Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Преподобный Герасим Иорданский и лев
12:24

Преподобный Герасим Иорданский и лев

В те далёкие времена, когда река Иордан ещё хранила память о Крещении Господнем, когда над её водами ещё витал дух евангельских событий, в этих местах поселился человек, искавший не земной славы, но близости к Богу. Звали его Герасим, и пришёл он из Ликии, оставив позади всё, что привязывает человека к миру — богатство, почести, семейные узы. Он искал пустыни не из любви к одиночеству, но из жажды встречи с Тем, Кто в пустыне явил Себя пророкам. Неподалёку от того места, где Иордан несёт свои воды к Мёртвому морю, преподобный Герасим основал небольшую обитель. Здесь, в этой выжженной солнцем земле, где каждый источник был на вес золота, а тень от пальмы — драгоценным даром, собирались те, кто, подобно ему, оставили мир ради Царства Небесного. Монастырь был невелик — несколько келий, небольшой храм, сад с финиковыми пальмами, колодец. Но в этой простоте жила особая благодать, та самая, которая притягивает к себе души, измученные суетой мира. Старец Герасим был строг к себе, но милостив к другим. Он знал меру в подвигах и учил братию не столько внешнему деланию, сколько внутреннему вниманию, трезвению ума, непрестанной памяти о Боге. Лицо его, иссушённое постом и палимое иорданским солнцем, светилось такой тихой радостью, что даже издалека люди узнавали: вот человек, который живёт не для себя, но для Бога и ближних. Однажды, в полуденный зной, когда даже ящерицы прятались в расщелины скал, старец шёл по берегу Иордана. Он любил эти часы уединения, когда можно было, не отвлекаясь ни на что, пребывать в молитве, размышлять о величии Божием, о том, как Господь ведёт каждую душу своими путями. Жара стояла невыносимая, воздух дрожал над песком, и казалось, что сама земля изнемогает под тяжестью солнца. Вдруг до слуха старца донёсся странный звук — не то стон, не то рык, приглушённый, полный боли. Герасим остановился, прислушался. Звук повторился, и на этот раз старец различил в нём не угрозу, но мольбу. Он пошёл на этот зов, раздвигая жёсткие заросли тростника, и вскоре увидел картину, которая поразила его. На песке лежал огромный лев. Зверь этот, царь пустыни, внушавший страх всем живущим, теперь был жалок и беспомощен. Его правая передняя лапа была распухшей, воспалённой, и даже издалека было видно, что причиняет зверю нестерпимую муку. Лев не бросился на приближавшегося человека, не зарычал грозно, но лишь поднял голову и посмотрел на старца взглядом, в котором читались и боль, и какая-то странная надежда. Герасим подошёл ближе. Он не знал страха — не потому, что был безрассуден, но потому, что давно уже вверил свою жизнь в руки Божии. "Всё в воле Божией, — думал он, — и если суждено мне окончить дни свои в пасти этого зверя, то да будет воля Господня. Но если Господь хочет, чтобы я помог этому созданию, то помогу." С этими мыслами он опустился на колени рядом со львом и осторожно взял больную лапу в свои руки. Лев не сопротивлялся. Он словно понимал, что старец хочет помочь, и лежал смирно, лишь изредка постанывая от боли. Герасим внимательно осмотрел лапу и вскоре обнаружил причину страдания: глубоко в плоти засела длинная острая заноза, вокруг которой образовался нарыв. Рана гноилась, воспалялась, и каждое движение причиняло зверю невыносимую боль. Старец вернулся в монастырь и принёс с собой всё необходимое для врачевания. Он размягчил рану тёплой водой, аккуратно извлёк занозу, промыл воспалённое место, наложил повязку из чистой ткани с целебными травами. Всё это время лев лежал неподвижно, словно понимая, что ему делают добро. А когда всё было закончено, зверь поднялся, осторожно ступил на вылеченную лапу и... не ушёл. Он пошёл за старцем. Герасим вернулся в монастырь, а лев — за ним. Братия, увидев такое, пришла в ужас. Что это? Искушение? Диавольское наваждение? Некоторые схватились за палки, готовые защищаться. Но старец поднял руку, успокаивая их. — Не бойтесь, братия, — сказал он тихо. — Это творение Божие пришло к нам не для того, чтобы вредить, но чтобы служить. Господь привёл его сюда не случайно. Примем же его как дар Божий. И действительно, лев словно понимал человеческую речь. Он лёг у ног старца, положил морду на лапы и закрыл глаза, как верный пёс. С того дня он не покидал обитель. Братия вскоре привыкла к нему, а старец Герасим дал зверю имя — Иордан, в честь великой реки, у которой они встретились. Лев стал помощником в монастырских трудах. У обители был осёл, который носил воду из Иордана для братии и для полива сада. Каждый день осёл ходил к реке, и теперь лев сопровождал его, охранял от разбойников и диких зверей. Это было удивительное зрелище — грозный хищник, идущий рядом со смирным ослом, словно верный страж. Проходили месяцы и годы. Лев привязался к старцу так, что не отходил от него ни на шаг. Когда Герасим молился в храме, лев лежал у порога. Когда старец трудился в саду, лев возлежал в тени неподалёку. Когда Герасим уходил в пустыню на уединённую молитву, лев следовал за ним, сохраняя почтительное расстояние. Братия дивились этому. В этом простом, казалось бы, случае они видели глубокий смысл. Вот она, та самая гармония между человеком и творением, которая была в раю до грехопадения! Вот оно, то состояние, когда человек, живущий по воле Божией, примиряет с собой даже диких зверей! Ведь сказано в Писании: "Праведник милует души скотов своих", и ещё: "Волк будет жить вместе с ягнёнком, и барс будет лежать вместе с козлёнком". То, что казалось невозможным в падшем мире, становилось явью рядом с человеком святой жизни. Но как часто бывает в этом мире, радость сменяется скорбью, а тихое счастье — испытанием. Однажды, когда лев, как обычно, сопровождал осла к реке, случилось несчастье. Проходил мимо караван купцов. Увидев осла без присмотра (лев на мгновение отвлёкся), они угнали его с собой. Когда лев вернулся к тому месту, где оставил осла, того уже не было. Зверь долго искал своего друга, рыскал по окрестностям, ревел, но всё было напрасно. Наконец, понурый и печальный, он вернулся в монастырь один. Братия решили, что лев съел осла — такова, мол, природа хищника, сколько ни корми, всё равно в лес смотрит. Старец Герасим, хотя и не верил в это сердцем, решил не спорить с братией. — Если ты съел осла, который был твоим другом, — сказал он льву строго, — то теперь должен исполнять его работу. И вот началось для льва время настоящего послушания. Каждый день он ходил к Иордану, таская на спине тяжёлые бурдюки с водой. Работа была тяжёлой, унизительной для царя зверей, но лев не роптал. Он нёс своё бремя смиренно, словно понимая, что это епитимья за мнимое преступление. Проходили недели. Братия привыкли видеть льва, сгибающегося под тяжестью воды. Некоторые жалели его, но никто не смел перечить решению старца. А лев день за днём исполнял своё послушание, и в глазах его светилась не злоба, но кроткое терпение. Но вот однажды, когда лев в очередной раз шёл к реке, он издалека увидел караван. Что-то в этих людях, в этих верблюдах показалось ему знакомым. Он подошёл ближе — и узнал! Вот он, его друг, тот самый осёл, которого он потерял! Осёл был навьючен поклажей и шёл в караване. Лев зарычал так грозно, что купцы в ужасе бросились врассыпную, оставив весь караван. Он не тронул людей, не причинил им вреда, но взял осла за повод и повёл его домой, в монастырь, а за ними послушно следовали верблюды с грузом. Когда старец Герасим увидел эту процессию — льва, торжественно ведущего осла, а за ними цепочку верблюдов, — он всё понял. Он обнял льва, попросил у него прощения за несправедливое обвинение, а купцам, которые вскоре явились, устыжённые, вернул и товар, и верблюдов, приняв лишь малую часть в дар монастырю. С того дня лев стал ещё более любим в обители. Братия видели в нём не просто зверя, но образ верности, терпения и незлобия. Некоторые даже говорили: "Вот животное, а каким христианским добродетелям нас учит!" Шли годы. Старец Герасим приближался к концу своего земного пути. Тело его, изнурённое постом и трудами, слабело. Братия видели, что праведник готовится к переходу в вечность. Он благословлял их, давал последние наставления, но не печалился о своей близкой кончине — напротив, лицо его светилось радостью предстоящей встречи с Господом. Лев чувствовал это. Звери часто бывают чутки к приближению смерти. Он не отходил от старца, лежал у его постели, смотрел на него с невыразимой тоской. Когда Герасим преставился ко Господу, когда душа его, чистая и светлая, отлетела к престолу Божию, лев словно окаменел. Он не ел, не пил, только лежал, положив морду на могилу своего благодетеля. Братия пытались его накормить, отвести от могилы, но зверь не двигался. Он тосковал так, как может тосковать только истинно любящее сердце. И через несколько дней, так и не притронувшись ни к пище, ни к воде, лев умер на могиле старца Герасима. Братия похоронили его рядом с преподобным. В этой простой истории — история верности, которая сильнее смерти. История о том, что любовь живёт не только в сердцах человеческих, но дана, пусть и в меньшей мере, всей твари Божией. История о том, что святость человека примиряет его не только с Богом, но и со всем творением, возвращает ту гармонию, которая была утрачена в грехопадении. И разве это не поразительно? Зверь, созданный для того, чтобы внушать страх, становится образом верности и любви. А человек, отрёкшийся от мира, становится другом для всех — и для людей, и для животных, потому что в нём живёт Христос, Который есть любовь. Так передавалась эта история из поколения в поколение. Паломники, приходившие к Иордану, слушали её от монахов, дивились и уходили, неся в сердцах простую истину: милосердие не знает границ, любовь не умирает, и даже самое дикое сердце может быть укрощено добротой. ________________________________________ Источник: Житие преподобного Герасима Иорданского, "Луг Духовный" блаженного Иоанна Мосха Ссылка: https://azbyka.ru/days/sv-gerasim-iordanskij День памяти: 4 (17) марта

1 просмотров • 1 месяц назад
За пределами логики
внутренняя сила животные за пределами логики исцеление смирение сострадание
Молитва недостойного
13:34

