступающим тебя Новым годом! — привычно, с деланной улыбкой громко сказал Нечаев. — Спасибо, — сдержанно отозвался Колоколов. — А что так не радостно — Да понимаешь... И не успел Пётр начать про семью, здоровье и всё прочее, включая машину — чтобы она и дальше не ломалась, — как Павел Андреевич, виновато кашлянув, сказал — Видишь ли, мы ведь его особо не празднуем. — Как это! — не понял Пётр. — Так ведь Рождественский пост! — И что же — пустой стол и постные лица — Почему Лица как раз весёлые. Ведь пост — это самое спасительное для души время! Завтра утром собираемся в храм, на службу. — Да ведь все, ну кроме людей с ненормированным графиком, даже на работу в этот день не ходят! — То на работу, — поправил Колоколов. — А я сказал — на службу. — Кому! — Богу. Петру приходилось уже слышать обо всём этом, и не только от своего нового знакомого. Только он всегда отмахивался, когда при нём начинали разговоры о вере в Бога, рае и аде... И уверенно выдвигал свой главный аргумент (в своё время ему пришлось поработать ревизором в электричках и, наслушавшись безбилетников, он научился никому не верить так просто, на слово) — А с чего это такая уверенность в загробной жизни Ведь оттуда же никто никогда не приходил! То же самое сказал он теперь с усмешкой и Колоколову. И тут услышал такое.... Столько убедительно-веских примеров (с деталями, которые невозможно придумать самому талантливому писателю-фантасту) и неопровержимых доказательств свидетелей, очевидцев, наконец, самих тех, кто вернулся, побывав ТАМ. Заверенных подписями и печатями врачей, академиков, авторитетных учёных... Даже работниками спецслужб. Таких, как НКВД и КГБ. Павел Андреевич зачитывал это прямо по книгам... Так, что от былой уверенности Петра не осталось и следа. Больше того. В голосе Павла Андреевича было столько добра и теплоты, что-то такое понимающее и... полностью принимающее даже его, каким он был, что Пётр неожиданно для самого себя признался — А я вот о жизни своей тут невольно задумался... И, рассказав о себе всё, закончил главной своей болью — что этого не изменить уже никогда! — Ну почему — удивился Павел Андреевич. И сначала к величайшему недоверию, потом не меньшему изумлению и, наконец, к неописуемой своей радости Нечаев узнал, что оказывается, это... возможно! Да-да! Возможно!!! Где В Православии! Стараясь не пропустить ни единого слова, он слушал, что во время таинства исповеди человеку отпускаются все грехи, которыми он согрешил. Они, какими бы тяжкими ни были, просто перестают существовать в природе. Как бы смываются с человека. Или, словами святых старцев, изглаживаются из книги его жизни. И здесь, на земле, и главное — в Вечности. Благодаря Величайшей Жертве Иисуса Христа, пригвоздившего к Голгофскому Кресту все наши грехи. Конечно, трудно человеку не согрешать вновь. Уж слишком сильны наши греховные привычки и страстные привязанности. Но Господом вновь и вновь даются силы, чтобы бороться с ними. Иными словами — благодать. Которая преимущественно, главным образом, подаётся в церковных таинствах и молитве. В добродетелях, то есть творении благих дел ради Христа. Этот список можно ещё продолжать. И, наконец, настаёт такой счастливый момент, когда человек скорее пойдёт на смерть, чем повторит свой грех. А это значит, как говорят те же старцы, что Господь уже не просто отпустил, но и простил этот грех... Но для этого надо потрудиться. И немало. Молиться. Соблюдать посты и постные дни. Регулярно ходить в храм. Исповедоваться. Причащаться... — Постой-постой, — впервые перебил собеседника Нечаев, уловив в разговоре для себя самое главное (сейчас он работал охранником в ювелирном магазине и умел мгновенно анализировать ситуацию). — Ты сказал — завтра идёшь в церковь — Да... — И будешь... исповедоваться — Конечно! — Слушай, — взмолился Нечаев. — Научи меня, как это делать. И... возьми завтра с собой на службу! — Нет вопросов, утром заеду! — с готовностью отозвался Павел Андреевич. — А подготовиться к исповеди лучше так... Полчаса, до самого ухода старого года, длилась ещё их беседа. Колоколов посоветовал не надеяться на память, да и бесы, которые всю жизнь плели паутину вокруг своей даже не подозревавшей об этом жертвы, как ураганом выветрят из головы все совершённые грехи, как только он подойдёт к аналою. Поэтому лучше записать их. Все, до единого. Какими бы тяжёлыми и стыдными они ни казались. И Нечаев, старательно припоминая, всю ночь, когда большинство людей на земле пили, ели, танцевали, веселились, стреляли из ружей и пускали в небо ослепительные ракеты, писал, писал в чистой ученической тетрадке (осталась от приезжавшего в гости внука), занося в неё всю свою грязную жизнь. В конце концов, тетрадь была исписана так, что пришлось занять место даже на одной из обложек... Так и не уснув, утром нового года он с трудом дождался приезда Колоколова. Доехал в переполненной его родственниками машине до храма. Исповедовался... Священник, несмотря на то, что до этого Нечаев не постился, не вычитал положенного правила (всё это будет потом, потом!), строго уточнив только, не вкушал ли тот чего и не пил ли после двенадцати ночи, даже благословил его... причаститься! Вышел Пётр Нечаев после службы из храма. Веря и не веря в то, что теперь он, благодаря милости Божией, начинает свою жизнь с чистого листа, и всего его страшного прошлого — больше нет! Нет!! Нет!!! И счастливей его в этот день, несмотря на то, что для многих Новый год — самый долгожданный и радостный праздник, не было на свете — никого... Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

