Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Встреча на тихой улице

9 Встреча на тихой улице На тихой пустынной улице к урне для мусора быстро подошла пожилая, хорошо одетая женщина и, открыв хозяйственную сумку, начала дрожащей рукой выхватывать из нее акку- ратно завернутые в бумагу свертки, целлофановые мешочки с фруктами, запечатанные письма с надписанными адресами и все это яростно бросать в урну. При этом она плакала и даже стонала, как от сильной боли. Выбросив все, она захлопнула сумку и широко размахнулась, чтобы бросить туда же, но кто-то удержал ее руку. Женщина удивленно повернула голову – перед ней стоял высокий старый мужчина с небольшой седой бородкой, в меховой ушанке и потертом пальто. – Что с вами? – участливо спросил он. – Я, я не могу больше так жить! – всхлипывая, ответила женщина. – Я стараюсь делать людям добро, а в ответ получаю одни обиды и укоризны. За что?! – Вас кто-то сильно и незаслуженно оскорбил? – Да! И не один человек, а несколько. И теперь я буду отвечать им тем же. Око за око! Старик слушал и, нагнувшись, укладывал обратно в сумку выброшенные пакеты и письма. – Мой муж умер, сын – в Арктике, средства у меня есть, и я многим помогаю. Обычно я одну неделю выполняю поручения своих опекаемых: покупаю лекарства, продукты, нужные вещи, кому что требуется, и складываю в эту сумку, а следующую неделю разношу все тем, кто дал мне поручение, и набираю новые. Кое-кому еще помогаю по хозяйству. – Это замечательно, – сказал старик, отряхивая грязь с пачки писем. – А это вы, верно, именинницам поздравления писали, ведь скоро Татьянин день? – Да, но больше этого делать не буду и ни к кому не пойду, и сумку выбросила. Можете ее себе взять. – Но что же все-таки случилось? – Не думайте, что мой отказ от помощи людям – стихийное действие, нет. Оно подго- товлялось годами. Откладывалась горечь от полученных за любовь обид, и последние из них были, быть может, не самыми горькими, но они переполнили чашу моего терпения, и… полу- чился как бы взрыв. Оба замолчали. Потом старик сказал: – Меня зовут Алексей Степанович, а вас? – Юлия Николаевна. – Так вот, Юлия Николаевна, погода сегодня отличная, солнышко ласковое, давайте пройдемся с вами по этой тихой улице и побеседуем. И они пошли… Юлия Николаевна, вздрагивая и зябко кутаясь в меховую шубку, а Алек- сей Степанович – с ее сумкой в руке. Пройдя немного, он сказал: – Разговор у нас с вами возник откровенный, и потому я позволю себе задать вопрос: вы в Бога веруете? – Да верю, что Бог есть, и Божия Матерь, и святые, но временами мне начинает казаться, что им до людей нет никакого дела. – Почему же это вам так думается? – Было бы Им до нас дело, так не было бы на свете ни войн, ни рабов, ни тюрем, ни бездушных христиан, которые ходят в церковь, соблюдают все посты, кувыркаются в тысячах поклонов, а в жизни еще хуже нас, грешных, на которых они смотрят с презрением, – одним духом выпалила Юлия Николаевна и вздрагивающей рукой расстегнула ворот шубки.Л. С. Запарина. «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 10 Алексей Степанович остановился, внимательно посмотрел на клокочущую гневом Юлию Николаевну, тихонько взял ее под руку и, осторожно ступая, видимо, больными ногами, спро- сил: – Вы знаете, что Господом дана человеку свободная воля делать все, что он хочет? Юлия Николаевна неопределенно кивнула головой. – Дав людям свободную волю, Господь дал им и заповеди, то есть, указание, как этой волей надо управлять. Кто был основоположником войн? Каин. Господь не учил его убивать, тот сделал это сам, значит, зло пришло в мир с человеком. А в дальнейшем, кто начал угнетать человека? Другой человек, только более жестокий и сильный, и это он создал тюрьмы для тех, кто не захотел ему подчиняться. А болезни, кто их породил, как не сами же люди путем гибельных пороков? Эх, нет у меня образования, чтобы все по-научному доказать вам! – А кто вы по профессии? – с интересом спросила Юлия Николаевна. – Дьякон, старый заштатный дьякон, успевший