Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Руки Бога

Реаниматолог Петерис Клява убедился, что есть жизнь после смерти ... И, возможно, от нас зависит то, какой она будет. Моя работа реаниматолога – особенная. Она связана с самыми современными технологиями, с последними достижениями науки и с самой мистической стороной человеческого существования – с пребыванием на границе между жизнью и смертью. Я постоянно вижу феномен смерти: был ребенок и была радость – и вот его нет, и осталось ужасное горе. Есть абсолютно технологическая борьба за жизнь: аппараты искусственного дыхания, мониторы, химические препараты – и ты с их помощью делаешь все возможное. И есть нечто неуловимое, эфемерное, непросчитываемое. Кто-то должен по всем показателям выжить – а он уходит. Кто-то выглядит совершенно безнадежным – и остается жить. И я как врач ничего никому не могу гарантировать. Мы ужасаемся тому, как лечили в 80-е годы – сейчас нам кажется, что врачу надо пойти и застрелиться после таких назначений. А тогда все правильным считалось. И всего ведь тридцать лет минуло, так мало по историческим меркам, но какой невероятный скачок произошел в нашем понимании, что такое инфекция, какова физиология организма. И мы осознаем: через 100 лет наши теперешние передовые достижения покажутся ерундой, а через 500 – мракобесием и полным средневековьем. Я как врач использую все современные технические средства, чтобы сохранить ребенку жизнь и вернуть ему здоровье. Но я понимаю, как велика мера нашего незнания, и смиряюсь с этим. Мистики нет. Есть ограниченность невежественного сознания. То, чего мы не понимаем, тоже существует и влияет на нашу жизнь. Я постоянно об этом думал – работа к таким раздумьям располагала. В 90-е годы друзья принесли мне номер журнала Science, в котором ученые писали о том, какие самые важные вопросы стоят перед наукой. Я с большой радостью и с немалым облегчением прочитал список этих вопросов: что такое реальность? что такое сознание? существует ли свободная воля – или все предопределено? есть ли жизнь после смерти? Оказывается, я не одинок в своих поисках – они волнуют и лучшие умы человечества. С тех пор я непрерывно изучаю и сознание, и реальность. Про несвежую сметану и пищевую цепочку Помню, я только-только начал работать в детской реанимации, и маленькая девочка у нас умерла оттого, что мама накормила ее прокисшей сметаной. Так банально и так страшно. Несвежая сметана. Понос. Инфекция. Почечная недостаточность. Смерть. Теперь это лечат элементарно. А тогда – не могли. После ее смерти я поехал на Лесное кладбище на могилу отца. Мой отец был ученый – физик и математик, он работал в Новосибирском академгородке и умер совсем молодым. Я люблю кладбища – там царит покой и умиротворенность. И можно сосредоточиться на главном, ничто не отвлекает. Я работал недолго, но уже видел столько страданий. И отчаянно, страстно хотел понять, что делает человека живым, что такое – жизнь. Мне была неприятна ее биологическая основа: это же неправильно, что волки едят косуль, кошки ловят мышей, коршуны охотятся за кроликами. Человек ест животных. Люди убивают друг друга ради богатства и материальных ценностей. Как это грубо и невежественно, это же мясорубка, еще Шекспир говорил: «Ад пуст – они все здесь, среди нас!» Зачем все это? Почему бы не устроить мир по-другому? Я у могилы отца бросал вызов Богу, я кричал и ругался: «Ты что за ерунду сделал? Ладно, люди убивают друг друга, но сама природа построена на пищевой цепочке, когда все друг друга по очереди жрут. И если Бог – это любовь, сострадание, доброта, то почему матрица бытия – это насилие и страдание?» И много позже я осознал то, про что так хорошо написала Блаватская: «Истина никогда не спустится к нам – мы должны до нее подняться». В моей практике появились мощнейшие моменты, которые показывали то необъяснимое, некий аванс, который выдается нам кем-то или чем-то – и который показывает: мы знаем не все. Мои коллеги-врачи описывали много клинических случаев, у которых нет научного объяснения. Пока нет. Но это не значит, что – не будет. Ученые из разных областей знаний сотрудничают между собой. Нейробиология изучает взаимосвязь сознания с мозгом и телом. Формируется нейроквантобиология, которая рассматривает возможность того, что источник сознания существует вне тела. Нам, практическим врачам, в подобных изысканиях нет места. Врачи предоставляют ученым феномены, которые те должны изучать. Вершина айсберга. Про Танечку Если мы не будем лечить пациентов, многие не выздоровеют. Это очевидно. Но сам момент выздоровления – загадочен. В нем присутствует некая великая тайна. Эта история случилась давно, когда я еще был молодым врачом. Привезли ночью девочку лет одиннадцати, Танечку, с длинными светлыми косами. У них дома загорелся телевизор, мгновенно вспыхнули синтетические занавески, девочка надышалась копотью и гарью. Она умирала – лицо серо-синее, дышать не может. Воздух не поступал в легкие, аппарат искусственного дыхания не помогал. Я выхватил трубку, по которой кислород через трахею шел в легкие, думал – проблема в ней, а она чистая, значит, копоть перекрыла бронхи. Сейчас бы ей сразу же провели бронхоскопию и очистили дыхательные пути. В те годы в полвторого ночи бронхоскопию не делали. Я пытался очистить ей бронхи электроотсосом – ничего не получилось. Остановка сердца. Сорок пять минут мы проводили непрямой массаж сердца при норме в двадцать пять. Отступились. Девочке уже подвязали челюсть и приготовились ее увозить. Я стал писать направление в морг. И вдруг подумал: «А ты заинтубируй ее и промой дыхательные пути раствором соды, чтобы растворить эти сгустки». Я подошел к девочке, проверил реакцию зрачков – широкие, на свет не реагируют, что является косвенным признаком гибели нервных клеток в мозге. Трупные пятна проступают. И нет бы мне на том успокоиться и смириться. Я сделал все наоборот. Я сорвал повязку с подбородка девочки. И провел весь комплекс мер, которые задумал. Из бронхов вышла спрессованная копоть в виде слепка бронхиального дерева, я обрадовался и решил возобновить реанимацию. Чего я ей только не вводил! И сердце девочки заработало. Сам стою и думаю: «Дурак, ты чего старался, она же без мозгов осталась – будет инвалидом всю жизнь!» Через четыре дня девочка сидела на кровати и ела овсянку. Она улыбалась мне, а мама заплетала ей косы. Как это объяснить? Не знаю! Нет, ну, конечно, можно сказать, что Клява – это такой офигенный доктор, который возвращает пациентов с того света. Но это будет вранье – у каждого реаниматолога в арсенале есть подобные примеры, когда он делает все возможное и немного больше. И пациент выживает. И ты никогда не понимаешь, отчего выжил именно он, а не те другие, за которых ты тоже бился изо всех сил. У Танечки я видел признаки биологической смерти. Однако сейчас она здоровая взрослая женщина. Почему повезло именно мне, именно тогда? Не знаю, не знаю, не знаю… Каждый успешный случай реанимации – это айсберг, и его громадную подводную часть мы не видим. У Бога нет других рук, кроме наших Лет восемь назад мальчик неполных трех лет попал в реанимацию с тяжелейшей пневмонией. Он провел 40 дней на аппарате искусственной вентиляции легких и в искусственной коме. На моем дежурстве все жизненные показатели начали падать. Уровень кислорода в крови катастрофически снижался. Аппарат нагнетал в его легкие кислород под самым высоким давлением. Одно легкое не выдержало и лопнуло. Родители были в ужасе. Да, они были в палате, так как имеют право находиться вместе с умирающим, если хотят. Я продренировал пострадавшее легкое. Тут же разорвалось второе. Я понимал, что мозг мальчика начинает страдать от дефицита кислорода. Наступали необратимые изменения. И я сказал родителям: «Это неэтично – задерживать человека в таком состоянии, когда вылечиться невозможно, а можно только продлить агонию». Мама молчала – она была в шоке. А папа упал на колени, он молился Богу и требовал, чтобы я спас его сына: «Ты делай все, что только можно: твои руки сейчас – руки Бога, он захочет – все через тебя даст. Но только через тебя. А ты бросишь – и нет у него рук!» Часто люди в подобном состоянии неадекватны, и мы в реанимации к этому привыкли. Сразу даем лекарства, и они успокаиваются. Но тут было что-то другое. Казалось, будто бы за отцом ребенка стоит кто-то еще, Некто Больший. Знающий. И я вводил мальчику такие дозы препаратов и гормонов, которые в книжках даже не описываются, и говорил себе: «Пусть отец осознает ситуацию, мне главное – выиграть время, чтобы он успокоился». Объяснял себе свои действия с рациональной точки зрения. Минута прошла, другая, а мальчик не умирал. И вдруг уровень кислорода стал расти. Сам по себе. Ни один академик мира такой исход не спрогнозировал бы. Мальчик не умер в ту ночь. И в следующую – тоже. Потом он «слез» с аппаратуры и пошел в отделение. Потом выписался домой. Каждый Новый год его папа приезжает в реанимацию с цветами и тортами. Иногда привозит сына. Мальчик растет крепким, с интеллектом у него все порядке. Со здоровьем – тоже, разве что минимальные остаточные изменения в легких на рентгене просматриваются. И все – больше никаких последствий. Рационально я не могу объяснить, что произошло. Предполагать можно разное, но это не будет наука. Мне словно показали: «Ты думал, что он умрет, – а он выжил». Зачем нам нужны знания Я вижу: в нашей жизни есть место для чуда. И чем больше ты знаешь и умеешь, тем больше можешь сделать. Именно твои знания и умения дают возможность этому чуду проявиться в нашем мире. Не так давно в реанимацию поступил пятилетний мальчик в очень тяжелом состоянии. Было утро. Пятиминутка завершилась. Ночная смена ушла, мы – смена дневная – в отделении пили утренний чай, обсуждали новых пациентов вперемешку с нашими домашними делами. И был такой мощный контраст между бодрой, будничной, полной энергии атмосферой за столом – и отчаянием в реанимационной палате, где дети цеплялись за ускользающую от них жизнь, что я сказал коллегам: «Давайте сконцентрируем ум и визуализируем наше общее желание: как мы переписываем будущее, в котором все дети, которые сейчас на грани, – выздоравливают. Так сильно сконцентрируемся на этой картине, как будто бы каждый из них – твой собственный ребенок. Создадим и увидим то, что хотим, вместо того, что есть». Все замолчали. И пять-семь минут в тишине что-то происходило. А потом вдруг все заговорили, засмеялись разом, словно выдохнули с облечением. Мальчик выжил. И другие дети активно на поправку в этот день пошли. И я вам скажу, что мы классно всю смену проработали, на подъеме, с полной отдачей. А с другой стороны – неизвестно, как все сложилось бы без визуализации. Я знаю одно: все, кто был за столом, ощутили эту возможность, как и я. Только я ее вслух сформулировал, зато все – легко подхватили. И что-то случилось. Один человек вполне способен изменить мир или страну. И происходит это по принципу «пирамиды Уолта Диснея». На ее вершине творят пара-тройка гениальных безумцев, чья фантазия не знает границ. Они создают новую реальность из своего вымысла. Под ними находится аналитический сектор – они думают, как это реализовать. Под аналитиками – экономисты, которые подводят под новую реальность материальную базу. И внизу пирамиды – критики, они ищут в новой реальности слабые места, чтобы информация о них поступила наверх и чтобы с ними справились. Критик никогда не должен лично встречаться с фантастом – они «взаимоуничтожаются» при контакте, так как не переносят друг друга. Так создают реальность. Так работал Стив Джобс. В основе всего лежит мысль, идея человека. И она материализуется тем или иным образом. Записала Галина Панц-Зайцева