Молитва недостойного

В те далёкие времена, когда египетская пустыня уже была усеяна кельями подвижников, словно ночное небо звёздами, когда тысячи искателей Бога оставляли мир и уходили в безмолвие песков, жил в тех местах некий инок по имени Ор. Не был он знаменит среди братии, не прославился чудесами или учением — напротив, жил он столь скрытно и незаметно, что многие из соседей его даже имени не знали. Лишь изредка видели они издали его иссохшую от постов фигуру, когда он выходил за водой к дальнему источнику или собирал хворост для скудного очага. Келья его стояла в стороне от проторенных троп, там, где пустыня была особенно сурова и безжизненна. Четыре глиняные стены, покрытые пальмовыми ветвями вместо крыши, узкая щель вместо окна, жёсткая циновка на голой земле — вот и всё его хозяйство. Не было у него ни книг, ни икон, ни даже простой лампады. Только распятие из двух грубо обтёсанных палок висело на восточной стене, и перед ним проводил Ор дни и ночи в непрестанной молитве. Был он родом из простой семьи, вырос в бедности и в молодости познал тяжесть каждодневного труда. Когда услышал он однажды слова Христовы: "Продай всё и раздай нищим, и следуй за Мной", — нечего ему было продавать, кроме ветхой одежды да старого плуга. Но сердце его загорелось таким пламенем любви к Богу, что не мог он более оставаться в миру. Раздал он то малое, что имел, простился с престарелой матерью и ушёл в пустыню, ведомый одним лишь желанием — найти Бога. Поселился он у одного старого отшельника, который научил его первым основам иноческой жизни: как молиться, как бороться с помыслами, как хранить безмолвие. Три года прожил Ор рядом со старцем, впитывая каждое его слово, как иссохшая земля впитывает редкий дождь. А когда наставник его преставился ко Господу, остался Ор совсем один, в той самой келье, где прежде они подвизались вдвоём. И началась для него долгая, невидимая миру брань. Каждое утро, когда первые лучи солнца пробивались сквозь щель в стене, вставал он на колени перед грубым распятием и начинал молитву. Простыми словами, какие только знал, обращался он к Богу, и всегда — всегда! — эта молитва его была одна и та же: "Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного. Я недостоин, Господи. Я недостоин даже поднять глаза к небу." Так молился он часами. Губы его шептали всё те же слова, а сердце вторило им в безмолвии. Он не дерзал просить ни о чём — ни о даровании добродетелей, ни о духовных утешениях, ни даже о помощи в скорбях. Только повторял, словно дитя, которое знает лишь одно слово: "Недостоин, Господи. Недостоин." Проходили месяцы, складывались в годы. Тело его иссохло от постов, кожа потемнела и огрубела от солнца и ветра, спина согнулась от долгих стояний на молитве. Волосы его поседели, хотя был он ещё не стар, а в глазах появилась та особенная глубина, которая бывает только у людей, много плакавших. Потому что плакал Ор — плакал часто и обильно, оплакивая свою греховность, своё несовершенство, своё недостоинство стоять перед лицом Божиим. Братия, которые изредка проходили мимо его кельи, дивились его терпению. Иногда кто-нибудь из них останавливался, желая получить наставление или просто поговорить — ведь пустыня бывает так безжалостно молчалива, что человеческий голос становится драгоценностью. Но Ор только кротко улыбался и говорил: "Что вы пришли к грешнику? Идите к великим старцам, которые могут вас научить. А я ничего не знаю, кроме того, что недостоин я милости Божией." И братия уходили, недоумевая. Некоторые говорили между собой: "Велико смирение этого Ора." Другие же шептали: "Или велико смирение, или велико неверие. Разве не сказано: приходящего ко Мне не изгоню вон? Зачем же он твердит о недостоинстве?" Но сам Ор не слышал этих разговоров и не знал, что думают о нём люди. Для него существовал только Бог — и пропасть, лежащая между его грешной душой и святостью Творца. Шёл пятый год его подвига. Потом десятый. Молитва его не менялась, не становилась ни короче, ни длиннее, ни богаче словами. Всё те же слова: "Господи, я недостоин." Иногда среди ночи просыпался он от собственного голоса — оказывалось, что и во сне шептал он эту молитву. Иногда, когда плёл корзины, чтобы потом обменять их на немного хлеба и фиников, руки его двигались сами собой, а уста по-прежнему шептали: "Недостоин, Господи, недостоин." Была в этом упорстве его какая-то детская чистота. Он не старался разнообразить молитву, не искал новых слов, не пытался подняться на какие-то духовные высоты. Как малое дитя, которое тянет ручки к матери и плачет одним и тем же плачем, так и Ор простирал руки к Богу и повторял одно и то же: "Недостоин." Пятнадцатый год его пустынного жительства выдался особенно трудным. Старость начинала брать своё — колени уже не могли долго держать тело на молитве, руки дрожали, когда он поднимал кувшин с водой, зрение слабело. Но молитва не ослабевала. Если не мог он стоять, становился на колени. Если не мог на коленях — ложился ниц. Но молился — молился неустанно, и всё теми же словами: "Господи, я недостоин." Шестнадцатый год. Семнадцатый. Каждый день был похож на предыдущий — та же молитва, тот же пост, то же безмолвие. Никаких видений, никаких откровений, никаких утешений. Только пустыня, только жар дня и холод ночи, только молитва и слёзы. И вот однажды ночью, когда минуло уже восемнадцать лет его подвига, стоял Ор на молитве, как обычно. Луна светила в узкую щель кельи, её холодный свет падал на глиняный пол и на согбенную фигуру старца. Губы его шептали всё ту же молитву: "Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного. Я недостоин, Господи. Я недостоин..." И вдруг келья наполнилась светом. Не лунным — это был совсем другой свет, тёплый и живой, свет, который невозможно описать земными словами. Он не резал глаза, как солнечный луч, но проникал в самую глубину души, освещая все её тайные уголки. И в этом свете стоял — нет, не стоял, а как бы парил над землёй — прекрасный юноша в белых одеждах, сияющий такой чистотой, что Ор понял сразу: это Ангел Божий. Ужас и радость одновременно сковали сердце старца. Он упал ниц, не смея поднять глаза, и задрожал всем телом — не от страха, но от благоговения. Восемнадцать лет он молился, и ни разу не удостоился такого посещения. Восемнадцать лет повторял, что недостоин — и вот теперь Небо само сошло к нему. И услышал он голос — голос Ангела, звучащий одновременно грозно и ласково, как звучит голос отца, который долго ждал возвращения блудного сына: — Ор! Старец вздрогнул. Восемнадцать лет никто не называл его по имени — он и сам почти забыл, как звучит это слово. — Ор, — повторил Ангел. — Встань и посмотри на меня. Но Ор не мог подняться. Он лежал ниц, и слёзы текли из глаз его на холодную землю. — Я недостоин, — прошептал он. — Господи, я недостоин даже видеть посланника Твоего. — Встань, Ор, — в третий раз сказал Ангел, и на этот раз голос его был так властен, что старец не мог не повиноваться. Медленно, с трудом поднялся он на колени, но глаз поднять всё ещё не смел. Тогда Ангел простёр руку и коснулся его головы — и от этого прикосновения волна неизъяснимой благодати прошла через всё тело Ора, и показалось ему на мгновение, что он стал совсем лёгким, будто бремя всех прожитых лет, всех грехов и скорбей вдруг упало с его плеч. — Посмотри на меня, Ор, — тихо сказал Ангел. И Ор поднял глаза. И увидел он лицо Ангела — и в этом лице была такая красота, такая чистота и святость, что понял старец: вот оно, отражение Божественной славы, вот та красота, ради которой стоит оставить весь мир. И сказал Ангел, глядя прямо в глаза Ору: — Восемнадцать лет ты молишься и говоришь: "Я недостоин, Господи." Восемнадцать лет твоё смирение восходит к престолу Всевышнего как благоухание фимиама. И вот я послан сказать тебе от Господа: Ор, ты достоин! Эти слова поразили старца сильнее, чем поразила бы его молния. Он снова упал ниц, и рыдания потрясли его иссохшее тело. Но это были уже не слёзы покаяния — это были слёзы невыразимой радости, слёзы благодарности, слёзы, которые душа плачет, когда встречается наконец с Возлюбленным после долгой разлуки. — Ты достоин, — повторил Ангел. — Твоё смирение соделало тебя достойным. Ибо всякий, возвышающий себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится. Восемнадцать лет ты считал себя последним из грешников — и вот Господь поставил тебя в число святых Своих. Свет становился всё ярче, келья была вся наполнена им, и казалось, что стены её вот-вот растворятся в этом сиянии. А Ангел всё говорил, и каждое слово его было как капля живой воды, падающая в истомлённую жаждой душу: — Скоро ты перейдёшь из этой жизни в жизнь вечную. И примет тебя Господь с радостью, как отец принимает возвратившегося сына. Ибо ты достоин, Ор. Не своими заслугами — человек никогда не может быть достоин по заслугам. Но достоин ты милостью Божией, которую привлёк к себе своим смирением. Долго ли продолжалось это видение — Ор не мог сказать потом. Может быть, мгновение, а может быть, целую ночь. Время словно остановилось, и не было более ни прошлого, ни будущего — только это вечное «сейчас», в котором душа встречается с Богом. А когда свет начал постепенно меркнуть и образ Ангела становиться всё менее отчётливым, последнее, что услышал Ор, были слова: — Иди с миром, достойный раб Божий. И не говори более: "Я недостоин" — ибо что Бог называет достойным, того человек не смеет называть недостойным. И исчез Ангел. Келья снова погрузилась в обычную ночную тьму, лишь луна по-прежнему светила в узкую щель. Но Ор уже не был прежним. Что-то изменилось в нём — не внешне, но внутри, в самой глубине души. Восемнадцать лет он нёс бремя своего недостоинства, и вот это бремя было снято. Не потому, что он вдруг стал святым — нет, он по-прежнему видел все свои немощи и грехи. Но теперь он знал, что милость Божия больше всякого греха, что любовь Христова способна сделать достойным самого недостойного. И когда на следующее утро один из братьев случайно зашёл к нему, то поразился он, увидев лицо старца. Оно светилось какой-то тихой радостью, какой не было прежде. И когда брат спросил: "Что с тобой, авва?" — Ор только улыбнулся и сказал: — Господь посетил меня, брат. Он сказал мне, что я достоин. Не сам по себе — но Его милостью. А через несколько дней после этого видения тихо и мирно отошёл ко Господу авва Ор. И братия, омывая его тело перед погребением, дивились тому, как светло и молодо выглядело его лицо, словно он не восемьдесят лет прожил в трудах и подвигах, но только-только вступил на путь иноческий. Так окончил свой земной путь этот смиренный подвижник, который восемнадцать лет считал себя недостойным — и именно этим смирением стяжал себе венец достоинства в Царствии Небесном. ________________________________________ Источник: Лавсаик, епископ Палладий Еленопольский, глава об Оре Прямая ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Palladij_Elenopolskij/lavsaik/

1 просмотров • 1 месяц назад
Смиреномудрие
животные истории из жизни исцеление смирение
Авва Макарий и две жены
10:35