9 просмотров • 4 недели назад

Слова назидания

15:19

Мытарства отца Пиора

Мытарства отца Пиора, монаха Киево-Печерской Лавры В Киево-Печерской Лавре до ее закрытия в 1961 году богоборческими властями в чине иподиакона подвизался монах Пиор (в миру Ермошкин Николай Иванович). Судьба его совершенно исключительна. За всю историю христианства известно лишь два-три упоминания о подобных случаях в древних патериках, но весьма лаконичных. То, что случилось с отцом Пиором, возможно только Богу: ярый безбожник стал ревностным монахом, номенклатурный работник — насельником монастыря. Его изменили и переплавили три дня в преисподней, куда он попал, оставаясь живым. Они показались ему вечностью. Испытание это было попущено ему еще в то время, когда будущий инок был истым коммунистом. Но велик Промысел Божий о человеке, и сильны пред Господом слезные материнские мольбы. Пережитое Николаем Ермошкиным — это тот случай, когда молитва матери подняла со дна ада в буквальном смысле. Родная мать вопила к Богородице, и Пресвятая Владычица Своим словом в последний момент переменила участь грешника. Николай Ермошкин родился в городке Шумерля в Чувашии. Он отлично окончил Казанский ветеринарный институт и вступил в партию, получив назначение на пост главного ветврача Горьковской области. Николай был известным человеком в регионе, которого уважали и правящая власть, и сослуживцы, и подчиненные. Поэтому радикальная перемена такой личности после полученного уникального духовного опыта даже в годы воинствующего атеизма многих заставила признать себя в неволе. Но, наверное, память об этом феноменальном событии сохранена для нас — православных XXI века — не напрасно. Слово современника, тем более образованного и почитаемого, всегда ближе живущему рядом с ним во времени. История отца Пиора отодвигает плотный занавес привычной земной реальности, чтобы на минуту приоткрыть вечность для неумытых душ. Пройдя через многие искушения, отец Пиор был зачислен в братию Киево-Печерской Лавры и со всем усердием подвизался здесь до последнего дня. Господь сподобил его духовных даров прозорливости и исцелений. Его духовная брань шла с видимым врагом — монах нередко видел бесов, которые угрожали ему и норовили выгнать из монастыря. Но только после закрытия Лавры отец Пиор вынужден был вернуться домой в Чувашию. Туда, к испытанному старцу, со всей страны приезжало за духовным советом и помощью множество священников и мирян. Как сообщил нам настоятель храма во имя Серафима Саровского в Шумерле протоиерей Владимир Ильин, в последние годы отец Пиор жил у ныне почившей инокини Анастасии, которая потом была пострижена в монашество с именем Пиора. Для нас особенно важно, что поведанное отцом Пиором засвидетельствовано духовником Киево-Печерской Лавры, 92-летним старцем архимандритом Аврамием (Куявой), который был с ним в духовно близких, доверительных отношениях. Вот как старец запомнил своего собрата. Архимандрит Аврамий (Куява): «Вначале Николай был партийным, номенклатурным работником и говорил, что Бога нет. Ничего не признавал, в существование рая и ада не верил, смеялся над этим. Он работал главным ветврачом, состоял в почете, его боялись. А мама у отца Пиора была очень верующая, все время в церковь ходила каждое воскресенье. Всех церковных установлений придерживалась, посты выполняла. “Мне бы радоваться, что у меня такая мама, — говорил он потом, — а я ей пакости делал. Досаждал ей сильно: ‘Бросай в храм ходить!’” Сын измывался против Бога, а мать — в церковь! Как-то Великим постом Агриппина зашла к нему и увещевала его мягко, с любовью: “Ты бы пошел, сынок, в храм”. А Николай схватил подушку — он мне сам рассказывал — и прыгнул на нее: “Что тебе не хватает?! Что тебе Твой Бог дал? Сколько ты будешь меня мучить со своей церковью?!” Раздражился чрезмерно, сильно ее обидел, такой злой был против нервов. Мать бедненькая ушла очень огорченная, а Николай остался дома... И вот молитвами мамы, неустанно молившейся о его вразумлении и спасении, в тот же день Бог попустил ему быть низверженным во тьму и живым пройти мытарства. В общем, все это с ним было в действительности, он не спал. Николай сидел на кровати, когда вдруг явно увидел и почувствовал, как напали бесы, потащили его в пропасти адовы и стали страшно мучить. Несколько дней тело его лежало дома, но он не приходил в себя, только кричал и вздрагивал. Ему вызвали скорую, но те врачи, как ни старались, ничего сделать не смогли. Когда Николай проходил мытарства, то видел, как бесы готовят там в бездне разные беспорядки, смуты, а потом подбивают к этим губительным делам людей на земле. Он об этом потом говорил — свидетельствовал! Как они внушают мерзости свои, как соблазняют блудом, развратом, содомским грехом. Как они обманывают людей, лгут им. Они же богохульники и на Бога клевещут. Он потом рассказывал: “Нечем мне было оправдаться, не прошел ни одно из мытарств, но мама сильно скорбела за меня и слезами вымолила”. Господь вернул его на покаяние. На третий день душу его возвратили в тело. И вот был один человек — вернулся другой. Тут он стал говорить, что есть Бог. Рассказывал потом в Лавре: “Выйду на улицу, люди соберутся вокруг, и я им со всею силою говорю: есть Бог! Я сам видел ад!” Когда он так переменился, власти стали его прижимать. Ведь был коммунист, да еще какой. А потом стал другим человеком. Хотели увести его в дом сумасшедших, приступали к нему, но у него такая сила была, что он всех отбрасывал. “Раз вызвали милицию, они приехали, и я им открыто говорю: ‘Есть Бог!’ — вспоминал брат. — Они хотели меня забрать, а взять не могли. У меня была только проповедь о Боге. Я сам увидел и узнал, как бесы меня обманывали, что их не существует. И я смеялся над этим. А потом Господь так дал, что я их увидел и терпел от них страшные нападения и казни”. После этого Николай вышел из райисполкома, начал ходить в церковь. А он имел положение, и на него давили, чтобы он оставил эту блажь. Тогда мать благословила ему ехать в монастырь. Сын отправился в Загорск, приехал в Троице-Сергиеву Лавру, но там ему старцы сказали (он рассказывал как есть, не скрывал): “Тебе надо в Киев ехать, в Лавру”. И вот он прибыл сюда. Никого не знает. К кому подойти, с кем заговорить? Но Бог дал, как-то объяснился. А тогда очень трудно было поступить в монастырь, множество препятствий, прописка нужна. Но Господь так управил, что его сразу же приняли. Наместник благословил и сам похлопотал. Николаю дали послушание — продавать иконки в Крестовоздвиженском храме. После того как он столько претерпел, ему было многое открыто. Он человека насквозь видел. Часто мне рассказывал, что прозревал про людей. Какие грехи у каждого: кто блудник или вор. У того такой бес на плече сидит, другого со спины опутал. Он носил подрясник и трудился на своем послушании, продавал иконы. А люди подходят, ведут разговоры разные. Он, бывало, в их сторону строго так: “Отойди! Выкинь это!” Это он врага прогонял, а люди пугались. Владыка, у которого он был иподиаконом, просил, чтобы не пугал их. Он же бесов видел, они ему показывались и угрожали. Потом его постригли в монашество с именем Пиор в честь затворника Печерского. Он вел очень аскетическую жизнь. Отец Пиор воочию видел, что есть зло, бесы и побеждать их можно, как Господь сказал, — только молитвой и постом. Духовно лицо у него было как у ангела. На службе он стоял не шелохнувшись, с великим благоговением. Не допускал, чтобы вели разговоры, строго грозил кулаком и сразу пресекал. Ослушники даже вздрагивали и умолкали. Отец Пиор говорил, что во время службы Божией Небо соединяется с землей — он это видел и знал — и грех большой в это время суесловить и празднословить. Помню, старец Иеремия читал, как бесы делали мятежи, чтобы люди не молились: рассеивали внимание и показывали других неприглядно. А отец Пиор сам ясно видел, как это происходит и чего мы не видим. Он был истинный раб Божий и чудотворец, многим потом помогал. Но приходящих в монастырь он не трогал, не обличал. Только рассказывал свою жизнь, свидетельствовал о пережитом и тем приводил их к покаянию. Наш брат всем людям хотел внушить страх Божий. Случалось, забывал, что пора уже выходить, время церковь закрывать. Тогда говорил братии: “Ну, простите меня. Они просят рассказать, а я не сказать боюсь, потому что сам видел козни бесовские”. И народ к нему тянулся. Такие подвижники, как отец Пиор, — это большие молитвенники, люди духовно высокие, потому что Господь им многое показал и дал претерпеть. Мы же этого не видим, от нас это закрыто милостью Божией, потому что мы можем не понести и испугаться до смерти. А он бесов прогонял тем, что обличал, или приводил примеры вразумляющие. Того лукавые хвалят, там начальство величается, а он видел все как есть: кто с кем стоит — с Богом или против Бога. Он говорил: “Я почему об этом рассказываю? Потому что сам на себе испытал, что безбожие — это от беса. А истинный Бог — в Церкви нашей гонимой”. Иподиакон досконально о многих вражьих кознях рассказывал. О нем в Лавре осталась хорошая память. Ко мне отец Пиор расположился, и у нас установились доверительные отношения. Я жил в келье на Ближних пещерах и помню, он как-то сам спускается ко мне и говорит: “Простите меня, можно я вас задержу? Я видел, как такой-то брат шел из церкви и плевался. А почему плевался? Бес его приучил семечки кушать, привязал к пристрастию”. Страстями нападают на нас искусители. У кого курение или выпивка, у кого семечки или что другое. Монах много рассказывал людям, тем, кто мог вместить, для их пользы и вразумления. А другим — нет. Говорил: “Не поверят и будут смеяться”. Отец Пиор до конца находился в монастыре и ушел одним из последних. Его здесь уважали и не трогали. Он говорил о том, что Лавру закроют: Господь ему это открыл за два месяца до того. В конце нас оставалось только пять человек молодых, а то все старики, которые побывали в тюрьмах и ссылках. А когда власти нас закрыли, он отправился с другими братиями в Почаев, но его не прописали, и он уехал в Загорск. Там его опять не приняли, и он вернулся домой в Чувашию. Сказал: хочу возле мамы дожить. И уже на родине свой век провел. Передавал поклоны, всех помнил и поминал. Историю про отца Пиора поместить, конечно, нужно, чтобы люди узнали о том, что он претерпел. Дай Бог, чтобы это послужило на духовную пользу верующим людям. То, что написано о мытарствах, о том, что душа их проходит, — все истинно-истинно есть! Каждый человек подвергается такой проверке своей жизни. Как себя вел, чем жил, что помышлял — в итоге все получаем по делам нашим. Это сто процентов! Может, некоторые современные люди не хотят верить и слушать о мытарствах: мол, что там болтают, это попы придумали. Но каждый этими вратами пройдет. На стражах стоят бесы и сразу показывают записанные дела, которые творил человек. И если не покаялся, не очистился покаянием, — то налево грядут. А если люди жили по Богу, исполняли заповеди, помогали ближним, то они проходили по мытарствам как молния. Бесы стояли вдалеке и не могли приблизиться к душам чистой христианской жизни. Только покаяние и сокрушение о грехах очищает душу. Она омывается слезами. Но слезы не у всех бывают. Одни изобилуют этим даром — значит, Господь так дает. Другой же скорбит, а слез нет, но есть внутренние слезы, внутренний плач — так тоже человек спасается. Помоги нам, Боже, принести достойный плод покаяния и пройти мытарства». Записала Валентина Серикова Источник: Последняя точка. Удивительные свидетельства монахов и иных лиц, живыми проходивших мытарства