1 просмотров • 1 месяц назад

Врачебные истории

5:58

Не могу зайти в церковь.

Сколько я повидал за годы моей службы различных паломников и исповедников — со всей России! С разными грехами приходят к священнику люди, но особенно горько бывает слышать о тяжких последствиях, какие бывают у тех, кто кощунствует или глумится над иконами. Один такой случай произошел в Самарканде. Субботняя всенощная уже закончилась, народ расходился. В это время в дверях храма появился молодой мужчина, очень больной даже с виду. Лето, жара — а он в шапке, и все за голову держится. Прихожанка, которая прибиралась в храме, подошла к нему: — Дяденька, освободите церковь, закрывать надо. А он словно не слышит, к дверям прислонился. Усадил я его на лавочку, стал расспрашивать: — Что с тобой? Ты болен? — Голова болит, — ответил. — Давно ли с тобой такое? Он и рассказал свою печальную историю. «Учился я в институте и очень стеснялся, что дома у нас были иконы — мама перед ними молилась каждый день. Я же не верил в Бога. Глупостью казалась "отсталость"матери. Сколько раз просил я ее: — Мама, убери иконы! — Да ты что, сынок, как можно говорить такое! Долго я спорил с ней, но мать — ни в какую! Наконец, я решил больше не упрашивать ее, а просто убрать иконы. Так их спрятал, что никто не найдет. Мама пришла с работы, глядь — икон нету. — Володя, где иконы ? — Не спрашивай, мама, нету их. — Куда ты их дел, Володя? Отдай, не бери греха на душу! — Нету икон. Как ни просила мать, не мог я ей сказать, что сделал с иконами. Она заплакала. Долго плакала. Умоляла: — Отдай иконы! Я молчал. Наконец, мать сказала сгоряча: — Дурак ты, дураком и будешь! Вот и все. Мне не по себе стало немного от этих слов. Но я храбрился, лег как ни в чем не бывало. Но в полвторого ночи проснулся от страшной боли в голове — так мне тяжко сделалось, что я схватился за голову и кричал во весь голос. Мать вызвала "скорую помощь", увезли меня в "психушку". Шесть месяцев пролежал, как ни кололи — головные боли не проходят, и сам я вроде как умом повредился. Мать давай плакать, корить себя: — Да зачем я так сказала на своего сынка?! То в одну церковь бежит, то в другую — кается, просит прощения. А чего просить, если икон нет... Наконец решилась, пошла в больницу, написала расписку, чтобы отпустили меня домой. А я дома больше половины месяца не спал. Не могу спать — и все тут. Никакие таблетки не помогают. Мне кто-то подсказал: — Володя, ты в церковь пойди. Вот я и пришел в церковь. Мне здесь легче — так спокойно стало. Можно у вас ночевать остаться?..» Снял этот несчастный Володя шапку и стоит, упершись головой в дверной косяк. Все уже вышли из церкви, а он все стоит — будто уснул. Ему снова напоминают: — Храм закрывается уже... Он отошел на несколько шагов. А потом снова просит: — Можно я у вас ночевать буду? Ну, покормили его ужином, оставили на ночь. Потом еще на одну. И так он месяц жил при церкви — домой даже не думал появляться. В гараже ему постель устроили, поставили шифоньер, стол. Читал он много — ему книг надарили... А мать его потеряла совсем: и в «анатомичку», и в милицию, и в больницу обращалась — нигде нету. Опять плачет: — Куда Володя девался? В соседней церкви ей сказали, что сын в Георгиевском храме. Прибежала она к нам, залилась слезами: — Володя, ты живой! Слава Богу! Я уж думала, что совсем тебя потеряла... Сыночек, прости меня! — Мам, за все — слава Богу. — Пойдем домой, сыночек. — Нет, мама, не пойду. Мне тут хорошо. Поплакали они вместе, а потом мать снова спрашивает: — А все-таки, Володя, куда ты иконы девал? — Ох, мама, их нету — не спрашивай больше об этом! — снова помрачнел сын. Так три года он и жил при нашем храме. Но в сам храм не заходил — не смел. Однажды я попросил его: — Володя, пойдем, поможешь мне помянники читать. Он только через порог храма ступил — вздрогнул, будто его ударили, как за голову схватится: — Ой!!! Батюшка, я не могу в церковь зайти! И выбежал из храма. Только в церковной ограде мог ходить спокойно. Вот что значит — икона! Страшно не то что кощунствовать — без благоговения прикоснуться к ней. Протоиерей Валентин Бирюков "На земле мы только учимся жить"