пройти только пять классов духовного училища, потому что грянула революция и училище в момент закрыли. – А почему вы не учились дальше? – Дальше надо было мать и старого деда кормить, потому что я один кормилец в семье остался. – Ну, а когда ваши родные умерли, вы же могли пополнить свое образование. – Мог, но женился, и захотел Богу служить, и пошел в дьяконы, так как голос имел исклю- чительный, но потому что придерживался в жизни тех взглядов, которые казались правиль- ными мне, а не существующему строю, то для вправления мозгов попал в лагерь. А дома оста- вил жену с двумя ребятами. Вернувшись, прожил с семьей только четыре года и снова для вразумления на строитель- ство Беломорского канала попал. Дома бедность была такая, что ни обуться, ни одеться не во что. Жену все уговаривали: брось ты своего дьякона, он тебя только, знай, ребятишками награждает, а сам из лагерей не вылазит. Но жена все вытерпела и меня не бросила. – Она вас крепко любила, – вздохнула Юлия Николаевна. – Когда я с Беломорканала пришел, то решили мы в другое село перебраться, там мне работу обещали, а ехать не на чем, коня без меня продали и деньги проели. И никто такому каторжному, как я, свою животину доверить не хотел. Хорошо, что еще телега сохранилась и сам я был тогда здоровый. Вот посадил я на нее жену с грудным ребенком на руках, а она села, ноги раздвинула и между ними четверых ребятишек разместила, чтобы своим телом греть, потому что полуголые они, а на дворе – осень. Скарб, какой был, я тоже на телегу уложил, да сам вместо коня впрягся и… поехали, – переходя на хриплый шепот, закончил Алексей Степанович. Юлия Николаевна закусила губу и опустила голову. – Потом еще раз в лагере был, пять лет, как вернулся. Теперь утром проснусь и первым долгом, еще глаза не открыл, а рукой женину голову на подушке ищу, чтобы увериться, что не во сне я дома, а наяву. – Разве можно после этого верить в то, что Бог добрый?! – крикнула Юлия Николаевна и остановилась. Алексей Степанович опустил голову, потом поднял на нее затуманенные слезами глаза и сильным голосом сказал: – Добр и милосерден. Глубокие раны попустил мне Господь, а все перевязал руками слуг Своих, христиан, о которых вы так плохо отзываетесь. А чему только Он меня и мою семью ни научил, а сколько мы все, семеро, от Него чудес видели! Жизнь – это не школа, а целая академия, и Учитель в ней – Сам Господь, КоторыйЛ. С. Запарина. «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 11 хочет, чтобы все мы спаслись. Человек же как овчинный тулуп, его если не трясти – моль заве- дется. А христиане есть всякие, есть такие, что только по названию христиане, а в душе хуже хужего. Давайте не судить их, Господь им Судия, лучше об них хоть про себя перекреститься и попросить: вразуми их, Боже наш. Знаете ли, что, пока мы живы, Господь для нас – милосердный Отец, а умрем – и Он же станет грозным Судией. Господи, прости и спаси нас! Не надо вам, Юлия Николаевна, со своими родными и друзьями судиться. Виноваты они – простите, а еще лучше – чем их вины считать, вспомните, в чем сами перед ними виноваты. Простите и меня, Христа ради, что я не в свое дело полез и, не имея права учить, взялся вас вразумлять, но уж такая у нас с вами сердечная встреча произошла и я вас от души полю- бил, ведь распрекрасный вы человек! Юлия Николаевна стояла смущенная, с красными от слез глазами и распухшим носом и беспомощно смотрела на Алексея Степановича. – И спасибо вам, что вы терпеливо слушали старого зека. А теперь возьмите вашу сумку и идите творить то доброе, что творили до этого дня, и еще больше творите, потому что мило- сердие беспредельно. А я побреду домой, а то мать дьяконица уже давно, верно, ждет меня и беспокоится – не попал ли еще в какую историю ее непутевый дьякон. Юлия Николаевна улыбнулась, взяла сумку, крепко пожала протянутую ей руку, на кото- рой не хватало двух пальцев, и пошла к автобусной остановке. Источник: Лидия Запарина, "Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям".