11 просмотров • 1 месяц назад

За пределами логики

вразумление за пределами логики мама молитва нечистая сила

11:46

Это, братцы, не беда, а череда смирения

Поселок городского типа, где отец Стефан настоятельствовал вот уже десятый год, по утрам покрывался сверкающим инеем прямо-таки арктического мороза, третью неделю испытывавшего как местных прихожан, так и захожан вкупе с атеистами. Старики, кряхтя, вспоминали 50-е годы, когда, по их мнению, были такие зимы, что птицы от холода падали, а молодежь, рожденная во времена развитого социализма, сочиняла петиции в международные организации с просьбой отправить к ним на постоянное место жительства тех ученых, которые в последнее десятилетие предсказывали глобальное потепление. Настоятель прекрасно понимал, что заготовленного на зиму угля катастрофически не хватает, поэтому практически ежедневно обивал пороги начальствующих кабинетов на двух соседних шахтах. Главных аргументов у отца Стефана в этих просительных переговорах было два. Первый — практический: мы о вас, шахтерах, молимся, а вы нас заморозить хотите. А второй — мистический: у нас в церкви знаменитый Шубин обитает, и если вы нам угля не дадите, мы ему об этом скажем. Легенду о Шубине знают все горняки, поэтому к священнику прислушивались, но с углем не торопились по причине того, что раньше уголек был государственный, и отсыпать тонн десять батюшке не составляло труда, а теперь за черным золотом акционер присматривает, и не то, что тонну, — ведро дать затруднительно. Хоть и знал отец Стефан, что Шубин — особь от лукавого, и поминать его не надо бы, да из-за горестного предположения, что воду из отопления церковного придется слить и храм до тепла прикрыть, пришлось ему данное суеверие вспомнить. Пребывая в горестном раздумье, после молебна с искренней просьбой «Помоги, Господи!» подался отец Стефан в угольник приходской прикинуть, сколько топлива осталось. А осталось мало. Почти ничего. Дней на пять-шесть, не больше. Кочегара церковной котельной батюшка еще на прошлой неделе рассчитал. Да тот и сам порывался уйти: мол, я топить должен, а не огонь поддерживать. Теперь за котлом, чтобы не потух, они вдвоем со сторожем следили. Грустно разделил священник на дневные порции оставшееся черное золото и собрался уже уходить, как услышал странный хруст снега. Валенки и теплые сапоги прихожан так не хрустели; зверья, кроме приходского пса, не казавшего носа из будки по причине мороза, на территории отродясь не водилось, поэтому батюшка обернулся навстречу звуку в тревожном недоумении. Обернулся и чуть не вскрикнул. Пред отцом Стефаном стоял человек, повыше его ростом, голову и туловище которого покрывало байковое одеяло, придерживаемое впереди огромными красными руками. Ниже одеяла шли штаны, заканчивающиеся такими же огромными красными босыми ногами. Батюшка и сам был не маленький, но сейчас он почувствовал себя лилипутом пред лицом новоявленного Гулливера. — Отец святой, — обратился Гулливер, — мне сказали, у вас тут кочегар уволился. Поставь меня на эту должность. Порядок будет. Батюшка изначально даже не понял, о чем его просят, так экзотичен был вид этого невесть откуда взявшегося великана на босу ногу при тридцатиградусном морозе. Потом уразумел, с мыслями собрался и с горечью ответил: — Взял бы. Топить есть чего, только вот нечем, — и горестно махнул рукой в сторону пустого угольного сарая. — Найдем чем топить, — тут же без промедления ответил Гулливер и добавил, вернее, пропел на какой-то странный мотив: — Это, братцы, не беда, а череда смирения. «Да он еще и блаженный, — подумал священник, — юродивых мне только для полноты не хватало». Подумать-то подумал, но решил Гулливера не гнать. Замерзнет ведь человек. Босой и в одном одеяле. Пригласил незнакомца в сторожку, у плиты усадил, чая ему горячего налил, а сам в кладовку пошел, — там у отца Стефана много всякой одежды хранилось. Родственники умерших, не зная куда обувь и одежду почивших девать, в церковь ее приносили, так что выбор богатый был. Нашел батюшка громадные войлочные ботинки и пальто размера богатырского. Обрадовался, что нашел и христианское правило насчет одеть и обуть выполнил. Осталось только накормить. Рано радовался. Незнакомец пальто с благодарностью принял, так как под одеялом у него оказалась только простая тонкая рубашка да крест старообрядческой формы на гайтане в палец толщиной, а ботинки своими громадными ногами в сторону отодвинул. — Я, отец священник, босиком всегда. Обет мой такой, и правило такое, — и тут же спросил: — Ну что, возьмешь в кочегары? Батюшка колебался. Всякое в голову лезло: «Уж не последователь Порфирия Иванова? А может, из больницы для сумасшедших сбежал? Или из милиции, а то и из тюрьмы?» В ответ на эти мысленные сомнения Гулливер достал из штанов полиэтиленовый кулек, размотал его и положил на стол перед отцом Стефаном паспорт. Затем встал, перекрестился на иконы трижды, сказал: «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя грешного», — и степенно уселся напротив священника. — Андрей, — священник прочитал в паспорте имя пришедшего. — Да я не против кочегара, и жить у нас можно. Тут ведь вся печаль в том, что уголь у нас заканчивается, топить нечем. Прихожане вон из своего дома по ведру таскают. Андрей смотрел на священника с печалью и сокрушением, на каждое слово говорил «да, да, да», а потом опять повторил непонятное: — Это, братцы, не беда, а череда смирения… «Пусть живет», — решил отец Стефан. Показал новому жильцу и работнику, где инструмент, продукты и посуда находятся, рассказал, чем приходского Шарика кормить и пошел собираться на шахту ехать, уголь просить. На следующий день родительская суббота была. Заупокойные службы прихожане любят, в храм много людей пришло, так что холодно не было, хотя трубы и были едва теплые. После панихиды отец настоятель попросил прихожан еще уголька пожертвовать, на завтрашний день воскресный, а там, глядишь, и привезут обещанный. Прихожане сочувственно головами кивали, но больше на нового большого и босого сомолитвенника смотрели. Андрей молча справа у иконы преподобного Серафима возвышался. Крестился да вздыхал. — И откуда пришел этот страхолюдный? — спрашивали у батюшки, а тому и ответить-то нечего было: кроме паспортных данных, он о нем и не знал ничего. Не расходились прихожанки долго, с крыльца смотрели, как Андрей босиком дрова на улице рубил, Шарика кормил, затем воду из колодца набирал. И еще бы стояли, перешептывались, да мороз сильный по домам разогнал. Единственное, что сообща верующие бабоньки решили — что этот юродивый одно из двух: или прозорливый, или урка какой-нибудь. Третьего варианта у них не придумывалось. В воскресное утро отец Стефан, еще когда только двери церковные открывал, что-то непонятное почувствовал. И точно: из распахнутых дверей на батюшку дохнуло уютным теплом, о котором прихожане сразу после Рождества уже забыть успели. Трубы отопления были горячими, а на храмовых окнах даже прогалины появились. Настоятель бросился к угольнику с одной только мыслью: «Все, последний уголь спалил, Гулливер несчастный…» Зря грех на душу батюшка взял. В угольном сарае лежали все те же распределенные по дням порции топлива. «Может, принес угля кто?» — подумал священник, но в котельной было чисто, подметено и жертвенного топлива не обреталось. На вопрос настоятеля, чем топил, Андрей лишь хмыкнул, что-то пробурчал невнятно и в храм пошел. Прихожане постепенно наполняли храм. Некоторые из них в санках уголек привезли, чтобы церковь протопить, и теперь недоумевали: — Или отец Стефан за ночь где угля выпросил? На следующий день в храме опять было тепло, в угольнике все на месте, а в кочегарке прибрано. Андрей, не говоря ни слова и ничего не спрашивая, справлялся с невеликими обязанностями сторожа да по двору ходил, шепча что-то непонятное. Разное за время священнического служения у отца Стефана случалось, но чтобы с приходом этого неизвестно откуда взявшегося человека в храме вдруг само по себе тепло появлялось — такое действо объяснения в голове у настоятеля никак не находило. Через три дня отец Стефан не выдержал. Решил ночью в храм прийти, задачку с теплом церковным разгадать. Хоть и верил он в чудеса, но чтобы они каждую ночь повторялись, такого быть не могло. Ночь лунная была. Мороз крепкий. Деревья потрескивали. Церковный двор был пуст. На сторожке висел замок, котельная тоже заперта и, самое главное, не было приходского Шарика. Собаку ночью отвязывали, но чтобы она куда с церковного двора уходила, да еще по такой стуже, — подобного отродясь не случалось. Отец Стефан обошел двор и около задней небольшой калитки увидел следы от санок. Они вели в сторону кладбища. Под полной луной были хорошо видны и следы санных полозьев, и громадные следы человеческих ног, и четкие следы собачьих лап. «Опять я в детектив какой-то попал», — решил отец Стефан. Перекрестился и пошел по четко видным ориентирам. За кладбищем следы сворачивали влево к лесопосадке, а за ней маршрут резко уходил вправо, к балке с промерзшим насквозь прудом. Здесь-то чудо и стало обыкновенной реальностью. На крутом склоне, спускавшемся к водоему, под лунным светом размахивал громадной киркой великан и рубил уголек, пласт которого испокон века выходил здесь из глубины земной. Сухое лето воду сильно в пруду убавило, а суровая зима ее заморозила, вот и вышел уголек на поверхность. Рядом с великаном находился громадный пес и большая телега. Лишь подойдя поближе, отец Стефан понял, что это полнолуние превратило Андрея в исполина, приходского Шарика — в фантастическую собаку, а небольшие сани — в большую повозку. * * * С первым теплом засобирался Андрей. На вопрос настоятеля, куда идет, махнул рукой в сторону дороги да благословения попросил. Его все прихожане провожали, а некоторые, по секрету скажу, даже у Андрея благословения просили. Тот же мелко их щепотью крестил да раз за разом повторял: — Это, братцы, не беда, а череда смирения. Источник: https://azbyka.ru/fiction/batjushkin-greh-i-drugie-rasskazy-protoierej-aleksandr-avdjugin/

10 просмотров • 1 месяц назад

Как-то радостно и тепло

доброе слово кротость юродивый(ая)

4:09

До самого донышка

Хотел Виктор Афанасьевич, человек весьма уже почтенных лет, поверить в Бога до самого, что ни на есть, донышка. Не разума, нет. С этим, по мере того, как он, крестившись, честно и беспристрастно, к удивлению и недовольству родных, прочитал великое множество — сначала дающих азы православной веры, а затем и сложных богословских книг — у него всё было в порядке. А — сердца. И никак у него этого не получалось. А что удивительного? Уж слишком крепко сызмальства вбивалось в сознание живших в безбожное время поколений, что Бога — нет. И после смерти тоже нет ничего. Одна пустота. Которой, кстати, он боялся больше всего на свете. И которая отравляла любую, без исключения, — служебную, семейную или личную — радость, ибо в самый счастливый момент, зловеще напоминая о себе, говорила, что и она, как всё прочее на земле, когда-нибудь для него кончится... Чего греха таить — он не только дома, на улице, в школе и институте учился этому, но и сам потом вбивал его в головы молодым. Когда, совершенно не вдумываясь в то, что говорит, читал, в виде партийной нагрузки, лекции комсомольцам по научному атеизму. Но вот, наконец, пришло время, и в стране впервые за десятки лет стали открыто говорить о Боге и вере. Виктор Афанасьевич прислушался. Крестился. Стал читать утренние и вечерние молитвы. Ходить в храм. Исповедоваться... (Первая исповедь длилась два с половиной часа!) Причащаться... Страх перед смертью исчез. Появилась радость. Жизнь обрела совершенно новый смысл. И всё-то было бы прекрасно, так что и желать ничего большего нельзя. Если бы не одно но... Да, он ежедневно, как бы ни торопился и ни уставал, совершал утреннее и вечернее правило. Только как? Больше по чувству долгу, чем по зову сердца. Порой скучая, позёвывая... Регулярно ходил в храм. Ездил в паломнические поездки. Выстаивал даже долгие великопостные службы. Но... ничего при этом не чувствуя, до конца не понимая, зачем всё это, ловя себя на мысли: а не теряет ли он только зря время? И с трудом дожидаясь, когда они, наконец, закончатся... Он понимал, что всё это неправильно. Что им потеряно то, чем искренне веками жили его прабабушки и прадеды: живая вера. Да что они — вся святая Русь! И, ища её, то и дело взывал к Богу словами апостолов: «Господи, умножь во мне веру!» А ещё молился апостолу Фоме, чтобы тот, на собственном опыте знавший, что такое обрести истинную веру после сомнения, помог ему. И, наконец... вымолил! Только какой ценой... Однажды с ним случилась беда. Точнее, как, плача, говорили его родные, — несчастный случай. Закончившийся клинической смертью. А он, первым делом выписавшись из больницы, поправил в первом же разговоре родных, сказав, что этот случай оказался для него на деле самым счастливым! И что с ним случилось... Впрочем, тут он умолк, словно удерживаемый кем-то. До поры до времени. И только, сияя глазами и блаженно улыбаясь, повторял: — Он есть! Есть! Есть! Есть! — Да кто Он?! — недоумевали родные. И слышали в ответ торжествующее: — Бог! А потом Виктор Афанасьевич с несокрушимой убеждённостью добавлял: — И рай! И... ад... И спорить в этом с ним было бесполезно. Причём, что самое главное, в первую очередь — ему самому.. Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