1 просмотров • 1 месяц назад

Вразумление через скорби

вразумление молитва сын

9:36

Не просто слова у развалин монастыря

В 1996 году Антонина держала в руках своё будущее. Оно пахло типографской краской и лежало на кухонном столе тугой пачкой новеньких, хрустящих банкнот. Деньги от продажи родительской квартиры. Не миллионы, но для того времени, для неё — целое состояние. Сумма, которая могла вытащить её семью из беспросветной нищеты и дать билет в новую жизнь. Но у этих денег была история. И была цена. Семью годами ранее её единственный сын, пятилетний Митенька, умирал. Редкая болезнь крови, врачи разводили руками. И тогда Антонина, обезумевшая от горя, не зная молитв, не ходя в церковь, сделала то, что делают люди на последней грани. Она прибежала к развалинам старого монастыря за городом, упала на колени перед заросшим бурьяном фундаментом и прокричала в небо сделку. Обет. «Если Ты есть, спаси его! — кричала она. — Спаси, и я... я... первое большое, что у меня в жизни будет, — всё до копейки отдам сюда! На эти камни! Только спаси!» Это был крик отчаяния, о котором потом так легко забыть. И случилось чудо. Сына спасли. Врачи нашли экспериментальное лекарство, помогли незнакомые люди, болезнь отступила. Митенька вырос здоровым парнем. А Антонина... она забыла. Нет, не совсем. Она просто отодвинула тот свой крик в самый дальний угол памяти. Как неловкость. Как минутную слабость. Жизнь была тяжелой. Не до монастырей. И вот теперь на столе лежали деньги. Первые. Большие. Она нашла прекрасную двухкомнатную квартиру для сына и его молодой жены. Завтра — сделка. Она смотрела на пачки денег, и в душе шевельнулось что-то холодное. Воспоминание о тех камнях и том крике. Она отмахнулась от него, как от назойливой мухи. «Глупости. Бог — не ростовщик. Детям нужнее». Она пересчитала деньги, сложила их в сумку и легла спать. На следующий день, в офисе у нотариуса, она с гордостью выложила сумку на стол. Продавцы, риелтор — все улыбались. Она достала первую пачку. — Давайте проверять и пересчитывать. Продавец взял в руки купюру. Провел пальцами. Посмотрел на свет. Потом взял другую. Третью. Его улыбка медленно сползла с лица. — Это что за шутки? — спросил он тихо, но в его голосе звенел металл. — В смысле? — не поняла Антонина. — В смысле, — он бросил на стол три купюры, — у них у всех один и тот же номер. Антонина похолодела. Она схватила пачку. Перебрала. Номер серии АЛ 3754419. И на следующей. И на следующей. И на всех купюрах в этой пачке. Она судорожно вскрыла вторую. Там был другой номер. Но он тоже был один на всю пачку. И на третью. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Она сидела перед столом, на котором лежало её будущее. И это будущее было фальшивым. Не просто подделкой. Это была какая-то дьявольская, издевательская шутка. Деньги, которые еще вчера были настоящими, превратились в груду бесполезной, уличающей её в преступлении бумаги. Сделка сорвалась со скандалом. Её не сдали в милицию только чудом, решив не связываться с сумасшедшей аферисткой. Униженная, раздавленная, она притащила сумку с «контрафактом» домой. Она вывалила эти мертвые деньги на пол и завыла. Не от потери денег. А от ужаса узнавания. Она поняла. Это не Бог отнял у нее деньги. Он просто... отметил их. Поставил печать. «Эти — не твои. Эти — Мои». Он не наказал. Он просто сделал невозможным нарушение обета. Он запечатал её предательство в серийных номерах банкнот. Не зная, что делать, трясясь от страха и запоздалого раскаяния, она собрала деньги обратно в сумку. И поехала туда. К развалинам монастыря. Она нашла настоятеля, пожилого иеромонаха отца Филарета, который жил в строительном вагончике. Со сбивчивым, захлебывающимся плачем она рассказала ему всё. И про сына. И про обет. И про фальшивые деньги. В конце она бросила сумку к его ногам. — Вот! Заберите! Я не знаю, что с ними делать! Они меченые! Отец Филарет молча смотрел на неё. Потом медленно наклонился, поднял сумку, достал из нее одну пачку. Взял верхнюю купюру. Посмотрел на неё. Потом на следующую. И на третью. В его глазах не было ни удивления, ни страха. Только бездонная печаль. — Обычные деньги, раба Божия, — тихо сказал он. — Номера разные. Антонина не поверила. Она подползла на коленях, взяла пачку дрожащими руками. Отец Филарет был прав. Номера были разные. Все до единого. Деньги снова стали настоящими. Они были мертвы только в её руках, пока она шла против Бога. И они ожили, как только она принесла их к Его порогу. Она смотрела то на деньги, то на седого монаха. И слезы потекли по её лицу. Но это был уже не плач отчаяния или ужаса. Это был плач души, которая воочию увидела, что каждая клятва, данная Богу, записывается не на небесных скрижалях. Она впечатывается в саму материю мира. И что милость Господня не в том, что Он прощает наш обман. А в том, что Он иногда не позволяет нам его совершить. Мы привыкли думать, что наши слова — это просто звук. Особенно слова, сказанные в отчаянии, в минуту слабости. Мы дали Богу обещание — и забыли. Мы думаем, что Бог тоже забыл, или что Он «слишком добр», чтобы требовать что-то взамен. Эта история кричит нам: нет. Бог не злой и не мстительный. Он не коллектор, который выбивает долги. Но Он — абсолютная Правда. И слово, данное Ему, становится частью этой Правды, вплетается в саму ткань реальности. Что же произошло в этой истории на самом деле? Чудо превращения денег — это не наказание. Это акт невероятной, ошеломляющей милости. Господь не отнял у Антонины деньги. Он не лишил её сына квартиры. Он сделал нечто гораздо более тонкое и милосердное. Он поставил на этих деньгах невидимую «печать», которая говорила: «Это не твое. Ты не можешь этим распорядиться». Он не позволил ей совершить грех клятвопреступления. Он физически заблокировал её возможность пойти против своей совести и своего обещания. Он спас её не от нищеты, а от гораздо более страшной вещи — от предательства собственной души. Деньги не были «прокляты». Они были «зарезервированы» Богом. Они становились нерабочими, фальшивыми в тот момент, когда их пытались использовать не по назначению. И они снова становились настоящими, как только их принесли туда, куда и обещали. Это история не о страхе наказания, а о безмерной любви Отца, Который готов даже «испортить» нам игрушки, лишь бы мы не потеряли душу, играя с ними. И самая главная, самая светлая мысль здесь: даже если мы забыли, Бог помнит. И Он всегда готов не наказать, а помочь нам исправить ошибку. Нужно только принести Ему обратно то, что мы когда-то сами Ему и пообещали. И тогда самые «фальшивые» вещи в нашей жизни снова обретут подлинную ценность. Сергий Вестник. "Православие и мы."