Авва Макарий и две жены

В те далёкие времена, когда египетская пустыня была усеяна кельями подвижников словно небо звёздами, когда тысячи искателей Бога оставляли мирскую суету ради безмолвия и молитвы, жил в этой выжженной солнцем земле великий старец по имени Макарий. Слава о его святости разнеслась далеко за пределы Скита — говорили, что он творит чудеса, что бесы бегут от одного его взгляда, что ангелы посещают его келью. И действительно, авва Макарий достиг такой высоты духовной, что казалось — выше уже некуда. Пятьдесят лет провёл он в пустыне. Пятьдесят лет непрестанного подвига, когда каждый день начинался с молитвы и заканчивался ею, когда пост был столь строг, что тело его превратилось в высохшую тростинку, гнущуюся под дуновением ветра. Он спал на голой земле, владел лишь рваной рясой да плетёной корзиной для рукоделия. К нему приходили за советом епископы и простые миряне, монахи-новоначальные и опытные старцы. Всем он подавал слово назидания, всем помогал нести их крест. И вот однажды, когда старец Макарий стоял на молитве в своей келье, освещённой лишь слабым светом глиняного светильника, когда губы его шептали привычные слова псалмов, а сердце возносилось к Богу в безмолвном созерцании, — вдруг келья наполнилась светом. Не тем мерцающим светом лампады, что едва разгоняет тьму, а светом ярким, чистым, от которого не болят глаза, но напротив — душа наполняется невыразимой радостью и покоем. Макарий поднял голову и увидел перед собой Ангела Божия. Лик его сиял кротостью и величием, а крылья, сложенные за спиной, казалось, были сотканы из самого света. Старец пал ниц, ибо привык он к смирению более, чем к каким-либо видениям, но Ангел сказал ему: — Макарий, Господь видит труды твои и подвиг твой, видит молитвы твои и пост. Но знай: ты не достиг ещё меры двух жён, живущих в городе. И исчез Ангел, оставив старца в недоумении и смятении. Две жены? В городе? Какая мера духовная может быть у мирских женщин, погружённых в заботы житейские, в суету, в попечения о доме и семье? Он, Макарий, пятьдесят лет изнурявший плоть постом, проводивший ночи без сна в молитве, победивший все страсти — и ему говорят, что какие-то женщины превзошли его? Но авва Макарий был не из тех, кто поддаётся гордости или обиде. Напротив, в сердце его зародилась жажда узнать: в чём же их превосходство? Чему он, опытный подвижник, может научиться у простых мирянок? Ибо истинное смирение проявляется именно в готовности учиться у всех — будь то великий старец или малое дитя. На следующее утро, когда солнце только начало подниматься над песками, окрашивая небо в розовые и золотые оттенки, Макарий вышел из своей кельи и направился к городу. Путь был неблизкий — несколько часов по раскалённой пустыне, где каждый шаг давался с трудом, где песок обжигал босые ноги, а солнце било в голову безжалостно. Но старец шёл, опираясь на посох, шёл с молитвой на устах и с горячим желанием в сердце — найти этих жён и понять тайну их духовной высоты. Когда он вошёл в город, шум и суета мирской жизни показались ему почти невыносимыми после долгих лет безмолвия. Торговцы кричали, зазывая покупателей, дети бегали и смеялись, женщины сплетничали у колодца, мужчины спорили о делах. Всё это пёстрое многоголосие мира, от которого он бежал когда-то, теперь окружило его вновь. Но Макарий шёл, спрашивая прохожих, нет ли в городе двух жён, известных своей добродетелью. Наконец ему указали на небольшой дом на окраине. Дом был простой, небогатый, но чистый и ухоженный. Макарий постучал в дверь, и вышли к нему две женщины средних лет. Увидев старца в монашеской рясе, изможденного постом и пустынной жизнью, они низко поклонились ему и пригласили войти. — Отче святой, — сказали они, — какая радость, что ты посетил наш дом! Чем можем послужить тебе? Макарий же, севший на простую скамью, устремил на них проницательный взгляд своих глубоких глаз и спросил: — Расскажите мне, дочери, о жизни вашей. Как проводите вы дни свои? Какие подвиги совершаете? Женщины переглянулись в недоумении. — Какие подвиги, отче? Мы простые жены, замужем за двумя братьями. Живём в одном доме, ведём хозяйство, растим детей. Ничего особенного мы не делаем. Но старец настаивал: — Нет, расскажите подробнее. Ангел Божий сказал мне, что вы достигли такой меры духовной, до которой я ещё не дошёл. Хочу научиться у вас. Женщины ещё больше смутились. Они долго отказывались, говоря, что недостойны такой чести и что, верно, произошла какая-то ошибка. Но Макарий был непреклонен в своём желании узнать истину. И тогда, наконец, они начали рассказывать. — Отче, — сказала одна из них, — мы вышли замуж за братьев пятнадцать лет назад. С тех пор живём в одном доме, делим все заботы и труды. И вот что мы можем сказать: за все эти пятнадцать лет мы ни разу не поссорились друг с другом. Ни одного грубого слова не сказали одна другой. Ни одного злого помысла не допустили в сердце. — Более того, — продолжила другая, — мы с самого начала решили: как только почувствуем, что начинается раздражение или обида, мы сразу же открываем друг другу сердце. Мы просим прощения, мы молимся вместе, мы не даём злу укорениться в душе. — И ещё, — добавила первая, — мы договорились каждый день, среди всех наших трудов и забот, находить время для молитвы. Когда готовим пищу — молимся. Когда стираем бельё — молимся. Когда укладываем детей спать — молимся. Мы поняли, что Бог не требует от нас оставить семью и уйти в пустыню. Он хочет, чтобы мы прямо здесь, среди кастрюль и пелёнок, среди криков детей и забот о хозяйстве, хранили память о Нём. — А ещё мы решили, — продолжила вторая, — что пока не научимся любить друг друга по-настоящему, мы не имеем права даже думать о том, чтобы идти в монастырь. Мы говорили себе: вот когда проживём всю жизнь в мире и любви, когда воспитаем детей, когда исполним долг свой перед мужьями и семьёй — тогда, может быть, на старости лет мы уйдём в обитель. Но сейчас наше место здесь, и здесь мы должны искать Бога. Макарий слушал, и в сердце его происходило нечто удивительное. Он, проведший пятьдесят лет в пустыне, думал, что знает всё о молитве, о подвиге, о пути к Богу. Но вот перед ним сидели две простые женщины, которые открыли ему иную сторону духовной жизни — сторону, о которой он почти забыл. Да, он молился часами, стоя на коленях в келье. Но не случалось ли, что в его сердце закрадывалась гордость? Не думал ли он порой, что его подвиг больше, чем у других? А эти жены — они молились среди грохота кастрюль и детского плача, они хранили мир в сердце среди тысячи ежедневных искушений раздражительности и обиды. Он мог уйти от людей, скрыться в пустыне, где никто не раздражал его и не искушал. А они жили бок о бок, день за днём, год за годом, и хранили любовь. Да, его подвиг был велик — но и их подвиг был велик, просто иного рода. Старец Макарий встал, низко поклонился женщинам и сказал: — Истинно говорю вам, дочери: вы преподали мне великий урок. Я думал, что спасение только в бегстве от мира, в пустыне и безмолвии. Но вы показали мне, что можно идти к Богу и среди мира, если хранить в сердце мир и молитву. Благословен Бог, пославший меня к вам! И возвратился авва Макарий в свою пустыню, но уже иным человеком. Он понял, что святость не в месте, а в устроении сердца. Что Богу нужна не столько внешняя аскеза, сколько внутренняя чистота. Что любовь к ближнему и мир с ближним — это и есть главный подвиг, где бы ты ни находился: в келье ли пустынной или в городском доме, среди ли безмолвия или среди шума семейной жизни. С тех пор, когда к нему приходили за советом миряне, живущие в миру, он всегда рассказывал им эту историю. И говорил: «Не думайте, что спасение только для монахов. Храните мир друг с другом, молитесь среди трудов ваших, и достигнете той же меры духовной, что и великие пустынники». Так передавалась эта мудрость из поколения в поколение, утешая тех, кто не может оставить мир, но хочет жить для Бога. И в этом — великая милость Божия: что путь к Нему открыт для всех, и каждый может идти этим путём, в каком бы звании ни находился. ________________________________________ Источник: Отечник святителя Игнатия (Брянчанинова), раздел "Об авве Макарии Египетском" Ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Ignatij_Brjanchaninov/otechnik/58

1 просмотров • 1 месяц назад
Смиреномудрие
внутренняя сила вразумление истории из жизни кротость молитва простая радость семья смирение
Хитрейшая из сетей
17:07