11 просмотров • 1 месяц назад

Вразумление через скорби

дедушка молитва не верю

12:32

Особый случай

У рабы Божьей Галины — именно так называла она себя везде и всюду с тех пор, как пришла к вере, а пришла она к ней, когда ещё за это можно было и пострадать, — умер отец. И это ввергло её в глубокую скорбь. Первые дни она просто убивалась от горя. На первый взгляд, это могло показаться странным. Ведь она была глубоко верующим человеком. И прекрасно знала, что такое поведение родственников: излишние слёзы, рыданья, отчаяние (которое, кстати, является смертным грехом) только усугубляет и без того непростое положение умерших. Больше того. Галина возила экскурсии по святым местам. И собственными глазами видела множество чудес. Поэтому, казалось бы, кому как не ей вести себя и у гроба отца, и после того, как они с матерью вернулись в разом осиротевшую квартиру так, как это положено православному человеку. Но здесь был особый случай. Отец Галины, сильный, волевой мужчина, терпеливо переносивший мучительные боли, ушёл из жизни в состоянии крайней озлобленности и не захотел даже слышать о Боге. Как она ни умоляла, как ни просила его, стоя на коленях перед кроватью, с которой безвольно свешивалась рука с крепко сжатым кулаком... Так он и ушёл непреклонным. Но это было ещё полбеды. Потому что и такого может вымолить у Господа из преисподней или облегчить его посмертную участь. Нужно только самой постараться помочь ему. Немало сил и стараний приложить к этому. Подавать на каждой службе церковные записки, заказывать сорокоусты и годичные поминовения во многих монастырях и храмах. Творить в его память щедрую милостыню. Делать как можно больше добрых дел. Наконец, выстаивая после Литургии на панихидах, вплетая свою — вот тут вполне уместны слёзы — горячую молитву в общую молитву Церкви. Ведь батюшка, читая перед кануном с зажжёнными свечами имена, зачастую не знает многих поминаемых. А тут — к его добросовестной службе добавляется твоя мольба о спасении души хорошо знакомого тебе, родного и любимого человека. То есть твоя живая молитва! Галина была бы счастлива всё это делать. Да только, увы, не могла... Всё дело заключалось в том, что к тому же её отец был не крещённым. А вот это уже была беда, так беда. И здесь она была лишена всякой возможности хоть что-нибудь сделать теперь для него... Кто лучше Галины знал, что ему уже ничем невозможно помочь? Сколько раз во время экскурсий она сама объясняла мало сведущим в тонкостях церковной жизни людям, что по умершим некрещёным нельзя даже ставить свечу в храме, не говоря о церковных записках и сорокоустах! То есть поставить-то можно. И написать тоже. Но что толку от этого? Двери в рай, то есть путь ко спасению, открыт для каждого из живущих на Земле, по словам Самого Спасителя, только через Христа. Для этого Он день изо дня, едва ли не каждое мгновение, с величайшей любовью и долготерпением стучится в наши сердца. Посылает всю, как говорится теперь, информацию: духовные книги, благочестивых людей, а то и болезни и скорби (ибо где, как не в мучительной тесноте, можно вспомнить о Боге?), делает порой очевидцем бесспорных чудес. Лишь бы только человек услышал Его. Обратил по своей доброй воле — ибо Господь никогда, никому не навязывает Свою волю — сердце к Христу. И Он тогда спасёт его. Если же человек не успеет сделать этого за целую жизнь, то как только она прервётся, эта дверь закрывается для него навсегда. И наоборот, распахивается другая — где ждёт его вечная мука. Многое и другое говорила Галина во время своих бесконечных экскурсий. Ох, и нелёгкая это работа! Сколько раз порывалась она оставить её. Просила у батюшки снять с неё это послушание. И вот теперь, после смерти отца, в конце концов, заручившись справкой врача, что у неё вконец сдали нервы и стало пошаливать сердце, подала заявление на уход. С просьбой отпустить её прямо сейчас. Без отработки. Как ни просили Галину остаться, говоря, что её просто некем пока заменить. Но она — ни в какую. Еле-еле уговорили её съездить последний раз, учитывая, что экскурсия была в далёкий монастырь, к старцу — схиархимандриту Ф. Попасть к нему на прием, даже договорившись заранее, за полгода, было крайне сложно. А она, как говорится, знала там все входы и выходы. Сколько раз вот так же она уговаривала других людей не отказываться от предстоящей поездки. Объясняла, что это тёмные силы всеми правдами и неправдами пытаются отвратить их от очень полезной не только для их тела, но главное и души — встречи со старцем. И вот теперь уговаривали её саму. В конце концов, она согласилась. Жалко ей стало людей, счёт дням жизни многим из которых шёл, что называется, на часы. Они записались в группу, потому что в последней надежде прослышали, что старец, с помощью Божьей, исцеляет самые тяжёлые недуги. Что ни поездка — новое чудо. То женщина, которой была назначена срочная операция на поражённом злокачественной опухолью глазу, после поездки к старцу, вернувшись в клинику, откуда отпросилась на два дня, с радостным изумлением вдруг узнавала от терявших дар речи врачей, что её глаз совершенно непостижимым образом исцелён. Опухоль исчезла. И больная... то есть теперь — бывшая больная — уже не нуждается не то что в операции, но даже в простом лечении... То у больного раком мужчины бесследно пропали росшие до этого прямо на глазах метастазы. То скрюченная женщина, у которой томограф показал две грыжи позвоночника, после посещения старца избавилась от болей, выпрямилась. А потом тот же томограф показал, что этих грыж у неё больше нет. Или вот ещё один, произошедший в самой последней поездке случай. С врачом-рентгенологом, еле-еле выдержавшим нелёгкую даже для здоровых людей дорогу, так как он ехал вскоре после перенесённого им обширнейшего инфаркта. При этом у него с раннего детства было больное сердце, о чём каждый раз бесстрастно свидетельствовала лента ЭКГ. Вернувшись обратно, он сделал новую электрокардиограмму и с изумлением увидел, что исчезли не только последствия инфаркта, но даже те изменения, которые у него были в сердце с детства... И всех таких «случаев» не перечесть... А ещё старец был — прозорливым. Поэтому у каждого из приехавших к нему было немало вопросов. Но так как паломников приезжало великое множество, то каждому из них разрешалось задать только два. И ни одним больше. Зато — любых. На которые он давал ответ. Что только увеличивало количество желающих попасть к нему. Потому что к неисцельно больным добавлялись те, кого мучили вопросы, на которые никто не мог дать ответа, у кого безнадежно пропали родственники, даже много лет назад. И просто любопытные люди. Доставив свою многочисленную группу к месту назначения, Галина взяла себя в руки. Отправила всех в храм молиться и подавать записки. А сама деловито обошла всех нужных людей. Сделала так, чтобы наиболее тяжелых из её подопечных пропустили к старцу без очереди. За ними один за другим проследовали остальные. После всех зашла к старцу и она. Благословилась. Не стала жаловаться ни на какие болезни. Только, набравшись смелости, попросила старца келейно (это разрешено!) помолиться о душе... она чуть было не сказала по-православному — новопреставленного Георгия... но вовремя спохватилась и прошептала: недавно умершего её отца. — А почему это вдруг келейно? — с какой-то таинственной улыбкой спросил у неё старец. «Странно, он же ведь знает всё!» — в полном недоумении подумала Галина и с трудом проговорила: — Так ведь, батюшка, он ушёл некрещёным... — А вот и нет! — остановил её старец. — Он у тебя был крещён. — Как это?! — ахнула, глядя на него во все глаза, Галина. И услышала: — Очень просто. Бабушкой. В детстве. Так частенько бывало в те годы, когда это делалось тайно. Даже от родителей дочери или сына. А потом он забыл, а то и вовсе не знал об этом... «Господи! — обхватила ладонями радостно запылавшие щёки Галина. — Да как же мне благодарить Тебя за такое счастье?..» Она закрыла глаза. А когда открыла, то первое время ничего не могла видеть от застилавших их сладчайших слёз. Словно из тумана до неё доносился ответ на то, что она больше всего на свете хотела знать до смерти отца — не было ли в числе её предков священников или монахов? — Иначе и быть не могло, — говорил ей старец. — Ведь в вашем роду было очень много всю жизнь посвятивших служению Церкви людей. Были среди них и священники, и монахи. Даже один святой. И все они теперь горячо молятся Богу о своих потомках, то есть — о вас! Понимая, что два вопроса, отведённых для каждого посетителя — хотя она и не задавала их, но зато получила такие ответы! — исчерпаны, Галина решила не спрашивать больше ни о чём. Чем она лучше других? Да и чего ещё, после всего, можно было желать?! Она только подошла к старцу, чтобы испросить благословение и удалиться. Но тот вдруг, ласково посмотрев на неё, сам задал вопрос: — Ты думаешь, Господь случайно открыл мне такие великие тайны? И тут же ответил: — Нет. Галина во все глаза смотрела на старца. А тот продолжал: — Он открыл мне и то, что сделано это — по молитвам всех тех людей, которых ты возишь в своих экскурсиях... ...Выйдя от старца, Галина с неописуемым облегчением написала записки о упокоении новопреставленного Георгия во всех храмах монастыря. (Записки с именами бабушки и всех остальных усопших сродников и знакомых у неё, как обычно, были приготовлены заранее). Подала сорокоусты. На все оставшиеся деньги заказала его вечное поминовение в соборе этой святой обители. И к автобусу неслась, как на крыльях! Радости её не было границ. «Так значит, всё это — бесконечные хлопоты, сплошные нервы, бессонные ночи, связанные с каждой экскурсией — всё это было не зря?!» — видя всю свою группу в полном составе, ожидавшую лишь её, подумала вдруг она. И, услышав, как правило не замечавшиеся ею раньше слова благодарности от своих паломников: — Спаси вас Господи! — низко-низко поклонилась в ответ. И сказала, что на этом экскурсии по монастырю окончена. Все расселись по своим местам. Автобус быстро помчался вперёд. То есть обратно, в родной город. Где-то позади шумно обсуждалось новое чудо. Галина, даже не спрашивая подробностей, прекрасно знала, что иначе и быть не могло — как это чтобы хотя бы без одного исцеления за поездку? Знала и то, что всё, что сказал ей самой старец — правда. И только одного не знала она пока на радостях. Что эта её поездка далеко не последняя! Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