1 просмотров • 1 месяц назад

За пределами логики

дети испытания исцеление молитва чудеса

17:22

О клинической смерти пономаря

Рассказ человека, у которого мы взяли интервью, может представлять интерес для широких масс, для верующих и неверующих, для ученых и простых, для молодых и пожилых. Итак, наша беседа с Александром Гоголем, который служит пономарем в Андрее-Владимирском храме строящегося Кафедрального собора УПЦ в честь Воскресения Христова в Киеве. – Александр, нам стало известно, что в вашей жизни произошел необыкновенный случай. Очень хотелось бы услышать эту историю. – Быть может, мой рассказ заставит неверующих и сомневающихся задуматься и обрести веру в Бога, а верующих укрепит в вере. Дабы всякий обрел веру в Господа нашего Иисуса Христа, не погиб, но имел жизнь вечную. – Вы пережили клиническую смерть. Когда это случилось, чем это было вызвано? – Господь удостоил меня через состояние клинической смерти заглянуть за пределы нашего земного бытия. Я побывал вне своего тела и теперь более чем на 100% уверен в существовании жизни после смерти. Многое из того, что я увидел, не поддается никакому сравнению. И не хватит никаких слов, чтобы передать все чувства от увиденного и услышанного мной. Как написано: «…Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор. 2:9). Случилось это в начале 90-х годов, еще в советское время, точнее, в период распада Советского Союза. Мне было лет двенадцать. Воспитывался я в обычной советской семье, где все были крещены, хотя не воцерковлены. Крестили меня в младенчестве, в 1979 году. Тайно, как и большинство крестившихся того времени, чтобы избежать проблем на работе или хотя бы простых насмешек. До случившегося события я уже верил в Господа Иисуса Христа, но в церковь не ходил, разве на Пасху чисто символически посещал храм. На телеэкранах вместе с мексиканскими сериалами стали появляться разного рода экстрасенсы и передачи религиозного содержания. В киевских кинотеатрах запустили в прокат американский фильм «Иисус», который, можно сказать, стал своего рода кинематографическим Евангелием. Евангелие так тронуло мою душу, что я всем сердцем уверовал в Бога и от души помолился. Дословно, конечно, не помню, что-то вроде: «Господи! Я в Тебя верю, но ведь нас учили, что Бога нет. Господи! Ты ведь все можешь, сделай так, чтобы у меня даже сомнений не возникало». Компьютеров и интернета у детей тогда не было, и мы проводили время в подвижных играх – на улице или в школе. Мы с одноклассниками придумали такую игру: несколько участников берутся за руки и сильно кружатся, а потом неожиданно отпускают руки и разлетаются в разные стороны. Главное после этого – устоять на ногах. Вдруг, неожиданно для меня, все разжали ладони, и я полетел назад. Я успел только заметить, что направляюсь в сторону окна. Впоследствии почувствовал твердый, тупой удар в затылочной части. (Как оказалось потом, это была чугунная батарея под подоконником.) Наступила полная темнота и глухота. Как будто ушел в небытие. Через короткий промежуток времени я почувствовал небольшой провал и после этого встал. Даже не встал, а воспарил, поднялся, при этом ощутив необычную, приятную легкость. Подумал: «Это же надо, после такого удара нет абсолютно никакой боли и чувствую себя намного лучше, чем до этого». Более того: так хорошо я себя не чувствовал никогда. Школьные товарищи стояли около меня с хмурыми лицами и, как во время траура, наклонив головы, смотрели куда-то вниз... Оказывается, это лежало мое тело, а я стоял поверх него, т. е. моя душа вышла из него. Как такое может быть?! Я здесь, и я там?! Я стал задумываться над всем происходящим и в какой-то момент осознал, что я умер, хотя все еще не мог смириться с этой мыслью. Мне стало даже смешно, ведь в этих стенах нас учили, что жизнь человека заканчивается с наступлением смерти и что Бога нет. Вспомнились и слова из фильма, где Господь говорил: «Верующий в Меня, если и умрет, оживет» (Ин. 11:25). Как только я подумал о Господе, сразу услышал эти слова: «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет». Через какое-то время в углу над потолком пространство разорвалось, образовалась черная дыра, и возник какой-то нарастающий, необычный монотонный звук. Меня, как магнитом, начало туда всасывать, словно затягивать всего, но впереди изливался необыкновенный свет – очень яркий, но не слепящий. Я оказался в каком-то бесконечно длинном, трубообразном тоннеле и поднимался вверх с огромной скоростью. Свет меня всего пронизывал, и я был как бы частью этого света. Никакого страха не испытывал, чувствовал любовь, абсолютную любовь, неописуемое спокойствие, радость, блаженство… Такую любовь даже родители к детям не испытывают. Меня переполняли эмоции. Красок и цветов там намного больше, звуки более насыщенные, запахов больше. Я отчетливо чувствовал и осознавал в этом потоке света присутствие Самого Господа Иисуса Христа и испытывал Любовь Божию! Люди даже представить не могут, насколько сильна Любовь Божия к нам. Я иногда задумываюсь: если бы человек в своем физическом теле это испытал, то его сердце не выдержало бы. «Потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых» (Исх. 33:20), – сказано в Писании. В этом свете я почувствовал, что сзади меня обняли, со мной присутствовало необыкновенно белое, светлое, очень доброе и любвеобильное Существо. Как потом выяснилось – это был Ангел. По внешнему описанию он чем-то похож на трех Ангелов, изображенных в образе «Троица» Андрея Рублева. Ангелы высокие, тела утонченные, и они как бы бесполые, но выглядят как юноши. Кстати, крыльев у них нет, а изображение их на иконах с крыльями являются символическими. Я с ними общался и пришел к выводу, что совершенно не хочу грешить, что мне хочется и нравится творить только добрые дела. Во время общения была показана моя жизнь в деталях от рождения, добрые и хорошие моменты. Учился я в школе плохо и Ангелу говорил, что мне тяжело, по математике не успеваю. Ангел отвечал, что нет ничего тяжелого, и показал мне один из институтов, где математики решали какую-то глобальную проблему. Сейчас уже объяснить не смогу в деталях, а тогда это настолько было все открыто, ничего непонятного. Там я серьезную взрослую задачу за секунду решил для себя. Оттуда каждого человека видно насквозь: что он из себя представляет, что у него в сердце, о чем думает, все его страсти, к чему стремится его душа. – Вы хотите сказать, что даже мысли видны всем? – Мысли само собой, там все видно, и человек виден, как на ладони, но при этом ощущаются любовь и свет, которые от Бога исходят. Сверху смотришь и думаешь: зачем тебе, человек, так много надо, сколько у тебя времени осталось? Кстати, о времени. Нашего исчисления (год, два, три, сто, пятьсот лет) там нет, там это миг, секунда. Ты прожил 10 лет или прожил 100 лет – как вспышка, раз – и все, и нет. И ты отчетливо понимаешь, что время нашей земной жизни – это то время, когда человек может покаяться и обратиться к Богу. Мне показали нашу Землю, я видел идущих по городам и улицам людей. Оттуда проглядывается внутренний мир каждого человека: ради чего он живет, все его мысли, стремления, страсти, расположение души и сердца. Я видел, что люди делают злое из-за стремления к богатству, стяжательству и удовольствиям, из-за карьеры, почета или славы. С одной стороны, противно смотреть на это, а с другой – мне было жаль всех этих людей... Ангел сказал, что Господь любит всех людей и желает всем спасения. У Господа нет ни одной забытой души. Мы поднимались все выше и достигли какого-то места, даже не места, как я понимал, а другого измерения или уровня, возвращение из которого могло стать невозможным. Ангел мне предлагал остаться. Признаюсь, я испытывал огромную любовь, заботу, блаженство, меня переполняли эмоции. Мне было настолько хорошо, что совсем не хотелось возвращаться обратно в тело. Голос из Света спросил, нет ли у меня каких-то незавершенных дел, которые меня держат на Земле, и все ли я успел сделать. Я не беспокоился о том, что там лежит мое тело. Мне совершенно не хотелось возвращаться. Единственная мысль, которая меня тревожила, – о маме. Я осознавал ответственность выбора, но понимал, что она будет волноваться. Я знал, что умер, что душа вышла из тела. Но страшно было представить, что случится с мамой, когда ей скажут, что ее сын мертв. И еще преследовало чувство какой-то незавершенности, чувство долга... Во время полета с Ангелом я ощутил сильную любовь и понял, что Бог любит каждого человека. Мы на Земле часто кого-то осуждаем, о ком-то плохо думаем, а Бог любит абсолютно всех. Даже, скажем так, самых паршивых негодяев в нашем представлении. Господь хочет всех спасти. Мы все для Него дети. Увидел я также издалека Землю... Язык там тоже есть, он многофункциональный, многозначный, однако все его понимают. Мы на нем общались, я его назвал Ангельским. Нам для общения нужно прилагать усилия. Вначале следует подумать, что ты хочешь сказать, далее подобрать нужные слова, сформулировать предложение, а потом его еще и произнести с нужной интонацией. Там все не так. – То есть там общаются без слов? – На том свете то, о чем думаешь, то и говоришь. Можно сказать, прямой эфир. И все исходит от души и с невероятной легкостью. Если здесь мы можем лицемерить, то там нет. Лексикон Ангельского языка содержит во много раз больше слов, чем наш, земной. Ангельский язык необычайно красив. Я сам разговаривал на нем и прекрасно его понимал. Когда звучит этот язык, то появляется ощущение, будто рядом шумит вода с необычайным множеством звуков, похожих на музыку. Там вообще всего больше – цветов, звуков, запахов. И нет такого вопроса, на который ты бы не получил ответ. Этот поток Божественного Света – источник любви, жизни и абсолютный источник знаний. – Но все-таки Вы вернулись? – Я ощутил сверху какой-то необыкновенный Свет, еще больший, чем ранее. Он приблизился к нам. Ангел меня заслонил собой, как птица своего птенца, и сказал, чтобы я приклонил свою голову и не смотрел туда. Божественный Свет просветил мою душу. Я почувствовал трепет и страх, но страх не из-за боязни, а от неописуемого чувства величия и славы. Я не сомневался, что это Господь. Он сказал Ангелу, что я еще не готов. Было принято решение о моем возвращении на Землю. Я спросил: «А как попасть туда, выше?» И Ангел начал перечислять Заповеди. Я поинтересовался: «А что является самым главным, какая цель моей жизни?» Ангел ответил: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим. И возлюби ближнего твоего, как самого себя. Относись к каждому человеку так, как к самому себе, чего желаешь себе, того желай и другому человеку. Представляй, что каждый человек – это ты сам». Все так доходчиво говорилось, на понятном языке, на нужном уровне понимания. После этого Голос Божий трижды спросил меня: «Любишь ли ты Меня?» Я трижды ответил: «Люблю, Господи». Возвращаясь обратно, я продолжал общаться со своим Спутником. Думаю про себя: «Грешить не буду никогда». Мне же говорят: «Грешит каждый. Даже помыслом можно грешить». «А как же вы тогда уследите за всеми? – спрашиваю я. – Как на суде оценивается конкретный случай греховного действия души?» И вот какой был ответ. Мы с Ангелом оказались в каком-то помещении, сверху смотрели на все происходящее: несколько человек о чем-то спорили, ругались, кто-то кого-то обвинял, кто-то врал, оправдывался… И я мог слышать мысли, переживать все чувства каждого из участников спора. Я даже ощущал запахи, физическое и эмоциональное состояние всех. Со стороны нетрудно было оценить, кто виноват. Там нет сокрытого, непонятного, там видно мысли каждого человека. И когда душа предстанет на суд, ей это все будут показывать. Душа сама будет видеть и оценивать себя и свои действия по каждой конкретной ситуации. Наша совесть нас же будет обличать. Вы окажетесь в том же месте, и перед вами как бы прокрутится пленка, при этом вы прослушаете и прочувствуете каждого человека, узнаете его мысли в тот момент. И даже его физическое и психическое состояние испытаете. Каждый человек сам себя осудит правильно! Вот что самое важное. Нахождение мое в другом мире подошло к концу, и я вернулся в свое тело. Я почувствовал резкое падение, это и было возвращение. О, насколько тяжело пребывать в нашем теле по сравнению с тем, когда душа без него. Диакон Александр.