Хитрейшая из сетей

В те далёкие времена, когда христианская вера ещё только утверждалась в сердцах человеческих, когда великие города Востока наполнялись проповедниками истины, жил в Антиохии пресвитер по имени Иоанн, которого за редкий дар слова прозвали Златоустом. Был он муж учёный, воспитанный в пустыне, закалённый постом и молитвой, но призванный Промыслом Божиим не к безмолвию, а к проповеди — к тому, чтобы глаголом своим зажигать сердца человеческие. Антиохия в те годы была городом великим и шумным, столицей Востока. Здесь сходились пути торговые, здесь встречались люди всех народов. Но здесь же процветали и пороки — театры с непристойными зрелищами, где народ предавался страстям низменным. И вот в один из дней, когда храм наполнился народом, пришедшим послушать слово назидания, стал Златоуст говорить о диаволе. Не в первый раз вёл он эту беседу — уже два дня подряд размышлял он вслух о злобе вражией, о кознях лукавого, о том, как древний змий искушает род человеческий. В первый день объяснял он, что диавол не одолевает людей силою. Во второй день показывал, что и хитростью не всех одолевает — ибо праведный Иов устоял. Слушатели внимали со вниманием великим, потому что речь шла о враге невидимом, но грозном, о супостате, который не дремлет и не спит. Многие из присутствующих сами боролись с искушениями, многие падали и вставали. Слово о диаволе было для них не отвлечённым богословием, но насущным хлебом. Златоуст был проповедник искусный. Он умел держать внимание толпы, умел вести слушателей за собой. Голос его лился, как река полноводная, захватывая умы и сердца. Он не кричал, не потрясал руками, но слова его входили в душу, как меч обоюдоострый. И в тот день говорил он о том, что волнует многих: откуда берётся сила диавола над людьми? Почему одни падают под его натиском, а другие стоят непоколебимо? В чём тайна его власти над человеческими душами? Народ слушал, затаив дыхание. Вопросы эти касались каждого. Каждый хотел понять, как устоять против врага невидимого. И тогда Златоуст стал объяснять. Голос его звучал твёрдо, но в нём слышалась и отеческая нежность, и строгость учителя. — Слушайте же, возлюбленные, — говорил он, — и разумейте. Не диавол губит нас. Не его злоба низвергает души наши в пропасть погибели. Слаб он, враг наш, слаб и жалок, хотя и свиреп обличием. Видели ли вы, как бился праведный Иов со всей ратью бесовской? Устоял. Лишили его богатства — не поколебался. Отняли детей — не возроптал. Поразили язвами тело — не похулил Бога. Видели ли, как падали святые подвижники под натиском искушений? Не все падали — многие устояли, многие победили. Он остановился, оглядел собрание. Лица людские были обращены к нему, как цветы к солнцу. — Но почему же тогда одни падают, а другие стоят? Почему Иов устоял, а Адам пал? Почему Антоний победил, а Иуда погиб? Разве диавол бессилен против одних и всесилен против других? Нет, братия мои, нет! Дело не в силе вражией — дело в нашей беспечности. Дело в том, бодрствует ли душа наша или спит. Он говорил о том, что даже тварь Божия — небо и земля, солнце и звёзды, всё то прекрасное создание, которое должно возводить ум наш к Творцу, — даже оно становится для иных камнем преткновения. Одни, глядя на небо, славят Создателя, видят в движении светил премудрость Божию. А другие начинают поклоняться самому небу, звёздам воздают почести, забыв Того, Кто всё это сотворил. — Виновато ли в том небо? — вопрошал Златоуст, и голос его звучал, как звон медный. — Виновато ли солнце в том, что слепцы духовные не видят за ним Солнца Правды? Нет! Виновата наша беспечность, наше нерадение, наше нежелание трудиться над собственным спасением. — Глаз дан для того, чтобы видеть красоту творения и славить Бога — но беспечный обращает его на блуд. Язык дан для хвалы Господней — но нерадивый употребляет его на хулу. — Видите, братия? — продолжал Златоуст. — Слабый от всего терпит вред. Даже святое Евангелие может стать для иного соблазном! Народ слушал, поражённый. Златоуст вёл их за собой всё дальше и дальше, всё глубже в тайны духовной брани. И вот тогда произнёс он слова, которые должны были перевернуть всё их разумение о борьбе с грехом. — Всё это, — сказал он голосом, полным силы, — всё это говорю я вам не для того, чтобы диавола освободить от обвинений. Не думайте, будто хочу я оправдать врага! Нет! Зол он, зол безмерно, зол неисправимо. Клеветник, человекоубийца от начала — вот кто он есть. Но слушайте же внимательно, в чём состоит главная его хитрость, главная его уловка, главная его западня! Златоуст остановился. В храме стояла такая тишина, что слышно было дыхание людей, слышно было биение сердец. Все ждали, затаив дыхание. — Он-то, диавол, сильно желает, чтобы мы вину наших грехов слагали на него! — Голос проповедника прозвучал, как труба, разрывая тишину. — Вот в чём его хитрость! Вот в чём его главное коварство! Он хочет, чтобы мы говорили: «Не я виноват — диавол соблазнил. Не моя воля согрешила — враг попутал. Не я сам пал — меня столкнули в бездну. Что же я мог поделать против такой силы?» Златоуст поднял руку, словно останавливая невидимую силу. Жест его был полон значения. — И зачем ему это? — продолжал он, и теперь в голосе его звучала скорбь отеческая. — Зачем диаволу нужно, чтобы мы валили вину на него? Ведь казалось бы — какая ему польза? Слушайте же, братия мои, и разумейте его лукавство! — Затем, братия мои, чтобы, питаясь этими надеждами ложными, делая всякого рода грехи, увеличили мы своё наказание! Затем, чтобы, слагая вину на него, продолжали беспечно грешить! Затем, чтобы не каялись мы, не исправлялись! Потому что если всё равно диавол виноват, если всё равно он толкнул меня — то зачем же мне бороться? Зачем трудиться над собой? Ведь я всё равно не виноват! И так будет продолжаться день за днём, год за годом, грех за грехом, падение за падением — пока не предстанем мы на Суд Божий. И там, в тот страшный час, мы скажем: «Господи, я не виноват, диавол искушал!» — и не получим мы никакого извинения! Он напомнил им о праматери Еве. Голос его стал тише, но от этого не менее выразительным. — Помните, что случилось в раю? Когда Господь спросил Еву: «Что ты сделала?» — как ответила она? «Змей обольстил меня, и я ела». Сложила вину на другого. Оправдала себя тем, что змей обманул её. И что же? Помогло ли ей это? Освободило ли от наказания? Избавило ли от изгнания из рая? Нет! Хотя змей и обольстил, но она сама, она сама протянула руку, сама взяла плод, сама вкусила, сама преступила заповедь Божию! Змей не вкладывал ей плод в уста насильно. Змей только предложил — а дальше всё сделала она сама, по своей воле! — Так и мы! — восклицал Златоуст, и голос его вновь обрёл силу. — Если будем валить вину на диавола, не получим прощения. Потому что не диавол протягивает нашу руку к чужому имению — мы сами протягиваем. Не диавол развязывает наш язык на хулу — мы сами развязываем. Не диавол обращает наш взор на блудное — мы сами обращаем. Мы сами, мы сами, возлюбленные, по своей воле, по своему произволению творим зло! Лица слушателей изменились. Словно завеса спала с глаз их, словно открылось им нечто, о чём они прежде не думали. Одни побледнели, осознав свою вину. Другие покраснели от стыда. Кто-то опустил глаза долу, не в силах вынести взгляд проповедника. Потому что каждый узнавал себя в этих словах. Каждый вспоминал, как он сам, падая в грех, утешал себя мыслью: «Не я виноват, враг попутал». Как искал оправданий: обстоятельства, люди, искушения, слабость плоти. Как говорил себе: «Что же я мог сделать? Я слаб, а враг силён». И казалось, что это правда. Но теперь, слыша слова Златоуста, понимали они: это и есть та самая хитрость диавольская! Златоуст же продолжал неумолимо: — Познайте же самих себя! Познайте свои раны! Не ищите виноватых на стороне, но загляните внутрь себя. Там, в глубине сердца вашего, гнездится источник зла. Не диавол родит грех — грех рождается от вашей беспечности! Он призывал их к самоукорению — к тому великому деланию, которое есть начало покаяния истинного. — Что есть самоукорение? — вопрошал Златоуст. — Это когда ты не других обвиняешь, не на диавола валишь, но себя обличаешь, себя осуждаешь пред Богом! Это когда говоришь: «Согрешил я, Господи. Я сам. По своей воле. Виноват я, только я!» — Это есть первый путь покаяния: осуждение грехов своих. Осуди сам себя, и Бог оправдает тебя. Скажи: «Согрешил я, я сам, по своей воле». И увидишь, как Господь простит тебя! Потому что Он ждёт искреннего признания: «Я виноват». Две только эти слова — но какую силу они имеют! Златоуст объяснял, почему самоукорение столь важно. Потому что оно отсекает самый корень беспечности. Когда человек винит диавола, он остаётся беспечным — ведь что он может сделать против такой силы? Но когда человек признаёт свою вину, он признаёт и свою ответственность. А значит — и свою способность измениться. Если я сам согрешил — значит, я сам могу и не грешить. Златоуст объяснял далее, что диавол — словно палач, который не может действовать без позволения судии. Апостол Павел повелевал им: «Предать такового сатане во измождение плоти». Видите? — говорил проповедник. — Облечённый плотью человек повелевает бесплотным духом! Потому что сила в произволении, в воле, в решимости служить Богу. Когда беседа подходила к концу, Златоуст ещё раз повторил главную мысль: — Не будем, возлюбленные, искать виновных на стороне. Не будем утешать себя тем, что «диавол виноват». Он-то именно этого и хочет! Он хочет, чтобы мы беспечно грешили, надеясь, что вина падёт на него. Но не падёт! Каждый понесёт своё бремя, каждый даст ответ за себя. Потому что мы — не рабы безвольные, не куклы в руках злой силы. Мы — образ и подобие Божие, мы — наделённые свободой, мы — призванные к святости! Народ выходил из храма в молчании глубоком. Слова эти легли на сердца, как печать горячая. Потому что открылась им истина: не в силе вражией дело, но в нашей собственной воле. Диавол бессилен против того, кто не хочет грешить. И многие из тех, кто слышал ту беседу, изменили свою жизнь. Были среди них и торговцы богатые, которые прежде оправдывали своё лихоимство тем, что «все так делают». Были и простые люди, которые винили в своих грехах бедность, или богатство, или жён своих. Перестали они искать оправданий грехам своим. Перестали валить вину на обстоятельства, на людей, на диавола. Начали смотреть в глубину души своей, начали судить себя строго, начали каяться искренне. Некоторые из них впоследствии стали подвижниками великими. И когда приходило искушение, когда грех стучался в дверь сердца, они уже не говорили: «Что я могу поделать? Враг силён». Нет, они говорили: «Это мой выбор. И я выбираю не грешить». Потому что поняли они главное: самая хитрая сеть диавола — это та, в которой он предлагает нам свалить вину на него самого. Это западня, расставленная с величайшим искусством. Это ловушка, в которую попадаются даже осторожные. Потому что кажется она безобидной: «Я признаю, что согрешил, и признаю, что диавол искусил меня». Но за этим скрывается яд смертельный — отказ от ответственности, отказ от борьбы. И пока мы не вырвемся из этой сети, пока не возьмём на себя ответственность за свои грехи, до тех пор будем мы пленниками собственной беспечности. До тех пор будем падать и падать, оправдываясь тем, что «враг силён», что «обстоятельства таковы». До тех пор не будет у нас ни покаяния истинного, ни исправления, ни победы над грехом. А слова Златоуста те разошлись по всему христианскому миру. Записали их ученики его, благоговейно сохранившие каждое слово учителя. Переписали книжники, размножившие свитки с беседами святителя. Передали отцы детям, наставники — ученикам, старцы — юным инокам. Такова была беседа святителя Иоанна Златоуста о хитрости диавола и о силе самоукорения, произнесённая в Антиохии в год от Рождества Христова триста восемьдесят восьмой. Простая по форме, но глубокая по содержанию. Понятная даже простецам, но открывающая бездны премудрости для мудрых. В ней заключалась вся тайна духовной борьбы, весь секрет победы над грехом. Не в том дело, чтобы победить диавола — он уже побеждён Христом. Дело в том, чтобы победить самих себя, свою беспечность, своё нежелание брать ответственность. Вот где настоящая битва. Вот где решается судьба души. И побеждает в этой битве не тот, кто сильнее, не тот, кто образованнее. Побеждает тот, кто имеет мужество сказать: «Виноват я сам». Потому что в этих словах — начало покаяния, начало исправления, начало спасения. ________________________________________ Источник: Святитель Иоанн Златоуст, «Беседы о диаволе», Беседа вторая. Произнесено в Антиохии в 388 году. Ссылка: https://pravoslavie.ru/2921.html

1 просмотров • 1 месяц назад
Смиреномудрие
вразумление сильная личность смирение
Обращение жреца