15 просмотров • 1 месяц назад

Чудеса веры

вразумление доброе слово за пределами логики Папа семья

7:45

Святые ягоды

Разболелась у Елены и без того давно уже прикованная к постели мать. И захотелось ей хоть чем-то порадовать её. Но чем? Магазинное — хоть и вкусное, но ненастоящее. В два счёта может вызвать аллергию у ослабленного лекарствами организма матери. Да и денег особо на сладости нет. Разве что ягодами? Но лето в тот год выдалось таким жарким, жгучим, что быстро попалило их по лугам и даже болотам. И только в лесу, как сказал давно остававшийся не у дел сосед-грибник, можно было ещё найти немного земляники. За ней, взяв с собой маленькую баночку, Елена и пошла. Сначала в ближайший лесок. Не найдя в нём ни одной ягодки — во второй, подальше. Потом — в третий, погуще. И так дошла до большого тёмного леса, куда и бывалый сосед, пару раз основательно заблудившись, а ещё чудом спасшийся на дереве от кабана, не всегда рисковал ходить... Елена постояла-постояла перед его почти неприступной, с редкими чёрными проёмами, стеной. Страшно было входить в них. Но уж так хотелось порадовать маму. И не могло ведь такого быть, чтобы в столь плотно защищённом от солнца могучими кронами старых деревьев лесу не оказалось хотя бы несколько ягод! Только... как в нём не заблудиться? А вот как! Улыбнувшись своей смекалке, Елена сняла с головы белый, в красный горошек, платок. И, помогая себе зубами, разорвала его на множество лоскутков. С ними она смело вступила в лес, не смотря на то, что он с первых шагов оказался самой настоящей берендеевой чащей! Задумка Елены заключалась в том, что время от времени она привязывала к нижней ветке приметного дерева по светлому лоскутку. И когда он вот-вот мог потеряться из виду, добавляла вслед за ним новый. «Так нигде, никогда не заблудишься! Надо обязательно поделиться своим открытием с соседом», — довольная собой, думала она, всё глубже и глубже уходя в лес. И когда зашла так далеко, что лоскутков почти не осталось, и, увы, пора было возвращаться, так ничего не найдя, наконец, вдруг увидела — она даже глазам не поверила сразу — первую ягоду! Крупную, спелую... За ней вторую... Третью... К сожалению, на этой поляне, как она ни искала, ползая по ней на коленках, больше ничего не было. Но зато на другой — опять столько же! А ещё на одной, куда она добежала, миновав в азарте несколько пустых полянок, земляники оказалось столько, что она быстро наполнила ею всю баночку до краёв! «То-то обрадуется мама! — любуясь крупными, как на подбор, ягодами, прошептала счастливая Елена. — Ей этого на целую неделю хватит! Она ведь у меня теперь как цыплёнок ест...» — вздохнула она. Огляделась в поисках привязанного последним лоскутка и... похолодела. Его нигде не было! Она принялась метаться. В одну сторону. В другую. Не было нигде лоскутка! Взяв себя в руки, Елена уже неторопливо стала обходить лес, ища спасительные белые метки в красный горошек. Так промелькнул час. Протянулся другой... Повеяло сыростью и прохладой. И начало смеркаться. «Господи! — в отчаянии, признаваясь самой себе, что окончательно заблудилась, и ей теперь придётся всю ночь провести в лесу, взмолилась Елена. — Что же мне делать?! И что теперь будет с мамой?!» Она зримо увидела лежавшую на кровати мать, с опаской за дочь то и дело беспокойно поглядывающую в окно и вслушивающуюся в каждый скрип, каждый шорох за дверью... Столик с лекарствами и стаканом воды, до которых она сама, без посторонней помощи, не могла дотянуться. Над столиком в углу висели иконы: Спасителя, Божией Матери, Николая Чудотворца. — Господи! Отче наш, Иже еси на небесех! — заливаясь слезами, умоляюще повторяла она, так горячо молясь первый раз в жизни. — Пресвятая Богородица! Батюшка Николай, родненький!!! Помогите мне выбраться отсюда! Вы же знаете, что у меня дома мама одна осталась! Парализованная! Ей ведь даже помочь сейчас некому! Не за себя — ради неё прошу! Помогите!.. Елена уже не говорила — кричала в полном отчаянии, как ей казалось, на весь зловеще молчавший лес. И вдруг... Увидела выходящего из самой его чащи старичка. С грибным лукошком. Сучковатой палкой-тростью в руке. От неожиданности Елена выронила банку. Ягоды красными капельками посыпались в траву. «Откуда здесь быть грибникам? Ведь старые грибы давно уже выгорели. А новые ещё не выросли — ждут дождей... Леший?!» — промелькнуло в голове. Но — странное дело! — она совсем не испугалась этой мысли. Старичок был совсем не похож на тех леших, которых она видела в детских книжках со сказками. От него исходили не страх и зло, а наоборот, какая-то необыкновенная доброта. И тепло... Он подошёл к ней и с неподдельным участием, какого она давно уже не видела от чужих людей, спросил: — Ты чего это, детка, плачешь? — Да дорогу не знаю. Заблудилась! — машинально пробормотала Елена. Старичок ласково посмотрел на неё, потом на ягоды, почему-то улыбнулся им, одобрительно покачал девушке головой и показал своей палкой вправо, туда, где рос заметный кряжистый дуб. — Так вот куда тебе надо идти! — Ага, спасибо! Спасибо!!! — обрадованно закивала Елена. Она опустилась на колени, чтобы собрать выпавшие ягоды. И только тут окончательно пришла в себя. Как ужаленная, вскочила, огляделась — старичка нигде уже не было. «Привиделся, что ли? — с недоумением пожала плечами она. — Или... это и в самом деле был сам Николай Чудотворец?» Но размышлять над этим у неё уже не было времени. В лесу не на шутку стемнело. Елена быстро-быстро дособирала все до единой ягодки. Пошла в указанном направлении. И, к величайшей радости, прямо на этом дубе увидела свой лоскуток! Хотя... она готова была поклясться в этом: пять минут назад самым внимательным образом осматривала здесь каждое дерево. И этот дуб хорошо помнит. Но никакого лоскутка на нём не было! А теперь он — был! И за ним — ещё один. Ещё! Ещё!! Ещё!!!! А за ними — и все остальные метки... Вскоре она услышала гул машин. Направилась на него и вышла на дорогу, где её быстро подвезли почти до самого дома. Так она и спаслась, благодаря старичку и её лоскуткам из платочка. А впрочем, её ли? Но об этом она, со святым страхом и трепетом, подумала уже потом, когда давала матери лекарства и кормила её ягодами. Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