1 просмотров • 1 месяц назад

За пределами логики

за пределами логики истории из жизни чудеса

8:46

Тебе не полезно знать

Почему умирают дети? Почему честный человек живёт в бедности, а нечестный — в достатке? Почему один проживает долгую жизнь, а другой уходит молодым, не успев ничего? Почему мир устроен так — и именно так, а не иначе? Эти вопросы не новые. Им тысячи лет. Их задавали цари и нищие, мудрецы и простолюдины, верующие и неверующие. И ни один из них не получил ответа, который бы полностью удовлетворил. Однажды с этим вопросом к Богу обратился авва Антоний Великий. Египетская пустыня. Четвёртый век. Антоний жил в пустыне уже много лет. За это время он видел многое — рождение и смерть, праведников в нужде и грешников в изобилии, молодых, умирающих раньше стариков, и стариков, переживающих своих детей. Пустыня не скрывает от человека жизни — она обнажает её. Убирает всё лишнее — и показывает суть. И вот однажды Антоний, наедине с Богом и звёздным небом пустыни, погрузился в молитву — и в молитве этой поднял вопрос, который, вероятно, давно лежал у него на сердце. Не богословский вопрос. Не вопрос о природе Бога или о таинствах веры. Простой человеческий вопрос — тот самый, который задаёт себе каждый, кто честно смотрит на мир. — Господи! Почему иные умирают молодыми, не прожив своего, а иные доживают до глубокой старости? Почему одни живут в бедности, а другие в богатстве? Почему неправедные богаты, а праведные бедны? Три вопроса. Три удара в самую сердцевину человеческого недоумения перед миром. И Антоний ждал. Ответ пришёл. Не в громе, не в видении, не в ангельском явлении. Просто — голос. Тихий, но ясный. — Антоний! Себе внимай. А то — суды Божии. И тебе не полезно знать их. Три коротких предложения. И — всё. Не объяснение. Не богословский трактат. Не утешение в обычном смысле слова. Просто — переадресация. Ты спрашиваешь о мире? Посмотри на себя. Ты пытаешься понять суды Божии? Тебе это не полезно. Антоний услышал — и замолчал. Почему «не полезно»? Это не запрет думать. Не повеление не замечать несправедливости. Не требование закрыть глаза на страдание мира. Это — нечто другое. Более тонкое и более важное. Бог не сказал: «Этих знаний не существует». Он сказал: «Тебе не полезно их знать». Разница — огромная. Не «нет ответа» — а «этот ответ не для тебя». Не потому что ты недостоин. А потому что он тебе не поможет. Представь человека, который стоит перед огромной горой. Гора существует — это факт. Её можно изучать бесконечно: откуда она взялась, почему именно здесь, почему такой формы. Можно потратить всю жизнь на эти вопросы — и так и не сдвинуться с места. А можно — идти. «Себе внимай» — это не «не думай о горе». Это «иди». Не трать силы на то, что не в твоей власти изменить и не в твоей мере понять. Трать их на то, что в твоей власти — на себя. Авва Антоний был человеком, который прожил в пустыне долгие годы. Который побеждал демонов, молился ночами, видел видения. Которого называли отцом монашества. И этот человек молился: «Почему мир несправедлив?» Это важно понять. Это не слабость Антония. Это — его человечность. Вопрос о несправедливости мира — не признак маловерия. Это признак живого сердца. Человек, которому всё равно — он не задаёт таких вопросов. Но ответ, который он получил, — перевёл его взгляд. С мира — на себя. С того, что снаружи — на то, что внутри. С вопроса «почему так устроен мир» — на вопрос «как живу я». «Себе внимай». В этих двух словах — целая аскетическая программа. Всё, чему учили отцы пустыни, можно свести к этим двум словам. Не следи за другими — следи за собой. Не суди чужую жизнь — смотри на свою. Не трать силы на то, чего не можешь изменить — трать их на то, что в твоей власти. Это не равнодушие к миру. Антоний не перестал молиться за других. Не перестал помогать. Не ушёл в безразличие. Но он перестал тратить силы на вопросы, ответы на которые ему не принадлежат. Есть область, которая твоя. Твои мысли. Твои поступки. Твои слова. Твоё сердце. То, что происходит внутри тебя каждый день — вот твоя территория. Вот где нужно работать. А есть область, которая не твоя. Судьбы других людей. Распределение богатства в мире. Длина чужой жизни. Суды Божии. Это — не твоё. И пытаться это понять — не просто бесполезно. Это уводит тебя с твоей территории на чужую. И пока ты бродишь там — твоя территория остаётся без внимания. Есть соблазн думать, что если бы мы знали — зачем это всё, почему именно так — нам было бы легче. Что понимание приносит мир. Но опыт говорит иное. Люди, которые всю жизнь ищут ответа на вопрос «почему мир несправедлив» — не становятся от этого покойнее. Они становятся горше. Злее. Или — усталее. А люди, которые принимают ответ Антония — «себе внимай» — часто обретают странную тихую свободу. Не потому что они знают больше. А потому что они перестали тратить силы на то, что им не принадлежит. Это и есть смирение в его подлинном значении. Не подавленность. Не безразличие. Не капитуляция перед несправедливостью. А ясное понимание своих границ. Своей меры. Своего угла зрения. И мирное возвращение — к себе. Почему умирают дети? Почему праведники в бедности, а нечестные в достатке? Мы не знаем. Авва Антоний не знал. И ему было сказано — не нужно знать. Не потому что это неважно. А потому что это не твоё. Твоё — другое. «Антоний! Себе внимай». Источник: Древний Патерик, гл. 15 «О смиренномудрии», §1 Ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Feofan_Zatvornik/drevnik-paterik-per-svt-feofana-zatvornika/15