Обращение жреца

В те далёкие времена, когда христианская вера ещё только начинала прокладывать себе путь в сердцах человеческих, когда древние капища языческих богов всё ещё дымились жертвенными курениями, а служители идолов пользовались немалым почётом среди народа, жил в Египте великий подвижник — авва Макарий. Многие годы провёл он в безмолвии пустыни, многие искушения претерпел от бесов, многие скорби перенёс ради любви Христовой. И стяжал он благодать такую, что лицо его сияло тихим светом, а слова его проникали в самую глубину человеческого сердца, касаясь тех потаённых струн души, которые обычно скрыты от посторонних глаз. Случилось так, что в одном из селений, расположенных неподалёку от того места, где подвизался святой старец, произошло событие, которое могло бы остаться незамеченным, если бы не явило оно великую истину о силе христианской любви. Жил в том селении жрец одного из языческих божеств — человек, пользовавшийся большим уважением среди своих соплеменников. Он был строг в исполнении обрядов своей веры, ревностен в служении своим богам, и сердце его было наполнено той особенной гордостью, которая свойственна людям, уверенным в своей правоте и в превосходстве своих убеждений над убеждениями других. Однажды встретил этот жрец на дороге христианского монаха — человека простого, не искушённого в мирской мудрости, но горячего в вере своей. И завязался между ними разговор о вере, как это часто бывало в те времена, когда старый мир уступал место новому, когда древние боги теряли свою власть над умами людей, уступая место Единому Богу. Но разговор этот, начавшийся, быть может, с искренним желанием понять друг друга, вскоре перешёл в спор, а спор — в ожесточённую перебранку. Монах, движимый ревностью по Богу, но не просвещённый ещё любовью совершенной, стал обличать жреца в заблуждении, называя его богов бесами, а самого его — слугою тьмы. Слова эти глубоко уязвили гордость жреца. Лицо его исказилось от гнева, руки сжались в кулаки, и он, не помня себя от ярости, бросился на монаха и стал бить его с такой силой, что тот едва остался жив. Избитый, окровавленный, монах с трудом добрался до своей кельи, неся на теле своём печать человеческого гнева. Весть об этом происшествии быстро разнеслась по окрестностям и дошла до слуха аввы Макария. Старец, услышав о случившемся, не стал гневаться на жреца, не стал осуждать его за жестокость. Напротив, сердце его исполнилось сострадания — и не только к избитому монаху, но и к самому жрецу, ибо видел он духовными очами своими, какая тьма окутывает душу человека, не познавшего ещё света Христова. И решил авва Макарий сам отправиться в то селение, чтобы встретиться с жрецом. Путь был не близкий, солнце палило нещадно, а старец уже был в преклонных летах. Но любовь, наполнявшая сердце его, не знала усталости, не знала страха, не считалась с трудностями. Когда он приблизился к селению, многие из жителей узнали его — слава о святости Макария шла впереди него по всей той земле. Люди выходили из домов своих, кланялись ему, просили благословения. Старец же шёл, благословляя всех, но не останавливаясь, ибо знал он, куда ему надлежит прийти. Наконец, увидел он жреца, стоявшего у входа в своё жилище. Лицо жреца было суровым и непроницаемым — он уже слышал о том, что к нему идёт великий христианский подвижник, и готовился к новому столкновению, к новому спору о вере. Но авва Макарий не стал обличать его, не стал укорять за содеянное. Он подошёл к жрецу и, взглянув на него взглядом, полным кротости и любви, произнёс приветствие, какое обычно произносили друг другу близкие друзья, встретившиеся после долгой разлуки. — Мир тебе, брат, — сказал старец тихо, и голос его дрожал от той любви, которая переполняла его сердце. — Радуюсь, что вижу тебя здоровым и благополучным. Жрец остолбенел. Он ожидал чего угодно — упрёков, угроз, проклятий, — но не этого. Не этой кроткой любви, которая струилась из глаз старца, из каждого слова его, из самого присутствия его. И вдруг почувствовал жрец, как что-то сдвинулось в его душе, как рухнула какая-то преграда, которую он сам воздвигал годами, как хлынул в сердце его свет, которого он не видел никогда прежде. — Почему... почему ты так говоришь со мной? — пробормотал он, и голос его был полон смятения. — Разве ты не знаешь, что я сделал с твоим братом во Христе? Разве ты не пришёл, чтобы отомстить за него, чтобы призвать на меня гнев твоего Бога? Старец же, всё так же кротко и ласково глядя на него, ответил: — Бог мой не знает мести, брат. Он есть любовь. И если я пришёл к тебе, то лишь для того, чтобы сказать: ты дорог Ему. Да, дорог — несмотря ни на что. Он любит тебя и ждёт, когда ты придёшь к Нему. А что до того, что случилось... Брат мой, избитый тобою, уже простил тебя. Ибо мы учимся у Учителя нашего, Который и на кресте молился за распявших Его. Слова эти прозвучали для жреца как гром среди ясного неба. Всю свою жизнь он служил богам, требовавшим жертв, взывавшим к страху, карающим за малейшее прегрешение. И вдруг — Бог, Который любит, Бог, Который прощает, Бог, Который не мстит за нанесённые Ему оскорбления... Жрец опустился на землю, и слёзы хлынули из глаз его — те слёзы, которых он не проливал уже много лет, которые он считал недостойными мужчины. Но теперь он не мог сдержать их, и плакал он долго, горько, омывая слезами своими всю ту грязь, которая накопилась в душе его за годы служения ложным богам. А авва Макарий стоял рядом, положив руку на голову плачущего, и молился — молился о том, чтобы Господь коснулся сердца этого человека, чтобы отверз ему двери Царства Своего, чтобы принял его, блудного сына, возвращающегося в дом Отца. Когда же жрец наконец поднялся с земли, лицо его было другим — просветлённым, умиротворённым, как будто с него сняли тяжкое бремя, которое он нёс всю свою жизнь, не зная даже о том, что несёт его. — Учитель, — сказал он, и в голосе его звучало глубокое благоговение, — научи меня вере твоей. Покажи мне путь к этому Богу, Который так любит людей, что посылает к ним Своих рабов не с мечом, а с любовью. И авва Макарий стал учить его — терпеливо, подробно, отвечая на все вопросы, которые роились в уме жреца. Он рассказывал ему о Христе, о Его крестной смерти и воскресении, о том, как Бог стал человеком, чтобы человек мог стать причастником Божества. Он говорил о покаянии и прощении, о любви к врагам и молитве за обижающих, о том, что Царство Божие не в слове, а в силе — в силе любви, преображающей человеческое сердце. Прошло несколько дней, и жрец принял святое крещение. В той же реке, в которой он когда-то совершал омовения перед служением своим богам, он был омыт водою и Духом, стал новым человеком, облёкся во Христа. А потом, оставив всё своё прежнее житие, он удалился в пустыню и стал учеником аввы Макария. И говорили потом те, кто знал его в прежней жизни, что не узнать теперь этого человека — так изменила его благодать Божия, так преобразила его любовь Христова. История эта сохранилась в памяти отцов и передавалась из уст в уста, из поколения в поколение. И не потому сохранилась она, что произошло в ней что-то необычайное, из ряда вон выходящее. Нет, сохранилась она потому, что явила она великую истину, о которой часто забываем мы, христиане: не обличением, не укором, не гневом обращаются сердца человеческие к Богу, но любовью — той самой любовью, которая долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла... Потому что именно так и живёт Церковь — не победами в спорах, не силой аргументов, но силой любви, которая сильнее смерти, которая покрывает множество грехов, которая никогда не перестаёт. ________________________________________ Источник: Отечник святителя Игнатия (Брянчанинова), "Об авве Макарии Египетском", история №11 Прямая ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Ignatij_Brjanchaninov/otechnik/58

1 просмотров • 1 месяц назад
Жертвенная любовь
вразумление жертвенность истории из жизни кротость молитва покаяние (изменение)
Монах, который ни кого не осуждал
11:21

Монах, который ни кого не осуждал

В те далёкие времена, когда пустыни Египта и Палестины были усеяны монастырями и скитами, словно звёздами усеяно ночное небо, когда тысячи подвижников стекались в безмолвие песков, чтобы найти Бога и спасти свою душу, жил один монах. Имени его история не сохранила — а может быть, и не нужно нам знать это имя. Потому что речь пойдёт не о великом подвижнике, не о строгом постнике, не о молитвенике, проводившем ночи в бдении. Нет, этот монах был самым обыкновенным, можно даже сказать — нерадивым. Он жил в одном из общежительных монастырей, где братия собиралась вместе на молитву, на трапезу, на труд. И вот что удивительно: все вокруг него старались, подвизались, боролись со своими страстями, а он — словно плыл по течению. Не то чтобы он был злым человеком или творил какие-то явные беззакония. Нет, просто жил он как-то... легко. Слишком легко для монаха. Когда братия вставала на полунощницу, он частенько проспыпал. Выходил в храм последним, зевая и протирая глаза. Во время службы мог задремать, стоя у стены. Игумен не раз делал ему замечания, но монах только кивал головой, соглашался, обещал исправиться — и на следующий день всё повторялось снова. Постился он нестрого. Когда в трапезной подавали постную пищу, он не отказывался от лишней порции. Если случалось в праздник послабление поста, он радовался этому, как дитя. Братия поглядывали на него с неодобрением: вот, мол, чревоугодник. А он ел свою похлёбку и хлеб, не замечая косых взглядов. На послушания его тоже посылали, конечно. Работал он исправно, но без особого рвения. Не из тех был, кто возьмёт на себя двойную ношу, чтобы облегчить труд брата. Не из тех, кто встанет раньше всех и сделает больше всех. Работал ровно столько, сколько велено — не больше, но, справедливости ради, и не меньше. Молитвенное правило своё он исполнял кое-как. Сто поклонов в день? Ну, пятьдесят наверняка клал, а про остальные... Господь простит. Псалтирь читал? Читал, но часто сбивался, зевал, думал о чём-то своём. Иисусову молитву творил? Творил, но без того огня, без той ревности, которая должна гореть в сердце инока. Одним словом, монах как монах. Средний. Таких в каждом монастыре десятки. Не святые, но и не явные грешники. Не подвижники, но и не нарушители устава. Просто... человек. Слабый, немощный, ленивый человек, который зачем-то пришёл в монастырь, но так и не смог стать настоящим иноком. Братия это видели. И как водится между людьми, судили его. Кто-то с сожалением: эх, мог бы человек спасаться, да нет в нём ревности. Кто-то с осуждением: бездельник, тунеядец, только хлеб монастырский ест. Кто-то с раздражением: вот из-за таких, как он, и благодать от обители отходит. Говорили о нём, перешёптывались. Указывали на него новоначальным: вот, смотри, не будь таким. Игумен журил его на собраниях братии: "Брат такой-то опять проспал службу. Брат такой-то опять нерадиво исполнял послушание". И монах опускал голову, краснел, но... ничего не менялось. Прошли годы. Десять, двадцать, тридцать лет монашеской жизни. Монах состарился. Спина согнулась, волосы поседели, руки задрожали. Но жизнь его не изменилась. Всё так же он был нерадив, всё так же ленив, всё так же слаб. И вот пришла его смертная болезнь. Слёг он на одре, и все поняли: не встанет. Братия собрались вокруг него, игумен пришёл причастить его Святых Таин. Монах лежал тихий, спокойный. На лице его не было ни страха, ни отчаяния. Какое-то удивительное умиротворение разлилось по его морщинистому лицу. Братия удивлялись. Один старый инок сказал другому: "Смотри, как спокойно умирает. Словно и не грешил всю жизнь". Другой ответил: "Да что с него взять? Он и не грешил особо — так, жил себе, ни богу свечка, ни чёрту кочерга". Монах затих. Дыхание стало тише, реже. Братия начали читать отходную. И в этот момент — как бывает иногда перед самой смертью — монах вдруг открыл глаза. Широко так открыл, будто увидел что-то. Лицо его исказилось, он приподнялся на одре, протянул руки вперёд... Братия замерли. Что это? Видение? Бесы пришли за душой? А монах смотрел перед собой, и видел то, что скрыто от живых. Стояли перед ним демоны — мрачные, злобные, торжествующие. И в руках у них был свиток. Длинный-предлинный свиток, развёрнутый во всю длину кельи. И написаны на нём были грехи. Все грехи этого монаха за всю его долгую жизнь. Леность — вот она, строка за строкой. Тысячи пропущенных молитв. Сотни раз, когда он проспал службу. Нерадение на послушании. Чревоугодие. Празднословие. Рассеянность на молитве. Маловерие. Уныние. Всё, всё, всё — записано, ничего не забыто, ничего не упущено. Демоны торжествовали. "Вот, — кричали они, — вот твоя жизнь! Вот плоды твоего монашества! Ты был никчёмным иноком! Ты не молился, не постился, не трудился! Ты наш! Идём с нами!" И вот тут монах вдруг... улыбнулся. Да, улыбнулся! Лицо его просветлело. Он посмотрел на демонов, потом поднял глаза выше — туда, где они, демоны, не смели взглянуть. И сказал негромко, но твёрдо: "Господи! Ты Сам сказал: Не судите, да не судимы будете. Вот я, Господи. Грешный, ленивый, нерадивый. Всё, что написано в этом свитке — правда. Я был плохим монахом. Я не молился, как должно. Я не постился, как следует. Я не трудился, как нужно. Но одно я могу сказать Тебе, Господи: я за всю свою жизнь никого не осудил!" И в этот момент произошло чудо. Свиток в руках демонов вспыхнул. Вспыхнул ярким светом, и все буквы на нём стали исчезать. Одна за другой, строка за строкой. Леность — исчезла. Чревоугодие — исчезло. Рассеянность — исчезла. Всё, всё, всё — стёрлось, как будто и не было никогда. Демоны завопили, заметались. Они схватили свиток, но он рассыпался у них в руках светлым пеплом. Они попытались схватить душу монаха, но не смогли даже приблизиться — какая-то невидимая сила отбросила их прочь. Он увидел свет — такой яркий, такой чистый, какого никогда не видел на земле. Братия, стоявшие вокруг одра, увидели только, как лицо умирающего монаха вдруг просияло. Он улыбнулся — широко, радостно, как дитя. Прошептал что-то неслышное и тихо испустил дух. После погребения братия долго недоумевали. Как так? Человек всю жизнь был нерадив, а умер со светлым лицом, словно святой. Что это значит? Игумен, старый мудрый инок, сказал тогда братии: "Видите, братья, тайну Божию? Мы судили этого брата. Мы считали его плохим монахом. Мы осуждали его за леность и нерадение. Но Бог судит не так, как мы. У Бога свои весы, свои мерки. Да, этот брат был ленив. Да, он не был великим подвижником. Но было в нём одно, что перевесило все его грехи. Он за всю жизнь никого не осудил. Никого! Ни одного брата, ни одного человека. Мы осуждали его, а он никого не осуждал. Мы указывали на его грехи, а он не видел грехов ближних. Мы злословили о нём, а он не злословил ни о ком. И эта одна добродетель — неосуждение — оказалась драгоценнее всех наших подвигов". Братия стояли, потрясённые. И каждый думал о себе: а я? Сколько раз я осуждал? Сколько раз смотрел на брата с презрением? Сколько раз обсуждал чужие грехи? С того дня в том монастыре стали особенно внимательны к этому греху. Если кто начинал осуждать ближнего, другие останавливали его: "Помнишь брата нашего? Он был нерадив, но не осуждал — и спасся. А мы что? Подвизаемся, постимся, молимся — а осуждаем. И что нам от наших подвигов, если мы губим себя осуждением?" Так эта история стала передаваться из поколения в поколение. Из монастыря в монастырь, из уст в уста. И многие, услышав её, задумывались: что важнее — внешние подвиги или чистота сердца? Строгий пост или любовь к ближнему? Долгая молитва или неосуждение брата? Ответ был ясен. Господь сказал: Не судите, да не судимы будете. И если мы хотим, чтобы Бог не судил нас, мы не должны судить других. Если хотим милости — будем милостивы. Если хотим прощения — будем прощать. Лучше быть нерадивым монахом, но не осуждать никого, чем быть великим подвижником, но с сердцем, полным осуждения. Лучше проспать службу, но не злословить о брате, чем простоять всю ночь на молитве, а утром начать обсуждать чужие грехи. Потому что Бог смотрит на сердце. И если сердце чисто от осуждения — оно драгоценно перед Богом. Дороже всех постов, всех молитв, всех бдений. Источник: Древний Патерик (Отечник) Упоминание: Схиархимандрит Авраам (Рейдман), беседа об осуждении Ссылка: https://www.pravmir.ru/osuzhdenie-trudnye-voprosy/