13 просмотров • 1 месяц назад

Чудеса веры

дочь мама молитва семья чудеса

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

16:50

Путь к храму через SMS

«Валерка! Почему не отвечаешь на все мои звонки? Что, решил сбежать от меня? Не выйдет! Не откликнешься и на мою смс-ку, так и знай, покончу с собой. И заявление в милицию напишу, что это ты во всём виноват!!!» «Простите, Вы, очевидно, ошиблись номером. Здесь нет и никогда не было никакого Валерки. А кончать с собой не смейте. Это будет непоправимая ошибка!» «Брось притворяться, придурок!! Скажи лучше честно, что испугался? Скорее звони! Не позвонишь — немедленно выброшусь из окна!!! Учти, я не шучу!» «Я тоже серьёзно. Повторяю, это не Валерий, а совсем другой человек! И, кстати, на каком этаже Вы живёте?» «Гм-мм! Точно — разница номеров в одну цифру. А кто же это тогда?» «Ну, допустим, Олег!» «Да, судя по "Вы", да ещё с большой буквы и другим учтивым словечкам, это действительно не Валерка. Но... с какой стати Вас интересует мой этаж? Второй! В высотном элитном доме самого престижного района Москвы. А что?» «А то, что если Вы, действительно, решили броситься вниз, то вот Вам самый добрый совет: поднимитесь для этого повыше, лучше всего на самый верх». «Это ещё почему?» «Чтобы не создавать больших проблем травматологам и своим родителям. Вам-то они в любом случае будут гарантированы, причём все нынешние, по сравнению с ними, покажутся самым невинным пустяком!» «И это Вы так отговариваете человека, который находится на грани отчаяния? Так я тогда и вас в заявление добавлю. За... неоказание помощи! Номер-то ваш уже мне известен!» «Кстати, я только что звонила вам, почему вы мне тоже не ответили?» «Простите, мне проще общаться перепиской. Последний раз я разговаривал по телефону девять... нет — девять с половиной лет назад». «А я, наоборот, последнюю смс-ку лет десять назад отправила. Когда ещё совсем девочкой была. Родители тогда в целях воспитания много денег мне не давали. А вы что, такой экономный? Так давайте я вам с банковской карты на счёт перекину. Сколько нужно: тысячу рублей? Сто тысяч? Миллион? Учтите, для меня большой разницы нет!» «Нет-нет, ничего не надо! У меня безлимитный тариф на смски». «И у меня безлимитный. Но только на разговоры! Может, всё-таки подбросить? А то я вот шучу, а у вас это — по бедности так?» «Повторяю, ничего не нужно. Отправлю обратно. И вообще у меня всё есть!» «Надо же, первый раз встречаю человека, которому ничего не надо! Вы что, хотите сказать, что вы — олигарх, то есть богаче моих родителей или родителей моих друзей?» «Да, я не считаю себя бедным. И, пожалуй, даже буду богаче их!» «Ну, знаете... Хотите, я вам фамилию хотя бы одного из них назову?» «И он всем доволен?» «Ну как бы сказать... Жаловался недавно моему отцу: "Я хочу себе получить. Старая, хотя и без того всем на зависть, уже не устраивает. Новый дворец..."» «А другие?» «Что другие? Тоже каждому что-то нужно!» «Вот видите, а мне ничего! В смысле — материально...» «Как это? Совсем-совсем?!» «Абсолютно!» «Ну, знаете... Я была уверена, что меня ничем нельзя уже удивить. А вы — просто поразили!» «Да есть одна давняя мудрость. Не помню дословно, но смысл её в том, что самый нищий на свете человек — это тот, которому что-то ещё нужно. А самый богатый — который доволен всем!» «А-а... вон вы о чём! Я тоже где-то читала об этом. Но не придала внимания». «Зря. По-настоящему мудрые мысли — это наши лучшие советчики и друзья!» «А вы случайно не учитель?» «Нет, скорее, наоборот!» «Значит, студент какого-нибудь философского факультета? Только не разочаровывайте меня, пожалуйста, а то я звать от скуки начну!» «Нет, в этом мы одного мнения — философию я тоже не признаю. Хоть она и переводится как "любящая мудрость", но на самом деле всегда была бесконечно далека от истинной мудрости!» «Как интересно! Давно я не слушала других с таким интересом! Знаете, в вас есть какая-то глубина. И — тайна. Обычно я с первых же минут общения понимаю, с кем имею дело. А тут... Никак не возьму в толк... Кто вы, человек-загадка?» «Вы же сами только ответили — человек! По крайней мере, стараюсь им быть!» «А вы мне начинаетесь всё больше нравиться! Скажите, а вам какие больше девушки нравятся: черненькие или беленькие?» «Умненькие!» «Надо же, и тут ответили не так, как все! И чтобы так сказать, нужно быть самому семи пядей во лбу. Тогда... может, Вы ответите на мой главный вопрос?» «Постараюсь. Если, конечно, смогу. Какой же именно?» «Вы только не смейтесь! Понимаете, у меня есть всё. Масса богатых и влиятельных друзей. Валерка — это так, между прочим, олимпийский чемпион, думала, хоть он настоящий. Есть не только целый гараж подобранных даже под цвет туфель машин, но и собственный самолёт. Настоящее, не купленное высшее образование в лучшем университете мира. Возможность роскошно жить в любой стране. И при всём этом... мне — нечем жить! Я всё перепробовала!» «Значит, не всё!» «Что Вы имеете в виду?» «Для начала ответьте, вы — русская?» «Да». «То есть православная!» «Ну да, крещена с детства. А при чём тут это?» «Очень даже при чём! Вот, для начала, когда Вы последний раз были в храме? И носите ли нательный крестик?» «Постойте-постойте! Я, кажется, начинаю догадываться... Больше похожее на угрозу напоминание в начале нашего разговора о страшной участи самоубийц... Неприязнь к философии... Уточнение, что вам ничего не нужно именно — материального. То есть, выходит, нужно только духовное. Вы что — священник?!» «Увы, нет! И, опережая второй Ваш вопрос, добавлю, что, к сожалению, даже не монах. А что Вас, собственно, в этом так ужаснуло?» «Как это что? Ведь тогда сразу начнётся такая проповедь... А я живой человек и хочу быть счастливой сейчас. Слышите. Здесь и сейчас. А не в — неизвестно, будет ли она ещё или нет — загробной жизни! Нет, такой разговор меня начинает напрягать, и, пожалуй, пора ставить точку в нашем общении». «Постойте! Погодите! Ещё буквально несколько минут. Я ведь, кажется, знаю единственно верный ответ на Ваш вопрос». «Вы в этом уверены?» «Да». «Любому другому, как говорится, я бы сразу указала на дверь. Но Вам почему-то не могу. Вам почему-то хочется верить! И я... слушаю Вас!» «Тогда давайте договоримся: задав вопрос, не ищите в себе уже готовый ответ. Иначе, зачем тогда его задавать? Чтобы только утвердиться в своём мнении? Это вообще не только Ваша беда, но и болезнь нашего времени. Почти всех нынешних людей. Спросят и, услышав не то, что хотели бы услышать, тут же начинают говорить о своём. Доказывать. Горячиться. Спрашивается: зачем тогда вообще задавать вопрос? А вы, насколько мне помнится, задали его сами!» «Всё, я буду молчать как рыба!» «Почему? Спорьте! Доказывайте! Если у Вас действительно есть веские доводы и аргументы! Но только прежде этого — терпеливо и, главное, беспристрастно выслушивайте хотя бы начало!» «...» «СпасиБо!» «Ой, у Вас первая опечатка!» «Это не опечатка. Я сделал это намеренно. Правда, не полностью, как в переписке с близкими мне по духу знакомыми. А так, сокращённо, чтобы не изменить Истине и не оттолкнуть Вас. Дело в том, что слово "спасибо" — это изобретение неверующих людей. Раньше всегда, благодаря кого-то за что-то, говорили: "Спаси Бог", то есть — спаси тебя Господь за то добро, что ты мне сделал. И ответом неизменно было: "Во славу Божию". То есть наши предки веками, даже тысячелетиями сознательно творили добро — во-первых, ради Христа и только после этого — на благо ближним. Потом, когда после 17-го года стали убирать из жизни Бога — и физически, и идеологически, то исказили и это слово. Убрав в конце одну только букву "я". И изменив его до неузнаваемости. Но, простите. Мы несколько отвлеклись». «Почему? Мне это очень даже интересно. И так необычно... Я нигде, ни в России, ни за границей, этого не проходила!» «И тем не менее. Задан вопрос: как быть, когда всё перепробовано, но ничто не насытило и не удовлетворило до конца. Собственно, так оно и должно быть. Душа-то наша создана для Вечности, и она не пустая. В ней есть много места, и она, благодаря этому, должна за время земной жизни очиститься от всего греховного, наполниться благодатью Святого Духа и принять в себя самого Бога. И вот, если место в ней не наполняется святостью, то оно начинает забиваться всем, чем угодно». «Постойте-постойте, я, кажется, начинаю догадываться...» «Да, не зря Вы приобрели навык серьёзной учёбы. Иное дело, насколько важна она была для вечной жизни. Но, кажется, умеете схватывать на лету». «Спасибо! Ой, простите, я, кажется, не так написала, но, если Вы меня сумеете убедить до конца, со временем буду писать, как надо!» «Будем надеяться! Человек тогда, сам не отдавая себе отчёт, почему так происходит, пытается чрезмерно, — то есть забывая о Боге и о том, что в первую очередь следует думать о Главном, — насытить себя самыми различными житейскими делами, работой, семьёй, а то часто и совсем не полезными для души развлечениями, такими, как, например, музыка, телевизор с его сериалами, спорт, мода...» «Мода-то тут при чём? Что в ней плохого?!» «Сама по себе, если она не вызывает в противоположном поле похотливых чувств, а в обладательнице, скажем, нового платья — тщеславия или гордыни, она не является злом, иными словами — грехом. Как и любой другой предмет. Всё зависит от нашего отношения к ней, ненасытности в приобретении всё новых и новых вещей, излишней страстной привязанности к этому делу, острой зависти к тем, у кого это есть, а у тебя нет. Но это ещё полбеды. Есть и вообще вредные, даже губительные страсти, которыми человек заполняет — и не может заполнить, потому что она бездонная! — свою бессмертную душу: пьянка, азартные игры, блуд, гонка за большими деньгами, наркотики... Этот список можно продолжать и продолжать...» «Да, к сожалению, Вы тут совершенно правы. Всё это я испытала на собственном опыте». «Вот видите! Как говорится, своя рубашка ближе к телу!» «Да... И Вы почти-почти ответили мне. У меня ещё сотня, даже тысяча вопросов, даже такой, как избавиться от наркозависимости! Но... уже за полночь. Я почему-то смертельно устала — нет-нет, не бойтесь, я уже ничего не сделаю с собой. И очень хочу спать... Можно я задам Вам их завтра?» «Конечно же! Отдыхайте! Кстати, а как Вас зовут?!» «Ой, простите, я даже не назвала себя, услышав Ваше имя. Светлана». «Очень приятно! Доброй ночи, Фотиния!» «Что? Вы, кажется, снова ошиблись! Или... я уже ничего не могу понять! Всё словно переворачивается с ног на голову». «Скорее наоборот — встаёт, как и положено, с головы на ноги. Светлана по-православному — Фотиния или Фотина, в зависимости от того, в каком месяце Вы родились». «В январе!» «Значит, я не ошибся — Фотиния». «Надо же! А, скажите-ка мне... Хотя, впрочем, мы уже договорились, что я задам Вам свои вопросы завтра. Доброй ночи, Олег!» ________________________________________ «Здравствуйте, девушка! Простите, что я вмешиваюсь в вашу беседу с Олегом. Это ухаживающая за ним сиделка, сестра милосердия — Зоя. Я Вас очень прошу завтра не очень перегружать его. Всё дело в том, что он очень болен. Десять лет назад его сбила машина. И с тех пор он прикован к постели. Не может разговаривать… Только немного двигать пальцами. И он переписывается с людьми, несмотря на то, что каждая буква причиняет ему сильнейшую боль. Ежедневно к нему сейчас приходят домой десятки людей. Со своими жалобами на болезни и жизненные скорби, прося совета и даже просто успокоиться. И хотя Олег гораздо больнее всех их, вместе взятых, он тут же, на приспособленном для него ноутбуке, утешает всех их. Поэтому прошу Вас, не выдавайте меня, но постарайтесь не сильно загружать его!» ________________________________________ «Доброе утро, Олег! Всю эту ночь я не спала. Думала. Размышляла. И, наконец-то, окончательно всё поняла. А то, в чём ещё не совсем разбираюсь, чтобы не отвлекать Вас лишними вопросами — постараюсь узнать в книгах. Сегодня же объеду Москву, куплю их в храмах и, если будет мало, скачаю из интернета. Разумеется, с наших русских, то есть православных, сайтов. И тогда уже, более подготовленная, — я умею учиться, поверьте — обращусь к Вам. Совсем чуть-чуть. Ненадолго. Ведь на главный вопрос я совершенно неожиданно получила разом отметший всё, в чём я ещё сомневалась, ответ. Это уже случилось после нашей беседы. Как — не спрашивайте. Это не моя тайна. А вот свою, так уж и быть, открою. Вчера я действительно хотела покончить с собой. Но, разумеется, не из-за Валерки. А из-за того, что мне нечем стало жить. Конечно, я не собиралась прыгать из окна второго этажа — не такая уж я, как это может поначалу казаться, глупая! А выпить сильнодействующих таблеток. Всё время нашего разговора они были у меня в руке. И когда я заметила их, то увидела, что они совсем размокли. От пота — поначалу я так была взволнована и напугана многим, что даже вспотела ладонь. И... от слёз, которые потом я вытирала этой свободной рукой. Так что Вы вчера спасли меня не только для этой жизни, но и, надеюсь, для Вечной. За что Вам большое, нет, просто огромнейшее — спасиБо!» Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