1 просмотров • 1 месяц назад

Смиреномудрие

внутренняя сила смирение

10:53

Я в страдании нахожу плод

Что ты делаешь, когда тебе больно? Большинство из нас — пытаемся сделать так, чтобы перестало болеть. Это нормально. Это человечно. Именно так устроен человек: боль — сигнал тревоги, значит, нужно убрать источник боли. Уйти. Спрятаться. Попросить кого-нибудь помочь. И в молитве — то же самое. Мы просим Бога убрать трудность. Отнять искушение. Дать покой. Сделать так, чтобы стало легче. Но однажды в египетской пустыне один молодой монах ответил на такое предложение словом, которое остановило его наставника. Одним коротким словом. — Нет. ________________________________________ Египет. Четвёртый век. Полуденный зной — тот особый, неподвижный зной пустыни, когда воздух дрожит над раскалённым песком и ни одна тень не даёт облегчения. Маленькая келья. Глинобитные стены, истрескавшиеся от солнца. Циновка на полу. Глиняный кувшин с водой, к которому почти не прикасаются. Два человека — старец и его ученик. Старец прожил в пустыне долгие годы. За это время он научился многому — молчать, когда нужно молчать; говорить, когда нужно говорить. И главное — видеть. Видеть человека насквозь, без слов, просто по тому, как тот дышит. Как стоит. Как опускает глаза. И вот уже несколько дней он видел: ученик страдает. Это было заметно во всём. Не в словах — ученик ничего не говорил, не жаловался, не просил помощи. Но по тому, как он молился — напряжённо, сжавшись, стиснув зубы, будто удерживает что-то внутри, что рвётся наружу. По тому, как он вставал по ночам и долго стоял в темноте. По тому, как утром смотрел в стену — взглядом человека, который всю ночь воевал и не победил. Старец наблюдал. И молчал. Но однажды вечером, когда спала дневная жара и над пустыней поднялся тихий звёздный купол — он подошёл к ученику. Сел рядом. И сказал негромко: — Хочешь ли — помолюсь Богу, чтобы Он облегчил твою борьбу? ________________________________________ Это было щедрое предложение. Самое ценное, что может предложить один человек другому — свою молитву. Не совет. Не наставление. Не слова утешения. А молитву — живую, горячую, от сердца к Богу. Старец предлагал встать на колени и просить за этого молодого измученного человека. Попросить Бога убрать боль. Облегчить ношу. Дать передышку. Ученик поднял глаза. Посмотрел на старца — долго, внимательно. Как смотрит человек, который уже принял решение, но ещё раз взвешивает его перед тем, как произнести вслух. И сказал: — Нет. Старец не ожидал этого. Ученик помолчал — и продолжил. Спокойно. Без жалоб, без надрыва, без той особой монашеской демонстративности, с которой иногда говорят о своих подвигах. Просто — как человек, который честно смотрит на то, что с ним происходит, и видит это ясно: — Я хотя и стражду — но в самом страдании нахожу плод для себя. Посему лучше проси Бога в молитвах своих о том, чтобы Он даровал мне терпение перенести искушение. Не убери. Дай терпение нести. ________________________________________ Старец стоял и смотрел на него. Перед ним был молодой монах — измученный, с запавшими глазами, с лицом человека, который проводит ночи не в покое. Человек, которому явно было нелегко. Который имел полное право сказать: «Да, авва, помолись, пожалуйста. Очень прошу. Мне тяжело». И это было бы честно. И это было бы понятно. Но он сказал другое. Он сказал: я нахожу в этом плод. Не убирай. И в этих словах была не гордость — нет. В них была особая трезвость человека, который за дни и ночи борьбы научился различать: вот боль, которую нужно убрать — и вот боль, которая что-то строит. Которая не разрушает, а созидает. Медленно, неуютно, ночь за ночью — но созидает. Терпение — это не то, что приходит само. Оно вырастает только через терпение. Как золото, которое очищается только в огне. Как сталь, которую закаляют только холодной водой после жара. Убери огонь раньше времени — и получишь мягкий металл, непригодный ни для чего. Ученик это знал. Не умом — всем телом. Опытом ночей и дней борьбы, когда казалось, что сил нет, что предел достигнут — и всё же рассветало, и он стоял, и что-то в нём после каждого такого рассвета было чуть тверже, чем вчера. И он не хотел терять это — ради облегчения. Старец помолчал. Потом медленно произнёс: — Теперь я узнал, что ты имеешь преспеяние. И превосходишь меня. ________________________________________ В той же главе Патерика есть ещё один монах — который прожил обратный путь. И эта история стоит рядом с первой, как зеркало. Этот монах в какой-то момент почувствовал покой. Борьбы нет, искушений нет, тихо внутри. Пришёл к старцу — почти довольный собой, ожидая одобрения: — Вот я теперь спокоен. Нет никакой борьбы. Старец посмотрел на него. И сказал неожиданное: — Пойди, молись Богу, чтобы пришло к тебе искушение. Ибо посредством искушений душа усовершается. Монах изумился. Покой — это плохо? Отсутствие борьбы — это повод беспокоиться? Но он послушался. Помолился — как велел старец. И искушение пришло. И вот тут произошло главное. Когда оно пришло — он уже не молился, чтобы оно ушло. Что-то изменилось в нём за это время. Он молился иначе: — Дай мне, Господи, терпение в искушениях. Один шаг — и совсем другая молитва. Не «убери это». А «дай мне силу это нести». ________________________________________ Между этими двумя молитвами — пропасть. Не в словах — в направлении. Первая смотрит наружу: убери обстоятельство. Вторая смотрит внутрь: измени меня. Первая ищет выход из трудности. Вторая ищет рост через трудность. И ученик из нашей истории — тот, который сказал «нет» — уже стоял по ту сторону этой пропасти. Он не просто терпел. Он понимал, зачем терпит. Он чувствовал, как внутри него что-то вырастает — именно здесь, именно в этой борьбе, именно потому что он держится. Не потому что нравится страдать. А потому что в этом страдании — строительство. Пустыня знала об этом. Пустыня вообще многое знала о человеке — о том, что в нём есть, когда снять всё лишнее. Когда нет ни развлечений, ни суеты, ни возможности убежать от себя. Только ты — и то, что внутри тебя. И то, что растёт или умирает внутри тебя каждый день. Именно поэтому в пустыню уходили. Не от мира — к себе. К тому, что в мире заглушено шумом — и слышно только в тишине. ________________________________________ — Теперь я узнал, что ты превосходишь меня. Великий опытный старец — человек, проживший в пустыне долгие годы, видевший многих учеников, прошедший свой путь борьбы — говорит молодому измученному монаху эти слова. Без зависти. Без горечи. С тихой радостью учителя, который увидел в ученике то, что хотел увидеть. Ты превзошёл меня. Не потому что победил искушение. Оно никуда не ушло. Борьба продолжалась. Та же ночь ждала его впереди — та же темнота, та же напряжённость, тот же внутренний жар. Но он научился в этом жаре не гореть — а закаляться. Он понял, чего просить. Не «убери». А «дай силы нести». И это — всё. Это и есть поворот. Тихий, незаметный снаружи — но внутри огромный. Как тот момент, когда корабль чуть меняет курс — и через сотни миль оказывается совсем в другом месте. ________________________________________ Что ты делаешь, когда тебе больно? Может быть — рядом кто-то предлагает помочь, убрать, облегчить. Добрый человек с искренним предложением. И рука сама тянется сказать «да». Но иногда — прежде чем согласиться — стоит остановиться. И тихо спросить себя: а что растёт в этой боли? Что строится здесь — чего не построится нигде больше? Что я нахожу в этом страдании — и не хочу терять? Может быть, ответ будет: ничего. Тогда — принимай помощь, проси облегчения, это разумно. Но может быть — ответ окажется другим. Может быть, ты услышишь внутри что-то тихое и твёрдое. Что-то, что скажет: нет. Я остаюсь здесь. Я нахожу плод в этом страдании. Дай мне не выход — дай мне терпение нести. — Дай мне, Господи, терпение в искушениях. Не убери. Дай терпение нести. ________________________________________ Источник: Древний Патерик, гл. 7, §§ 12, 23 Ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Feofan_Zatvornik/drevnik-paterik-per-svt-feofana-zatvornika/7