1 просмотров • 1 месяц назад
Смиреномудрие
истории из жизни последний грешник смирение

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект
Авва Антоний и сети диавола
10:07

Авва Антоний и сети диавола

В те далёкие времена, когда пустыни Египта стали прибежищем для тысяч искателей Царства Небесного, когда монашество только-только начинало свой путь в истории Церкви, жил великий подвижник, которого называли отцом всех монахов — преподобный Антоний Великий. Имя его гремело по всей Фиваиде, слава о его подвигах достигла самых отдалённых уголков христианского мира, но сам он бежал от этой славы всё дальше и дальше в необъятные песчаные просторы. Не сразу достиг он той высоты духовного разумения, о которой пойдёт речь. Долгие годы провёл Антоний в непрестанной брани с невидимыми врагами человеческого рода, в суровых подвигах, в молитвах, что длились от заката до рассвета, в постах, что изнуряли плоть, но укрепляли дух. Пустыня была его учительницей, безмолвие — наставником, а Бог — единственным утешением в этом море песка и камня, где не росло ничего, кроме редких колючих кустарников, да не водилось никого, кроме змей и скорпионов. Его келья — если можно было назвать кельей ту пещеру в скале, где он укрывался от палящего зноя и ночного холода — не знала никакого убранства. Циновка на полу, глиняный кувшин для воды, несколько фиников, которые приносили изредка ученики, — вот и всё его имущество. Но в этой нищете духовной был скрыт клад несказанный, богатство, которого не могли отнять ни воры, ни тлен, ни сама смерть. И вот однажды, в глубокой молитве пребывая, когда ум его вознёсся превыше всего земного и тварного, когда душа его, очищенная долгими трудами, стала способна прозревать в тайны духовного мира — открылось Антонию видение страшное и поучительное. Не телесными очами увидел он то, что было явлено ему, но очами души, которые Господь отверз в тот миг милостию Своею. Представилась ему вся земля, весь мир человеческий, словно с великой высоты он смотрел на него. И увидел подвижник картину, от которой содрогнулось сердце его: вся земля была покрыта сетями. Сети эти опутывали города и селения, дома и храмы, площади и пустынные места. Не было ни единого уголка, где бы не простирались эти коварные петли. Тонкие и прочные, почти невидимые и в то же время совершенно реальные, они лежали повсюду — ждали, когда неосторожная нога ступит в них, когда беспечная душа запутается в их хитросплетениях. Это были сети диавольские, силки, которые расставляет враг рода человеческого для уловления душ. Антоний видел, как премудро и лукаво устроены эти сети: для каждого человека — свои, приспособленные к его слабостям и страстям. Для одних — сети чревоугодия и пьянства, для других — блудной страсти, для третьих — сребролюбия и корыстолюбия. Видел он сети гнева и злопамятства, зависти и тщеславия, уныния и отчаяния. Сети гордости были самыми крепкими и самыми незаметными — в них попадались даже те, кто избежал всех прочих. Ужаснулся великий подвижник, увидев такое множество соблазнов, такую премудрость злобы, такую изощрённость вражескую. И вырвался из груди его невольный вопрос, крик души испуганной: "Кто же избегнет их? Кто может пройти среди такого множества сетей и не запутаться? Кто спасётся?" Воистину, это был вопль не только за себя, но за всех людей, за весь род человеческий. Потому что видел Антоний не только сети, но и тех, кто попадался в них. Видел, как люди бьются в этих путах, как пытаются освободиться собственными силами и только крепче опутываются. Видел, как иные даже не замечают, что уже пойманы, и живут в плену, считая себя свободными. Видел, как падают в эти сети и простые миряне, и монахи, и даже пастыри церковные. И чем дольше смотрел он на это печальное зрелище, тем больше наполнялось сердце его скорбью и состраданием. Неужели нет выхода? Неужели всё человечество обречено на погибель? Неужели нет такой силы, которая могла бы противостать этим бесчисленным сетям? И тогда, когда вопрос этот достиг наивысшей остроты в душе подвижника, когда скорбь его стала почти невыносимой, — услышал он голос. Голос тихий, но ясный. Голос, который не гремел громом, не потрясал землю, но проникал в самую глубину сердца. Голос, в котором была вся мудрость небесная, всё утешение и вся истина: "Смиренномудрие!" Одно только слово. Но в этом слове заключалась вся тайна спасения, весь путь к Царству Небесному, вся премудрость духовного делания. Смиренномудрие — вот оружие непобедимое против всех козней вражеских. Смиренномудрие — вот та добродетель, которая делает человека неуловимым для диавольских сетей. Потому что диавол ловит прежде всего гордых, надеющихся на себя, на свои силы, на свой разум, на свою праведность. А смиренный проходит сквозь все сети, словно их и нет, потому что он не полагается на себя, но всецело уповает на Бога. Понял тогда Антоний великую тайну. Понял, почему в Евангелии сказано: "Научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем." Понял, почему все святые отцы единогласно свидетельствуют, что смирение — основание всех добродетелей, без которого никакой подвиг, никакое делание не имеет цены. Понял, почему бесы более всего боятся именно этой добродетели и всеми силами стараются посеять в сердце человеческом семена гордости. Смиренный не попадается в сеть чревоугодия, потому что не ищет для себя удовольствий и наслаждений, но довольствуется тем, что имеет, благодаря Бога за всё. Смиренный не улавливается сетью блудной страсти, потому что не превозносится своей чистотой, но помнит о своей немощи и призывает помощь Божию. Смиренный не запутывается в сетях сребролюбия, потому что знает, что всё — от Бога и всё — Божие, а сам он лишь странник в этом мире. Смиренный не падает в сети гнева и злопамятства, потому что не считает себя достойным чести и не возмущается, когда бесчестят его. И самое главное — смиренный не попадается в главную, самую опасную сеть, сеть гордости, которая ожидает тех, кто преуспел в духовной жизни, кто совершил много подвигов, кто достиг некоторой чистоты. Потому что смиренный, сколько бы ни сделал доброго, всегда считает себя недостойным рабом, который сделал только то, что должен был сделать, и то — плохо, и то — по милости Божией, а не по своей силе. Открылась Антонию вся глубина этой истины. И с того дня стал он ещё более ревностно возделывать в себе эту драгоценную добродетель — смиренномудрие. Когда приходили к нему люди за советом и утешением, когда называли его великим, святым, богоносным — он отвергал всякую похвалу, говоря: "Я ещё не начинал монашеской жизни." Когда творил чудеса по вере приходящих к нему — никогда не приписывал это себе, но всегда возводил славу к Богу. Когда ученики его дивились его прозорливости и мудрости — говорил им, что всё это дары Духа Святого, а сам он — сосуд скудельный, недостойный таких даров. И видение это, открытое ему Богом, старец передал потом всем ищущим спасения. Рассказывал он о сетях диавольских, распростёртых по всей земле, и о том единственном оружии, которое может защитить от них. И слова его записали ученики, и дошли они до нас, потомков, чтобы и мы знали эту великую тайну. Потому что и в наше время не уменьшилось количество сетей, которые расставляет враг. Напротив, быть может, стало их ещё больше, и хитрее они стали, и незаметнее. Но и оружие остаётся тем же — смиренномудрие, которое одно только может провести человека сквозь все козни вражеские к Царству Небесному. И когда обступают нас со всех сторон искушения, когда чувствуем мы, что запутываемся в сетях страстей, когда кажется, что нет выхода и нет спасения — вспомним слова, услышанные великим Антонием в пустыне египетской: "Смиренномудрие!" Вспомним и призовём на помощь Того, Кто Сам был кроток и смирен сердцем, Кто может разорвать все сети вражеские и освободить душу от всякого плена. ________________________________________ Источник: Алфавитный Патерик, "Об авве Антонии Великом", глава 7 Прямая ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Evsevij_Orlinskij/dostopamjatnye-skazanija-o-podvizhnichestve-svjatyh-i-blazhennyh-ottsov/