11 просмотров • 1 месяц назад

Слова назидания

вразумление доброе слово жертвенность истории из жизни сильная личность

12:08

Вынужденная остановка

Электричка долго стояла на середине перегона, очевидно ожидая, когда пройдет выбившийся из графика скорый поезд. Затем резко дернулась раз, другой (то ли машинист был неопытный, то ли его притормозил диспетчер) и... снова остановилась! От первого толчка Максим Тимофеевич, которому ехать-то оставалось всего ничего — электричка остановилась прямо перед его остановкой, — проснулся. Поправил сползший после второго толчка на коленях журнал с полностью разгаданным кроссвордом. Поднял упавший на пол карандаш. И, позевывая в кулак, огляделся по сторонам. Все как всегда. Ничего нового. Люди вокруг читали яркие, броские журналы с некоторыми вызывающе пошлыми, а если прямо сказать, развратными фотографиями. Бульварные романы. Слушали через наушники такую бешено-громкую музыку, что она доносилась до него даже через два сидения. О чем-то сплетничали. Некоторые, судя по всему, опаздывающие домой или на встречу, уже открыто нервничали и выражали свое недовольство всем: начиная от власть предержащих до неимущих денег. Это после того, как по вагону прошел, прося милостыню, старик... Словом, вагон, как и весь мир, жил своей жизнью. Выбивались из общей картины только две женщины, сидевшие рядом. Напротив друг дружки. Точнее, одна. Потому что первая, уже в годах, с густо крашеными волосами, лишь коротко задавала вопросы. А другая — в старушечьем, хоть и была совсем молодой, платочке, тщательно повязанном на голове, несмотря на жару на улице и духоту в вагоне, от которой пот давно уже змейками полз по спине, — подробно и обстоятельно отвечала на них. Она была единственной, кто подал милостыню нищему, хотя для этого ей пришлось дотягиваться до него через двух соседей. В том числе и Максима Тимофеевича... И от ее ответов, собственно, он и задремал. Дело было в том, что все вопросы и ответы были... на духовную тему. Всё о вере. Да о Боге. А он почему-то всегда сторонился религии. Дипломатически говоря, когда дело касалось ее: «Сам не верю. Но и другим не мешаю!» Но тут один из вопросов женщины, которая была постарше, неожиданно привлек его внимание. Та спросила: — Послушать вас, так вам хорошо... Вы при монастыре! А как же спастись мне, живя в миру? «Спастись?.. — насторожился Максим Тимофеевич. — А собственно, от чего? Зачем?!» И тут молодая женщина стала объяснять соседке всё так, словно, услышав его мысли, отвечала именно ему. Говоря то, о чем он и понятия не имел. Он, кого до выхода на пенсию, на работе в крупном институте, ученые коллеги с нескрываемым уважением называли «ходячей энциклопедией»! Который кроссворды заполнял карандашом просто играючи, с презрением насмехаясь над теми, кто разгадывал их при помощи переводчика, то есть пользуясь специальной книгой с ответами на все случаи жизни. Кто без труда и запинки мог ответить на любой вопрос из неважно какой области. Правда, в последние годы в кроссвордах появились вопросы, касающиеся религии... Но благодаря какой-то глубинной памяти — то ли перешедшей к нему от предков, то ли эти термины встречались ему в книгах — и подсказке полностью разгаданных соседних слов, он, совершенно не вдумываясь в смысл, вписывал их так, что всегда получалось буква в букву! А молодая женщина всё говорила... Говорила... Ей даже мысленно возразить было нечего. Потому что всё было так аргументировано и убедительно. Она ссылалась на такие авторитеты, спорить с которыми, как ученый, он не осмелился бы никогда. Вот новости, так новости... Оказывается, Дарвин был глубоко верующим человеком! И это уже только его ученики, в угоду поднимавшему тогда голову воинствующему атеизму, сделали его главарям бесценный подарок в виде теории, гласившей, что человека создал не Бог, а он произошел... сам — от обезьяны. «Надо же», — невольно покачал головой Максим Тимофеевич. А ведь он со школьной парты и до профессорской кафедры ни разу не задумывался над тем, что это теория — кстати, всегда вызывавшая в нем глухой внутренний протест и даже отвращение, — а не закон. Причем не получившая никакого подтверждения своей правоты более чем за полтора века! Иными словами — так и не состоявшаяся! И еще... Верили в Бога: французский математик Блез Паскаль; всем известный своим законом всемирного тяготения Исаак Ньютон; шведский естествоиспытатель Карл Линней; английский химик и физик Роберт Бойль; английский физик и математик Джордж Габриел Стокс; один из основателей электрохимии Гемфри Дэви; американский физик-изобретатель Томас Эдисон; французский энтомолог Жан Анри Фабр; его соотечественник философ, писатель и энциклопедист Дени Дидро, сказавший: «Глаза и крылья бабочки достаточно, чтобы раздавить безбожника»; еще один француз — математик Огюстен Луи Коши. А также — выдающийся философ, физик, математик и физиолог Рене Декарт, Уильям Шекспир, Джордж Байрон, Макс Планк, Майкл Фарадей, Николай Коперник, Леонард Эйлер, Готфрид Вильгельм Лейбниц, Пьер де Ферма... Наконец, наши русские лучшие умы: Михаил Васильевич Ломоносов, Федор Михайлович Достоевский, Александр Сергеевич Пушкин, Николай Васильевич Гоголь, Александр Васильевич Суворов, Михаил Илларионович Кутузов, академик Иван Петрович Павлов, великий педагог Константин Дмитриевич Ушинский. Как — ну прямо гром посреди ясного неба — выяснилось, сказавший, что неверующего учителя на пушечный выстрел нельзя подпускать к детям! Разумеется, в современной педагогической литературе об этом не было сказано ни слова... Даже один из основоположников так называемого марксизма-ленинизма и самых главных главарей того самого воинствующего атеизма — Фридрих Энгельс — под конец жизни признал факт Воскресения Христа неоспоримым фактом! Более того... Максим Тимофеевич, весь обратившийся в слух, благо электричка стояла и стук колес не мешал добуквенно слышать каждое слово. — Как сказал великий английский философ Бэкон... простите, передам его главную мысль своими словами, но, поверьте, совершенно точно: лишь незнание мешает человеку поверить в Бога! — словно услышав его основной вопрос: «Почему, почему же тогда он сам — маленькая кочка перед этими горами-исполинами — не верил?!», произнесла молодая женщина. Точно отвечая именно ему, она, наконец, словно вспомнила о своей собеседнице и подбадривающе улыбнулась ей: — А вам я вот что скажу. Как говорится, не все в монастыре спасутся и не все погибнут в миру! Женщина (да и Максим Тимофеевич неожиданно для себя — тоже) с удовольствием выслушала эти слова и вдруг вздохнула: — Всё оно, конечно же, хорошо... И красиво сказано. Но как... как осуществить это на деле?! — Да-да, — неожиданно для себя встрял в беседу (чего никогда и нигде до этого не позволял себе, как воспитанный и интеллигентный, то есть уважающий не только себя, но и других, человек) Максим Тимофеевич. — Так сказать, на практике? — Очень просто! — улыбнулась на этот раз уже ему молодая женщина. — Представьте себе, я только сегодня как раз читала об этом вот в этой книге! Один сербский святой, Иустин Попович, как повествует о том наш современник, великий старец Паисий Святогорец, говорил своим духовным чадам: если ты учитель, то будь святым учителем; если мастеровой — будь святым мастеровым; если ты журналист — будь святым журналистом! Она погладила лежавшую у нее на коленях книгу и продолжила: — А сам старец Паисий Святогорец привел здесь такой случай... Она нашла нужное место и показала его: — Вот... Жил в Греции один грузчик, который старался во всем поступать по заповедям Божиим и вообще жил глубокой духовной жизнью. Однажды у него умер тесть, которого он очень любил и который, к сожалению, жил далеко не свято. Уже в больнице, в морге, этот грузчик с большой болью помолился Богу, прося, чтобы Тот воскресил его — для покаяния, то есть для исправления жизни! И что же? Господь вернул к жизни его тестя, и святой грузчик отвел его домой в полном здравии, где тот прожил еще пять лет, действительно, в покаянии... Привыкший больше доверять глазам, чем ушам, Максим Тимофеевич виновато сказал: — Простите, что вмешиваюсь в вашу беседу. А... можно мне самому посмотреть? — Пожалуйста! — с готовностью, словно только и ждала этого, отозвалась молодая женщина. И протянула ему свою книгу. В ее названии были не очень хорошо знакомые Максиму Тимофеевичу, а значит, которые могли не запомниться, слова. И он, не доверяя умеющему предательски быстро стираться в самый неподходящий момент карандашу, достал авторучку, записал: «Старец Паисий Святогорец. 1924–1994. Свидетельства паломников». И правильно сделал. Потому что, как ни умел он быстро, по диагонали, чем всегда изумлял знакомых, читать самые сложные книги, здесь почему-то подолгу останавливался чуть ли не на каждой строке. Да и сама книга содержала не меньше четырехсот страниц! Но молодая женщина, как определил он, своими словами действительно точно передала суть этого рассказа... Разве что вместо пяти лет, которые еще жил тесть святого грузчика, сказала «несколько»... Увлекшись, Максим Тимофеевич читал, читал... Пока, к его великой досаде, слева не начал грохотать встречный поезд. Не быстрый и легкий, как ожидалось, скорый. А бесконечно длинный, тяжело груженный громадными стволами недавних вековых деревьев товарный состав. Который вдруг чем-то напомнил ему всю его прежнюю жизнь. До этих самых минут... Электричка дернулась еще раз. И теперь, быстро набирая скорость, пошла, пошла, пошла... Пора было вставать и направляться к выходу. Максим Тимофеевич с сожалением закрыл книгу и со вздохом протянул молодой женщине. — А знаете что? — опять улыбнулась та и неожиданно сказала: — Оставьте ее себе! Я почему-то уверена, что эта первая духовная книга в вашей жизни будет далеко не последней! Так оно и случилось. Хотя случайностей, конечно же, не бывает! Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