1 просмотров • 1 месяц назад

Вразумление через скорби

внутренняя сила вразумление испытания сильная личность

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

9:04

Тридцать лет одной молитвы

Представь себе человека, который молится тридцать лет. Каждый день. Каждое утро. Каждый вечер. Тридцать лет — это больше десяти тысяч дней. Больше десяти тысяч молитв. И все эти тридцать лет — об одном и том же. Не о прощении грехов вообще. Не о спасении. Не о здоровье и не о мире. Об одном. О языке. «Господи, Иисусе Христе, покрой меня от языка моего». Это слова аввы Сисоя — одного из величайших подвижников египетской пустыни. Человека, о котором говорили, что он достиг меры Антония Великого. Человека, у которого ученики учились молчанию и смирению. Человека, чьё лицо при смерти засияло как солнце. И вот этот человек признаётся: тридцать лет молюсь об одном — и до сих пор падаю. Египетская пустыня. Четвёртый век. Авва Сисой сидел с учениками. Разговор зашёл о молитве. Кто-то спросил — как нужно молиться. И старец ответил. Но не так, как обычно отвечают учителя — не теорией, не наставлением, не цитатой из Писания. Он ответил признанием. — Поверь, — сказал он. — Вот уже тридцать лет как я не молюсь Богу о прочих грехах своих. Но, молясь, говорю Ему только одно: Господи, Иисусе Христе, покрой меня от языка моего. Пауза. — Ибо даже доселе я падаю, согрешая через него. Ученики молчали. Перед ними стоял великий старец. Человек, который десятилетиями жил в посте и молитве. Который знал наизусть всё Писание. Который видел духовные видения. Который исцелял болящих. Который мог воздевать руки к небу и молиться так, что ученики не смели смотреть на него. И этот человек говорил: тридцать лет — и всё ещё падаю. Через язык. Что это значит — падать через язык? Не обязательно ругательства. Не обязательно ложь. Язык падает тоньше. Сказал лишнее — и обидел человека. Поторопился с суждением — и оказался несправедлив. Похвалил себя вслух — и поддался тщеславию. Пожаловался — и посеял уныние в другом. Промолчал, когда надо было сказать — и предал. Сказал, когда надо было промолчать — и разрушил. Язык — это инструмент, которым мы можем и строить, и ломать. Причём ломать — гораздо легче. И гораздо незаметнее. Авва Сисой это знал. Знал не из книг — из собственного опыта. Тридцати лет опыта. Есть соблазн думать, что великие подвижники — это люди, которые победили все страсти. Которые достигли бесстрастия — того особого состояния, когда искушения уже не тревожат. Которые давно оставили позади всё, с чем борются обычные люди. Авва Сисой опровергает это одной фразой. Тридцать лет. Каждый день. Одна молитва. И — «до сих пор падаю». Это не слова человека, потерпевшего поражение. Это слова человека, который знает себя. Который за тридцать лет духовной жизни увидел своё главное слабое место — и не отвернулся от него. Не сказал себе: «Ну, это мелочь». Не утешился тем, что у других слабостей больше. Не махнул рукой. Он продолжал молиться. Каждый день. Об одном. Это очень важно — понять, что он не отчаивался. Есть два способа реагировать на собственное несовершенство. Первый — отчаяние. «Я борюсь тридцать лет — и всё ещё падаю. Значит, это безнадёжно. Значит, я не могу измениться. Значит, нет смысла продолжать». Второй — смирение. «Я борюсь тридцать лет — и всё ещё падаю. Значит, эта борьба — моя. Значит, именно здесь мне нужна помощь. Значит, нужно продолжать молиться — снова и снова, каждый день». Авва Сисой выбрал второй путь. И это, пожалуй, и есть самое важное в его признании. Не то, что он падал. А то, что он не переставал молиться. «Покрой меня от языка моего». Это необычная молитва. Не «исцели меня». Не «дай мне силы». Не «прости меня за прошлое». А — «покрой». Укрой. Защити. Будь между мной и моим языком. Потому что авва Сисой понял: своими силами он не справится. Тридцать лет показали ему это с абсолютной ясностью. Можно поститься. Можно бодрствовать ночами в молитве. Можно уйти в самую глубокую пустыню. Но язык — он всегда с тобой. И он быстрее мысли. И он привычнее всего. Единственная надежда — просить Бога встать между тобой и твоей слабостью. Авва Сисой умирал в окружении учеников. Они смотрели на его лицо — и видели, как оно постепенно светлеет. Потом оно засияло так ярко, что они не могли смотреть. Старец успел сказать им несколько слов. Он видел перед собой кого-то невидимого им — авву Антония, потом апостолов, потом ангелов. И наконец сказал: — Вот, пришёл Господь. Он говорит: принесите Мне избранный сосуд из пустыни. И с этими словами отошёл. Человек, тридцать лет молившийся об одном — был назван избранным сосудом. Не потому что победил страсть языка раз и навсегда. А потому что не переставал бороться. Не переставал молиться. Не переставал признавать свою слабость — и возвращаться к Богу с этой слабостью снова и снова. У каждого из нас есть своя молитва. Своё «тридцать лет». Своё место, где мы падаем снова и снова. Своя страсть, которая кажется непобедимой. Своя слабость, которую мы уже давно знаем — и от которой никак не можем освободиться. Для кого-то это язык. Для кого-то — гнев. Для кого-то — уныние. Для кого-то — зависть или осуждение. Для кого-то — просто привычка ставить себя в центр всего. И вот что говорит нам авва Сисой своим примером. Не нужно ждать, когда победишь окончательно. Не нужно стыдиться, что борьба продолжается так долго. Не нужно делать вид, что всё в порядке, когда это не так. Нужно — молиться. Об одном. Снова и снова. Честно. Без прикрас. «Господи, покрой меня от этого. Сам. Потому что я — не могу». Тридцать лет одной молитвы. Это не поражение. Это — верность. Верность борьбе. Верность честности перед собой. Верность Богу, к которому возвращаешься каждый день — с той же просьбой, с той же слабостью, с той же надеждой. И в конце — сияющее лицо. И голос: «Принесите Мне избранный сосуд из пустыни». Бог видит не победу. Он видит — что человек не сдался. Источник: Древний Патерик, главы 3 и 4 (об авве Сисое) https://azbyka.ru/otechnik/Evsevij_Orlinskij/dostopamjatnye-skazanija-o-podvizhnichestve-svjatyh-i-blazhennyh-ottsov/#0_106

1 просмотров • 1 месяц назад

Слова назидания

внутренняя сила молитва последний грешник смирение

7:52

Как монах научился молиться

Когда у монаха Арсения спрашивают, где и как он научился молиться… А молился он, действительно – весь уходя в молитву. Не отвлекаясь ни на что… Горячо. С верой. Живя только ей. А точнее разговором с Богом. Ведь молитва – это разговор с Богом. Так молились, наверное, наши предки. И – больше того – подвижники первых веков христианской эры … Словом, когда от него долго не отстают. То он смиренно отвечает: – Да какой из меня молитвенник… Хотя кое-какой опыт однажды, и правда, наверное, приобрел. После одного трагического, правда, сразу скажу, со счастливым концом случая. И уточняет: – Племянница научила! Видя, что его не совсем понимают, монах Арсений улыбается и начинает объяснять уже более подробно: – Заехал я как-то в гости к родному брату. Радости было… Ведь лет десять не виделись! Я на севере тогда трудником в монастыре был. В отпуск как-то не тянуло. За это время жена его и сына, и дочку родить успела. Племяннику уже семь лет. А племяннице всего четыре. Не знали куда меня усадить. Чем угостить… Ну, суета редко доводит до хорошего. В общем, ради такого случая, и чтобы нам с братом лучше освежить память нашего детства, решили даже попить чаю из родительского самовара, который тем, в свою очередь, достался от их родителей, судя по всему, тоже получивших его по наследству… Споря, сообразили, наконец, как нам, привыкшим к электрическим чайникам, с ним нужно управиться. Вышли во двор, накололи дров, нашли сапог, чтобы им огонь в трубе раздувать. А когда он уже окончательно закипел, отвлеклись на минутку, решая как бы аккуратнее, чтобы случайно не обвариться паром и не выплеснув ни капли крутого кипятка, занести его в дом. И тут… При этих словах монах Арсений обычно зябко передергивает плечами: – Племянница, первый раз видя не в книжке, а в жизни – настоящий пузатый бронзовый самовар с выгравированными на боку царскими медалями, решила посмотреть, что там у него внутри. И…. Опрокинула его на себя ! Вместе с пятью литрами страшно забурлившей на ней воды… Даже закричать, как казалось должно бы, не успела. Только ойкнула и потеряла сознание. Тут и слушателям невольно становится не по себе. А монах Арсений продолжает: – Празднику, конечно, сразу конец! Брат завел машину – и в больницу. Врачи в приемном покое, уж на что повидавшие виды мужчины, просто в ужасе. В клинику ее, говорят, немедленно в клинику! Хотя по глазам вижу – без толку да и поздно. Правда, в клинике врач, видно, чтобы успокоить нас, сказал, что надежда есть, но придется делать пересадку кожи. Большую пересадку. Очень большую… “Завтра, – говорит, – приезжайте. А мы тут сами сделаем все, что возможно…” Но по его вздоху было ясно, что приезжать нам придется уже не за живым маленьким человеком. А она лежит и чуть-чуть постанывает. Наверное, приходит в себя. Окунаясь в боль во всем тельце… Честно скажу, смотрел на нее и искренно думал: уж лучше б я сам, чем она, обварился! А уж о брате что говорить… Вернулись мы с ним домой… Его жена бьется на кровати в истерике. Плачет уже беззвучно. Мы с ним друг на друга даже не смотрим. Брат этот самовар просто в клочья был готов разорвать. А у меня перед глазами – только племянница. Не сразу даже и иконы на стене увидел. А как увидел, то так и рухнул перед ними на колени. Брат рядом. И – давай мы молиться! Никогда в жизни – ни до, ни после – я так не молился. Как только не упрашивал Господа. Как только ни умолял облегчить страдания племяннице и оставить ее живой. Вплоть до того, что просил взять мою – вместо ее – жизнь взамен! Что, собственно потом и сделал, став вскоре, после возвращения в монастырь, монахом, то есть добровольно умерев для этой земной временной жизни. Брат ушел успокаивать жену. А я так до утра и не вставал с колен. Только с рассветом смог встать да разогнуть спину с помощью брата. И мы молча поехали в клинику. Рано приехали. Врача еще не было на работе. А медсестра как-то странно посмотрела на нас. И вывела из палаты к нам, ожидавшим самого худшего …мою племянницу! Увидев в коридоре отца, она радостно бросилась к нему. Тот, не зная, верить или не верить происходящему, боялся даже дотронуться до нее. А она, слегка стесняясь меня – не успела привыкнуть еще! – взяла его руку и сама провела ею по своему плечику … потом – по груди: “Вот видишь! И совсем не больно! Ну, чего ты плачешь?…” Смотрю, а брат, действительно плачет. И вижу-то его как радужный туман, что значит – у самого на глазах слезы. А тут и врач появился. Говорит: “А-а, пришли… А это что с вами за девочка – подружка потерпевшей, что ли?” Говорил лишь бы что-то сказать. Оттягивал время. И не узнал свою безнадежную пациентку ! А как узнал, бросился осматривать, проверять. Очки платочком протер. Повторил все сначала. И только развел руками: – Этого не может быть… У вас…, то есть, у нее же все затянулось! И не нужно даже самой маленькой пересадки кожи! Она – совершенно здорова! Может, вы мне что-нибудь объясните? Я сам ничего не могу понять… Мы как оно и было на самом деле, сказали ему, что только молились. Но, кажется, он не поверил. Монах Арсений вздохнул. Словно жалея врача. И вновь улыбнулся: – А я вот именно с тех пор и понял, как надо молиться. Не всегда, конечно, удается хотя немного, ну хоть чуть-чуть приблизиться к тому состоянию, в котором я тогда пребывал. Но память осталась. И, если кто – письменно или очно – обращается за молитвенной помощью в подобных тяжелых случаях, она словно оживает в сердце всей своей силой и очень помогает тогда мне, смею надеяться, что и им, то есть тем, за кого они просят, тоже! – А еще, – уже совсем радостно заканчивает он рассказ,- эта история очень сильно повлияла на моего брата. В духовном плане. Он вскоре воцерковился. Жена его, разумеется, тоже. И они воспитали своих детей – моих племянника и племянницу – в той крепкой и живой вере, какой жили наши предки! Автор истории: монах Варнава (Санин)