1 просмотров • 1 месяц назад
Смиреномудрие
вразумление кротость молитва смирение
История о юродивой монахине из Лавсаика
16:27

История о юродивой монахине из Лавсаика

В те далёкие времена, когда христианская вера лишь начинала укореняться в песках Египта, когда пустыня ещё хранила память о языческих жрецах и их мрачных капищах, многие оставляли суету мира и уходили в безмолвие. Мужчины создавали скиты в выжженных солнцем ущельях, а женщины основывали обители под сенью редких пальм, где текли скудные источники воды. Один из таких женских монастырей стоял невдалеке от великого города. Высокие глинобитные стены окружали небольшой двор, в центре которого белела церковка, а вокруг располагались тесные кельи. Здесь, в строгом уединении от мира, жили несколько десятков монахинь, отдавших себя Богу. Они вставали ещё до рассвета на молитву, трудились в огороде под палящим солнцем, ткали грубое полотно, пряли шерсть и постились до изнеможения. Каждая стремилась превзойти другую в подвиге, каждая молилась о том, чтобы достигнуть святости и обрести Царство Небесное. Но была среди них одна, которую никто не считал подвижницей. Сёстры называли её просто: «дурочка на поварне». Это имя, брошенное с пренебрежением и жалостью, прилипло к ней так крепко, что никто уже и не помнил, как её звали на самом деле. Она жила не в келье, а в тесной каморке рядом с кухней, где хранились дрова и стояли большие котлы. Спала на голых камнях, подстелив лишь ветхую рогожу. На голове её всегда было намотано грубое вретище — такое, из которого шьют мешки для зерна. Одежда её была в пятнах, всегда в золе и саже, потому что она целыми днями возилась у очага, таскала воду, мыла котлы и выполняла самую грязную, самую тяжёлую работу. Сёстры сторонились её. Когда она появлялась на общей молитве — а приходила она редко, словно забывая о службе или не слыша колокола — монахини отодвигались в сторону, делая вид, что не замечают её присутствия. Если она начинала бормотать что-то невнятное во время пения псалмов, настоятельница строго взглядывала на неё, и та умолкала, склонив голову. После службы она молча возвращалась на свою кухню, и никто не провожал её взглядом, не интересовался, что с ней, не приходил навестить в болезни или утешить в скорби. Она казалась всем безумной. Её речь была бессвязна, движения порывисты и странны. Иногда она вдруг начинала смеяться без причины, глядя в пустоту. Иногда садилась на корточки у стены и часами сидела неподвижно, словно камень. Монахини шептались между собой, что в ней живёт нечистый дух, что она одержима бесом, но выгонять её не решались — настоятельница говорила, что грешно прогонять убогую, даже если она безумна. Пусть живёт, пусть трудится, сколько может, а там — как Богу угодно. Так и жила эта женщина, окружённая всеобщим пренебрежением и жалостью. Сёстры не понимали — да и не хотели понимать — что скрывается за этой маской юродства. Они видели лишь внешнее: грязное вретище, бессвязную речь, странные поступки. Они не видели, как глубоко по ночам, когда все спали, эта женщина погружалась в молитву. Они не знали, какие духовные высоты она достигла в своём сердце, какие благодатные дары приняла от Бога. Она скрывала всё это за маской безумия, чтобы не принимать человеческой славы, чтобы избежать почестей, чтобы не возгордиться. Потому что знала: тщеславие — самый тонкий и самый опасный грех для подвижника. А сёстры продолжали жить своей жизнью, считая себя праведницами. Они гордились своими постами, своими ночными бдениями, своими молитвами. Каждая из них втайне думала, что именно она — самая строгая, самая смиренная, самая достойная. И каждая косилась на другую, завидуя или осуждая. Одна постилась три дня в неделю и с гордостью рассказывала об этом. Другая вставала на молитву в полночь и следила, чтобы все знали об этом подвиге. Третья делала вид, что ест совсем мало, хотя тайком припрятывала себе хлеб побольше. Так живут люди, полагающие, что спасение зависит от видимых дел, от того, что видят другие. Прошли годы. Слух о святости этой обители дошёл до ушей одного великого старца по имени Питирим. Он был прославлен на всю Фиваиду своей прозорливостью и даром рассуждения. К нему приходили за советом епископы и простые иноки, богачи и нищие. И вот однажды он решил посетить этот женский монастырь, чтобы увидеть, каковы там подвижницы, какими плодами духовными может похвалиться эта обитель. Когда весть о приезде старца Питирима достигла монастыря, поднялась великая суматоха. Настоятельница велела убрать все кельи, выбелить стены, вымести двор. Сёстры надели свои лучшие одежды — впрочем, всё равно грубые и ветхие, но хоть чистые. Каждая причесала волосы под платком, каждая готовилась показать себя достойной перед великим старцем. Потому что знали: Питирим прозорливец, он видит сердца, он сможет отличить истинную подвижницу от притворщицы. Старец Питирим приехал в сопровождении двух учеников. Его встретили с великой честью. Он был уже в преклонных летах, лицо его изборождено морщинами, борода совершенно седа, но глаза — глаза горели таким светом, что на них было страшно смотреть. Он медленно вошёл во двор, опираясь на посох, и благословил собравшихся монахинь. — Мир вам, сёстры, — сказал он тихо. — Прослышал я о вашей святой жизни и пришёл, чтобы увидеть вас и получить назидание. Настоятельница низко поклонилась: — Мы недостойны такой чести, авва. Но если угодно тебе, войди и осмотри нашу обитель. Питирим согласился. Его провели по кельям, показали церковь, огород, трапезную. Он внимательно смотрел, расспрашивал, кивал. Наконец сказал: — Покажите мне всех сестёр вашей обители. Хочу увидеть каждую, благословить, услышать от каждой слово. Настоятельница велела всем собраться во дворе. Монахини выстроились рядами, и старец медленно обходил их, всматриваясь в лица, что-то про себя шепча. Он подходил к одной, к другой, задавал короткие вопросы, благословлял. Сёстры волновались, каждая надеялась, что именно её старец выделит, назовёт подвижницей, скажет доброе слово. Но Питирим молчал. Он обошёл всех, вернулся на своё место у ворот церкви и вдруг сказал: — Одной не хватает. Настоятельница растерялась: — Как, авва? Здесь все наши сёстры... — Нет, — твёрдо сказал старец. — Одной нет. Приведите мне всех. Всех, без исключения. Настоятельница переглянулась с сёстрами. Все были в недоумении. Считали, пересчитывали — все на месте. Тогда одна из монахинь робко произнесла: — Авва... У нас есть ещё одна. Но она... она дурочка. Живёт на поварне. Мы не подумали звать её, потому что она... безумная. Одержимая. Лицо старца вдруг стало строгим: — Ведите её. Немедленно. Я хочу видеть её. Несколько монахинь пошли звать «дурочку». Та сидела в своей каморке и что-то бормотала, раскачиваясь взад-вперёд. Когда сказали, что пришёл великий старец и зовёт её, она вдруг замолчала, подняла голову и долго смотрела на пришедших таким взглядом, что тем стало не по себе. Потом встала и молча пошла за ними. Когда она вышла во двор, все увидели её такой, какой привыкли видеть: грязная, в вретище на голове, с опущенными глазами, странно шаркающая ногами. Монахини невольно отступили в стороны, освобождая ей путь. Им было стыдно перед великим старцем, что в их обители живёт такая убогая. Но то, что произошло дальше, никто не мог предвидеть. Питирим, как только увидел её, вдруг упал на колени и простёрся ниц перед ней. Монахини ахнули. Ученики старца замерли в изумлении. А Питирим, лёжа на земле, громко произнёс: — Благослови меня, матерь! Все застыли в немом потрясении. А та, что была «дурочкой», тоже упала на колени и, протянув руки к старцу, произнесла: — Ты, владыка, благослови меня! Настоятельница первой пришла в себя. Она бросилась к Питириму, пытаясь поднять его: — Авва! Что ты делаешь? Не срами себя! Она безумная! Она одержима бесом! Но старец не поднимался. Он продолжал лежать и тихо, но твёрдо проговорил: — Отойдите. Вы безумны, а не она. Вы одержимы, а не она. Она — Духовная мать, великая подвижница. Я молюсь о том, чтобы оказаться достойным её в день Суда. Наступила мёртвая тишина. Даже ветер перестал шуршать листьями пальм. Монахини смотрели на старца, на ту, которую они презирали все эти годы, и не могли вымолвить ни слова. Разум отказывался понимать происходящее. Как это возможно? Эта грязная, бессвязно говорящая, странная женщина — святая? Великая подвижница? Наконец Питирим поднялся на ноги. Он был бледен, но лицо его светилось радостью. Он ещё раз благословил ту, что стояла перед ним, склонив голову и по-прежнему молча. Потом обернулся к остальным монахиням и сказал слова, которые врезались в их сердца, как раскалённое железо: — Сёстры, вы жили рядом со святой и не знали этого. Вы презирали сосуд благодати, в то время как сами были пусты. Вы кичились своими постами и молитвами, а она в безмолвии сердца достигла того, чего не достигли вы за все годы вашего подвига. Она приняла на себя юродство, чтобы избежать славы человеческой. Она скрыла свою святость за маской безумия, чтобы не впасть в тщеславие. А вы... вы гордились своей праведностью и не увидели подлинной праведницы рядом с собой. Он помолчал, давая словам проникнуть в души слушавших, а потом добавил тише: — Знайте: придёт день, когда многие первые будут последними, а последние — первыми. Когда те, кого мир презирал, воссядут одесную Бога, а те, кого мир почитал, окажутся вне чертога. Бойтесь судить ближнего. Бойтесь презирать слабого. Потому что не знаете вы, кто истинно свят перед Богом. После этих слов старец Питирим простился с монахинями и покинул обитель. А та, кого он назвал святой, вернулась на свою поварню. Монахини пытались остановить её, умоляли простить их, просили остаться с ними, хотели услышать от неё хоть слово назидания. Но она не отвечала. Она молча ушла в свою каморку, и больше никто не видел её. Прошло несколько дней. Сёстры, движимые раскаянием и стыдом, решились пойти к ней, чтобы просить прощения, чтобы припасть к её ногам и услышать хоть какое-то слово. Они открыли дверь каморки — и нашли её мёртвой. Она лежала на своей рогоже, лицо её было спокойно и светло, руки сложены на груди. А вокруг неё, по рассказам сестёр, разливалось такое благоухание, какого не бывает от земных цветов. Так окончила свой земной путь эта безымянная подвижница. Она прошла через жизнь, как тень, не оставив о себе памяти, не сказав ни одного громкого слова, не совершив ни одного чуда на глазах у людей. Она скрыла свою святость под покровом мнимого безумия и унесла с собой в могилу тайну своего подвига. Только старец Питирим узнал её истинную ценность, и только его прозорливость открыла монахиням их слепоту. Эта история, записанная в Лавсаике блаженным Палладием, дошла до нас через века как напоминание о том, сколь обманчива внешность и сколь глубоко может заблуждаться человеческое суждение. Мы судим по видимому, Бог же смотрит на сердце. Мы ценим то, что блестит и гремит, Бог же избирает малое и презренное, чтобы посрамить сильное. Юродство — это редкий и страшный подвиг. Это добровольное попрание собственного достоинства, сознательное принятие на себя презрения и насмешек ради одной только цели: избежать тщеславия, сокрушить гордыню, дойти до совершенного смирения. Юродивый распинает себя на кресте людского презрения, чтобы воскреснуть в славе Божией. И блажен тот, кто способен на такой подвиг. Но ещё более страшный урок содержится в этой истории для всех нас, кто не юродствует, кто живёт обычной жизнью. Мы так легко судим ближних. Мы так быстро выносим приговор: этот — праведник, а тот — грешник. Этот достоин почтения, а тот — презрения. Мы смотрим на внешнее: на одежду, на манеры, на слова, на поступки. И не видим главного — того, что происходит в глубине души человека, в той таинственной области, куда не проникает ничей взгляд, кроме Божиего. Те монахини считали себя подвижницами. Они постились, молились, трудились. И всё это было хорошо. Но они забыли главное: смирение. Они возгордились своими подвигами и возомнили себя святыми. А рядом жила истинная святая — и они презирали её, потому что она была не такая, как они. Потому что она не соответствовала их представлениям о том, какой должна быть праведница. Так и мы часто ошибаемся. Мы проходим мимо святыни, не узнавая её. Мы презираем тех, кто достоин почитания. Мы возносим тех, кто заслуживает обличения. Потому что судим по плоти, а не по духу. Потому что смотрим на лицо, а не в сердце. Храни нас Бог от этой слепоты. Дай нам мудрость не судить ближнего по внешности. Дай нам смирение не превозноситься своей праведностью. И дай нам память о том, что многие последние будут первыми в Царстве Небесном. ________________________________________ Источник: Лавсаик, епископ Палладий Еленопольский, глава 34 «О юродивой девственнице»