19 просмотров • 1 месяц назад

Слова назидания

вразумление доброе слово

8:18

Знаки — «оттуда»

Когда на все мои доводы в пользу веры очень многие скептически говорят: «Всё это, конечно, хорошо! Но... только как вам поверить? Ведь оттуда — никто не возвращался!» — я всегда рассказываю одну и ту же историю. Которая случилась лично со мной. В далёком теперь 1998 году. В Санкт-Петербурге. Вот она. Жил я тогда в двухкомнатной квартире на проспекте Науки, которую снимала для меня у одной проживавшей в другом месте больной женщины православное издательство «Сатис», терпеливо дожидаясь, когда я напишу для них роман «Тайна рубинового креста». Кроме того, оно выплачивало мне оклад и ежедневно — если я не ленился приезжать к ним через весь город на Васильевский остров — кормило сытным бесплатным обедом. А ещё время от времени дарило книги, которые только-только были напечатаны в типографии. Однажды главный редактор вручил мне прекрасно изданную Псалтирь для чтения по усопшим. И хотя мне полагалось бы как можно чаще раскрывать её, поминая усопших родителей, сродников, друзей и знакомых, я положил её в стенку, на верхнюю полку и плотно закрыл стеклянную дверцу. Потом эту Псалтирь заслонили новые подаренные книги. Всё это было очень доброжелательно и щедро со стороны издательства. Но главное — это, конечно, квартира! Большая комната с длинной застеклённой мебелью стенкой, двумя роскошными креслами, рабочим столом и диваном изначально была предназначена для рабочего кабинета. Маленькая с кроватью и тумбочкой — под спальню. И это было разумно. По просторному залу можно было свободно ходить, обдумывая очередные эпизоды и проговаривая вслух диалоги. А в спальне, утомившись после многочасовой литературной работы, без которой невозможна большая книга, естественно, только спать. Но… работа над романом почему-то не пошла — вместо прозы из-под пера днём и ночью начали выходить одни стихи. Диван был очень удобен для работы над ними. И кабинет с первого же дня превратился в… рабочую спальню. Я ни разу за целый год не ложился на ночь в маленькой комнате. А тут — сам не знаю почему, однажды в июньскую ночь — почему-то решил лечь именно в ней… Это было время белых ночей. Плотных, как в большой комнате, штор в маленькой не было. Мучаясь с непривычки от света поздним вечером, я долго ворочался, прежде чем, наконец, уснул. И проснулся от какого-то странного чувства. В коридоре словно появилось ещё одно окно. Придя в себя, я сообразил, что это — всего-навсего зеркало, которое отражало падающий из ночного окна северный свет. Будильник на прикроватной тумбочке показывал два часа. Можно было продолжать спать. Но мне вдруг почему-то остро захотелось занавесить зеркало. А впрочем... Резонно решив, что раз в доме нет покойника, то, стало быть, и занавешивать зеркало нечего, я только повернулся на другой бок, к настоящему окну. И едва вновь стал засыпать, как опять так и подскочил на постели: в большой комнате раздался страшный грохот. Мигом перебежав туда, я встал в боксёрскую стойку (было дело, занимался немного этим видом спорта в юности), в готовности отстаивать квартиру от вломившихся через балкон грабителей. Только весь вопрос был в том — где они?.. Свет зажигать не было никакой надобности. Я в напряжении прошёл по хорошо освещённой комнате. Заглянул за открытые шторы. Внимательно изучил все углы. И то место за стенкой, где мог спрятаться человек. Не забыл посмотреть под диван. Никого... Тогда я прошёл на кухню и в ванную комнату — тоже ни души... «Странно! — недоумевал я. — Откуда же тогда был этот звук? Ведь я точно слышал его!» Шаг за шагом, пядь за пядью я принялся изучать большую комнату в поисках того места, где что-то могло случиться с таким грохотом. И наконец — нашёл! Это был дальний, то есть самый ближний к окну, отсек мебельной стенки. Стеклянная дверца в нём была почему-то открыта. Я заглянул туда и увидел, что почему-то сама собой — на ней было не так уж и много всего — рухнула верхняя полка. Все книги, поставленные на неё позже, подались вперёд, обнажая ту самую Псалтирь, которую подарил мне директор издательства. Точнее, она просто каким-то образом, словно сама собой, выкатилась перед ними. Хоть бери да начинай читать её по усопшим! Но вместо этого, успокоившись, хотя и не понимая, почему не выдержала полка, я вернулся в спальню и уснул. Однако долго поспать мне опять не удалось. Рано-рано — если бы не белые ночи, то я бы сказал — на рассвете раздался телефонный звонок. Никто ещё никогда не звонил мне так рано... — Да? — приготовившись отчитать за эту неуместную шутку кого-нибудь из друзей, сказал я и вдруг услышал прерывающийся плачем незнакомый женский голос: — Простите... Это звонит близкая подруга хозяйки квартиры, которую вы снимаете... — Она что, хочет, чтобы я срочно съехал? — не на шутку встревожился я. — Нет, — ответила женщина. — Дело в том, что этой ночью она... умерла! — Как умерла? Когда? — невольно оглядываясь и начиная соображать, что к чему, ахнул я. — Сегодня. Ночью... — В два часа? — А вы откуда знаете это? — ахнула женщина. — Мне об этом и то только что сообщили. И я звоню только для того, чтобы вы продиктовали мне номер телефона её дочери, записанный в блокноте, который лежит сейчас где-то рядом с вами. — Видите ли... — выполнив просьбу, немного помялся я и — трудно разговаривать с невидимым, тем более плачущим собеседником, да ещё о таком невероятном — всё-таки рассказал о том, что произошло этой ночью. Дошел до рухнувшей полки, выползшей из-под книг Псалтири для чтения по усопшим и, зная, что во всё это трудно поверить, не слыша и не видя того самому, как можно убедительнее сказал: — Вы, конечно, не верите мне сейчас, но, честное слово, так всё оно и было! Женщина, не перебивая ни разу, внимательно выслушала. Всхлипнула ещё раз. И, очевидно взяв себя в руки, уже тихим, ровным голосом спросила: — Почему это не верю? У меня у самой однажды было нечто очень похожее. Когда во время очередной своей научной экспедиции по тайге умер мой сын, так в то самое мгновение, когда его не стало — я потом сверилась до минуты — в кабинете с книжной полки сама собой упала на пол его самая любимая книга. Огромная такая энциклопедия про птиц и животных... ________________________________________ ...Что я ещё могу добавить ко всему этому на вопрос о том, что «оттуда» никто не возвращался? Возвращались. И не раз. О чём написано в Евангелии, и чему есть множество подтверждённых авторитетными очевидцами и медицинскими, вплоть до академических, заключениями — свидетельств в духовных книгах. Конечно, тут нужно быть очень бдительным и осторожным, чтобы не принять за истинные зёрна бесовские плевелы. Но эти два случая — не отчаянные ли знаки от наших родных и близких, а порой и мало знакомых усопших людей, чтобы мы помолились о них? Помогли в самое трудное время перехода в Вечность. Знаки — «оттуда»! Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

20 просмотров • 1 месяц назад

За пределами логики

за пределами логики истории из жизни чудеса

Показано 28-36 из 268 рассказов (страница 4 из 30)