1 просмотров • 1 месяц назад

За пределами логики

врачебные истории за пределами логики испытания исцеление молитва семья чудеса

8:21

Вернись, сынок

Вы когда-нибудь видели, как старый человек бежит? Не торопится. Не спешит. Именно бежит — задыхаясь, спотыкаясь, не останавливаясь. Это странное зрелище. Почти невозможное. Старики не бегают. У них болят ноги, кружится голова, не хватает дыхания. Они ходят медленно, опираясь на посох, останавливаясь на каждом подъёме. Но однажды один старик побежал. Ему было за девяносто. Он еле ходил. Ученики носили его в церковь на руках. И всё равно — побежал. В горы. За разбойником. За своим потерянным учеником. Это история апостола Иоанна Богослова. И она — об одной из самых странных и пронзительных вещей, которые только существуют на свете. О любви, которая не сдаётся. ________________________________________ Эфес. Конец первого века. Апостол Иоанн — последний из двенадцати. Все остальные уже приняли мученическую смерть. Он один дожил до глубокой старости — тот самый, которого Христос особенно любил, который стоял у Креста, который взял к себе в дом Богородицу. Теперь он немощен. Ученики буквально носят его на руках в храм. Когда он уже не может говорить долгих проповедей, он повторяет одно и то же короткое наставление — снова и снова, каждый раз одними и теми же словами: — Дети, любите друг друга. Однажды ученики не выдержали: — Авва, почему ты всегда говоришь одно и то же? Старец ответил просто: — Потому что это самая необходимая заповедь. Если исполнить только её одну — этого достаточно. Вот каким он был. Вот о чём думал в последние годы жизни. И именно этот человек однажды узнал кое-что, от чего сердце его сжалось. ________________________________________ К нему пришёл епископ и рассказал об одном юноше. Иоанн сам когда-то передал его на попечение этого епископа — молодого, способного, с горящими глазами. Просил заботиться о нём, наставлять, беречь. И уехал. А юноша — сорвался. Как это случилось — никто точно не знает. Может быть, плохие компании. Может быть, слабость в момент искушения. Может быть, отчаяние после какого-то падения, из которого он не нашёл выхода. Бывает так: человек согрешил, устыдился, побоялся прийти с покаянием — и пошёл дальше вниз. Один грех потянул другой. Потом третий. В конце концов юноша ушёл в горы. Стал разбойником. Потом — атаманом шайки. Епископ говорил об этом с болью и смущением. Он чувствовал свою вину. Он не уследил. Не удержал. Апостол слушал молча. А потом встал. ________________________________________ — Где он? Епископ растерялся: — В горах. Там его шайка. Туда опасно идти, апостол. Там разбойники. Там... — Где он? Старец не спорил. Он просто повторил вопрос. Тихо и твёрдо. В тот же день он велел оседлать коня. Прямо из церкви, как был — в своей простой одежде, без охраны, без оружия — отправился в горы. Ученики пытались остановить его. Куда? Зачем? Это безумие. Там разбойники. Тебя убьют. Он не слушал. ________________________________________ На подступах к горе его схватили разбойничьи дозорные. Старик не сопротивлялся. Не просил отпустить. Только сказал: — Отведите меня к вашему старейшине. Я пришёл повидаться с ним. Те переглянулись. Странный старик. Без оружия. Без денег. Сам просится к главарю. Ладно — отвели. Главарь стоял вооружённый, готовый ко всему. Но когда увидел идущего к нему Иоанна — что-то произошло внутри. Что-то такое, от чего стало невыносимо. Он повернулся и побежал. ________________________________________ И тогда побежал старик. Девяностолетний апостол, которого носили на руках, бросился следом. Задыхаясь. Спотыкаясь на горных камнях. Не останавливаясь. И кричал: — Сынок! Зачем ты бежишь от меня? Я старый и безоружный! Остановись, не бойся! Есть у тебя надежда на спасение! Я сам отвечу за тебя перед Христом! Я возьму твои грехи на себя — только подожди меня, только не уходи! Разбойник слышал эти слова. И что-то в нём — сломалось. Не страх. Не расчёт. Что-то другое. То, что бывает, когда человек вдруг понимает, что его всё ещё любят. Что за ним бегут. Что о нём плачут. Что он не потерян окончательно — даже сейчас, даже после всего. Он остановился. Бросил оружие. Обернулся. И упал к ногам старика — дрожа всем телом и горько плача. Правую руку прятал за спину — она была в крови. ________________________________________ Иоанн обнял его. Не отчитывал. Не перечислял грехи. Не говорил: ты видишь, что натворил? Просто обнял — как отец, который нашёл потерявшегося сына. Они вместе спустились с горы. Апостол сам привёл его в церковь. Сам разделил с ним труды покаяния. Не оставлял рядом, пока тот полностью не примирился с Богом и с общиной. Не успокоился, пока не довёл до конца. ________________________________________ Потом об этой истории рассказывали как о примере для всех. Климент Александрийский, записавший её, добавил простые слова: пусть никто из нас, впав во многие грехи, не отчаивается в своём спасении. Потому что Господь хочет всех нас спасти. Но мне кажется, в этой истории есть ещё кое-что — помимо темы покаяния. Есть образ любви, которая не считается с возрастом и расстоянием. Которая не говорит: ну что ж, сам виноват. Которая не ждёт, пока грешник сам придёт с повинной. Которая встаёт, садится на коня и едет в горы. Которая бежит вслед за убегающим и кричит ему в спину: я здесь! Я не отступлюсь! Ты не потерян! Апостол, который учил только одному — любите друг друга — показал это не словами. Он показал это ногами. На горной тропе. Задыхаясь от бега. ________________________________________ Источник: Житие апостола и евангелиста Иоанна Богослова (по Клименту Александрийскому) Ссылка: https://azbyka.ru/days/sv-ioann-bogoslov

1 просмотров • 1 месяц назад

Выдающиеся люди

внутренняя сила вразумление покаяние (изменение) последний грешник смирение

Показано 10-18 из 214 рассказов (страница 2 из 24)