1 просмотров • 2 месяца назад
Смиреномудрие
внутренняя сила жертвенность испытания истории из жизни последний грешник смирение
Выше самого Антония Великого

Выше самого Антония Великого

В те далёкие времена, когда христианская вера ещё только-только начинала укореняться в сердцах человеческих, когда пустыни Египта наполнились тысячами подвижников, бежавших от мирской суеты, жил великий старец Антоний. Имя его гремело по всему христианскому миру — к нему приходили за советом епископы и простые иноки, его почитали как столп веры, как образец монашеского совершенства. Семьдесят лет провёл он в египетской пустыне. Семьдесят лет непрестанной молитвы, поста и духовной брани. Его худое, иссушённое постом тело казалось прозрачным, словно весь он был соткан из молитвы и света. Бесы трепетали перед ним, ангелы беседовали с ним, как с другом. Казалось бы, кто мог превзойти его в святости? Но чем выше восходил Антоний по лествице духовного совершенства, тем глубже становилось его смирение. Он не почивал на лаврах своих подвигов, не успокаивался в сознании достигнутого. Напротив — сердце его томилось жаждой ещё большего приближения к Богу, ещё более совершенного исполнения Его воли. И вот однажды, стоя на молитве в своей пещере, когда звёзды над пустыней горели так ярко, что казалось — до них можно дотянуться рукой, Антоний взмолился: — Господи! Открой мне, есть ли кто на земле, кто превзошёл меня в угождении Тебе? Не из гордости спрашиваю, но чтобы научиться от него и достичь большего совершенства. Молитва его была услышана. Тишину пустынной ночи нарушил тихий, но отчётливый голос: — Антоний! В Александрии живёт сапожник, который превосходит тебя в добродетели. Иди к нему и научись. Представьте изумление великого старца! Семьдесят лет подвижничества в пустыне — и вдруг какой-то ремесленник из шумного города оказывается выше его! Но в этом изумлении не было обиды, не было оскорблённого самолюбия. Напротив — сердце Антония возликовало. Значит, есть чему учиться! Значит, есть куда расти! На следующее же утро, едва рассвело, старец отправился в путь. Долгой была дорога из пустыни в Александрию. Солнце нещадно палило, песок обжигал босые ноги, но Антоний шёл, горя нетерпением встретить человека, угодившего Богу более, чем он сам. Александрия встретила его шумом, пёстрой толпой, запахами рыбы и специй, криками торговцев. Как непривычно было это старцу, прожившему столько лет в безмолвии пустыни! Но он расспросил прохожих и вскоре нашёл нужную мастерскую. Она располагалась в одном из бедных кварталов города — маленькая, тесная лавчонка, где в полумраке на низкой скамье сидел человек средних лет. Перед ним лежала груда изношенной обуви, в руках он держал шило и крепкую нить. Лицо его было простое, обычное — лицо труженика, знающего цену каждому куску хлеба. Увидев вошедшего старца в монашеском одеянии, сапожник поднялся, поклонился с почтением: — Добро пожаловать, отче! Чем могу служить? Антоний внимательно всмотрелся в этого человека. Что же в нём такого особенного? Какой подвиг он совершает, какую брань ведёт, что превзошёл пустынного подвижника? — Скажи мне, брат, — спросил старец, — как ты живёшь? Что делаешь изо дня в день? Сапожник удивился странному вопросу, но ответил просто и честно: — Что я делаю, отче? Да вот, сижу с утра до вечера, чиню обувь. Работа тяжёлая, но кормит семью — у меня жена и трое детей. Встаю рано, до восхода, молюсь как умею — слов красивых не знаю, так просто говорю с Богом. Потом завтрак готовлю, детей бужу, жену целую. Иду в мастерскую — и до вечера работа. Шью, латаю, подмётки прибиваю. Люди приходят разные — богатые и бедные. С богатых беру по справедливости, а бедным — если совсем туго — и даром починю. Грех ведь с нищего последнее брать. Он помолчал, словно вспоминая что-то, и продолжал: — Знаешь, отче, что я заметил? Целый день мимо моей лавки люди ходят — сотни, тысячи. И вот я на них смотрю и думаю: господи, сколько же хороших людей! Вот идёт торговец — наверное, честный, семью кормит. Вот женщина с ребёнком — добрая мать, заботливая. Вот старик — прожил жизнь, небось, достойно. И так обо всех думаю. А потом думаю: вот все они — хорошие, добрые люди, все спасутся, к Богу придут. А я один, может, погибну. Потому что кто я такой? Простой сапожник, грешный человек. Вот и молюсь постоянно: "Господи, помилуй меня грешного, последнего из всех". Антоний слушал, и сердце его трепетало. Он слушал, и глаза его наполнялись слезами. — А ещё что? — тихо спросил он. — А что ещё, отче? — сапожник развёл руками. — Вечером домой прихожу. Жена ужин готовит — стараюсь добрым словом её поддержать, не серчать, если что не так. Устаёт она ведь тоже. С детьми поиграю, байку расскажу, помолюсь с ними. Перед сном — опять молитва: благодарю Бога за день прошедший, за хлеб насущный, за то, что живы-здоровы все. Прошу прощения за грехи свои. А грехов-то, отче, сколько! То нетерпелив был с клиентом, то на жену мысленно обиделся, то детей поругал не по делу. Вот и каюсь каждый вечер. Он замолчал, глядя на старца с простодушным недоумением: — Вот и вся моя жизнь, отче. Ничего особенного. Простой человек, простые дела. Не пощусь я, как вы, монахи, не бдю ночами, не творю чудес. Работаю, семью кормлю, молюсь как умею. Только и всего. Но Антоний не мог говорить — слёзы текли по его изборождённому морщинами лицу. Вот она, истина, которую открыл ему Господь! Вот оно, совершенство, которое он искал! Не в количестве прочитанных молитв дело, не в днях поста, не в годах, проведённых в пустыне. А в том, как человек живёт каждый день, каждый час, каждую минуту. В том, видит ли он в каждом встречном образ Божий, или осуждает и превозносится. В том, несёт ли он в семью свою мир и любовь, или раздражение и недовольство. В том, помнит ли он о своих грехах и немощах, или мнит себя праведником. Этот простой сапожник не совершал великих подвигов, но он жил в постоянном памятовании о Боге. Он не читал длинных правил, но каждое дело своё — от починки башмака до игры с детьми — совершал как служение. Он не изнурял тело постом, но сердце его хранил в чистоте и смирении. И главное — он считал себя последним, худшим из всех людей. Не напоказ, не из ложного смирения, а искренне, от всего сердца. Глядя на проходящих мимо людей, он не видел их грехов и немощей, а думал об их добродетелях. И себя ставил ниже всех. Вот она, та высота, на которую не взошёл даже великий Антоний! Потому что сапожник достиг того, к чему только стремился пустынник — совершенного смирения и совершенной любви. Антоний поклонился сапожнику в ноги: — Благодарю тебя, брат. Ты научил меня тому, чему не научили семьдесят лет в пустыне. Ты показал мне, что святость не в месте, а в сердце. Что можно быть ближе к Богу в тесной мастерской, чем в просторной пещере. Что Господь смотрит не на внешние подвиги, а на внутреннее устроение души. Сапожник же в смущении помогал старцу подняться: — Что ты, отче! Это я должен в ноги тебе кланяться! Ты — великий подвижник, а я — кто? Грешный человек, последний из всех... И в этих словах, произнесённых с полной искренностью, заключалась вся его святость. Антоний вернулся в свою пустыню другим человеком. Он понял, что Бог везде — и в молчании песков, и в шуме городских улиц. Что служить Ему можно и молитвой в уединении, и честным трудом среди людей. Что главное — не внешние подвиги, а внутреннее смирение, незлобие и любовь. Эта встреча с простым александрийским сапожником стала для великого старца одним из важнейших уроков его долгой жизни. И когда потом к нему приходили иноки, спрашивая о пути ко спасению, он часто вспоминал того человека и говорил: — Не думайте, что святость — только в пустыне. Она там, где смирение и любовь. Она в сердце человека, который честно трудится, любит ближних, не осуждает никого и считает себя последним из всех. Так простой ремесленник из Александрии, сам того не ведая, стал учителем для величайшего подвижника своего времени. И история эта передавалась из поколения в поколение, из века в век, напоминая всем нам: Бог близок к смиренным, где бы они ни были и чем бы ни занимались. Источник: Житие преподобного Антония Великого, Алфавитный Патерик Ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Velikij/zhitie/

1 просмотров • 2 месяца назад
Смиреномудрие
доброе слово истории из жизни смирение
Показано 10-18 из 190 рассказов (страница 2 из 22)