1 просмотров • 3 часа назад

Слова назидания

20:27

Бойся своих желаний

Однажды я и съемочная группа попали в водоворот праздников, связанных с юбилеем известной российской обители. Суеты было много, все занимались важными гостями, благодаря чему нам почти не уделяли внимания, а значит, мы были более-менее свободны в своих действиях. Это действительно благо, потому что когда в обители за тобой «присматривают», то это очень сковывает. Откуда ни возьмись, сразу берется пафос. Репортаж становится таким парадно-протокольным, а хочется, чтобы он был душевно-человеческим. Когда началась праздничная служба, ко мне подошла одна гостья монастыря, с которой я познакомился несколько лет назад на Валааме, и прошептала: — Давайте все вместе на колокольню поднимемся! — Зачем? — спросил я. — Есть такое поверье: когда на душе проблемы, надо трижды плюнуть с колокольни — и проблемы рассосутся! Можно также загадать что-нибудь важное — обязательно исполнится. Ах! Она специально меня высмотрела! Самочинно во время службы на колокольню не поднимешься, могут вопросы появиться, а со съемочной группой — это уже как бы по делам идешь! Ну, надо — значит, надо! На колокольню вход только по благословению, а у нас оно на съемки было получено. Правда, когда нас благословляли, тайного замысла с плеванием еще и в помине не было. В результате вверх поднялась делегация из пяти «плевальщиков»: вся съемочная группа в полном составе, эта женщина и ее знакомый. Я постоял на вершине, повернулся к ним: — А какая технология плевания? — Чтоб людей внизу не запачкать! — Да, неплохо бы! Посмотрели друг на друга и разошлись. Каждый выбрал свое направление. И вот за этим неблаговидным занятием нас застал монастырский звонарь. И, как детей в детском садике, собрал в центре колокольни и устроил дознание: — Ну, рассказывайте, люди добрые, что вы за такое тайное действие у меня затеяли? И мы без всяких уловок выложили ему правду. Монах покачал головой и сказал: — Ну, чтобы внутренние проблемы рассосались — это я могу понять, но просить у Бога исполнения желаний — это же какое дерзновение надо иметь! Вы что, не знаете, что всегда надо говорить: «Господи! Сделай не как я хочу, а как Ты хочешь!» А исполненное желание может обернуться не радостью, а страданием и несчастьем! — Объясните! Нам не очень-то понятно, — попросил я. — Ну, вот смотрите, расскажу про себя. Я в монахах давно. И почти с самого начала меня поставили на эту колокольню. А я мечтал о другом. Мне хотелось служить уединенно Господу в каком-нибудь тихом скиту. Сил нет, как хотелось. И я об этом много-много раз во время всех служб и келейных молений просил. Доказывал Господу, почему я должен стать скитоначальником, представлял себя в этой должности. И понимал, что такая перемена в судьбе маловероятна: скитов новых не было, а на существующих уже были люди. И вдруг меня вызывает отец наместник и говорит о своем решении на полуостровке, который находится у северного берега монастырского озера, открыть еще один скит. Вот, казалось, наступило время для моей радости. Я надеялся, что сейчас случится вершина моего служения Богу. Душа переживала состояние особого счастья. И все я для себя уже заранее решил: в моем скиту братии будет немного, но ровно столько, чтобы мы смогли непрерывно читать Псалтирь. Только вначале, по условию, которое поставил наместник обители, я сам должен был найти благотворителей, договориться с архитекторами, строителями, художниками. Вот такое у меня было послушание. Непростое. Сил потребовалось на это много. Вы на этом полуострове не были? — Я однажды попытался попасть. Там же баня была. И съемочная группа через несколько дней пребывания в обители почувствовала серьезное желание помыться в монастырской бане. Помню, как настоятель написал записку: «Разрешается помывка в бане рабам Божьим Александру, Кириллу и Михаилу». Но по суше туда дороги не было. Попасть в баню можно было только по озеру. Механизм был такой: на берегу ударяешь по рельсе, там, на полуострове, по этому сигналу банщик садится в лодку, гребет к причалу, забирает и везет мыться. Но нас он не забрал. Посмотрел, пожал плечами и спокойно возразил указанию владыки: «Вас я собой не возьму. Это баня для братии. А вы же не братия». И уплыл. Я прямо растерялся. Это был единственный раз на моей памяти, когда настоятель нам выдал письменное разрешение, и оно не подействовало. Мы еще долго стояли на берегу, удивленно смотрели вслед уплывающему банщику. — Верно! Была там баня. Да и сейчас осталась. А чтобы построить скит, туда сначала надо было провести дорогу. А как только дорога появилась, сразу рухнули мои надежды на тихое пустынножительство! Во-первых, пошли заезжие: паломники и туристы. Много. Приезжает автобус, дают им свободное время, они гуляют вокруг озера — раз, и ко мне заходят. Разглядывают, фотографируют. И их становилось все больше, а значит, оставалось меньше возможностей для тихой молитвы и уединенной жизни, ради которой монахи и уходят в скиты. А ведь это только первые дни! Еще многое не достроено, еще работы идут, храм не освящен. А что же будет потом? Я даже подумал, что сделаю для себя клетку, как для животного в зоопарке, а когда возникнет необходимость отлучиться — буду оставлять записку: «Простите, обезьяна отошла на 15 минут». Благотворители, которых я нашел, оказались не так просты. Их было двое и они конкурировали между собой. Попросили подписать все подаренные предметы и иконы, кто чего был дарителем. Да еще стали указывать, где что расставить. Каждый хотел, чтобы именно его иконы оказывались по центру и в самых приметных местах храма. А в храме ведь так нельзя. Тут не по размеру кошелька определяется порядок, а другими законами. Короче, взвыл я скоро от вымоленной мной должности скитоначальника. И теперь с завистью смотрел на нового звонаря. И не было мне покоя ни днем ни ночью. Все-таки одно дело — это мечты, а другое — реальная жизнь. Хорошо, что настоятель вовремя заметил мои терзания. И поменял со звонарем местами. Так тот на скиту просто расцвел. И ни туристы, ни спонсоры, ни паломники ему не помеха. А я вот здесь никак не нарадуюсь, на родной моей колокольне. — А ведь правда! — включилась моя знакомая, которая и затеяла всю операцию с плеванием. — Я же помню, как долго-долго ездила по святым местам, паломничала и просила о том, чтобы Господь подарил мне квартиру! И есть одно сокровенное место в Израиле. Оно находится далеко от туристических маршрутов, но почитается невероятно. Там я еще раз сильно-сильно попросила: «Господи! Помоги мне с квартирой!» И вдруг голуби вспорхнули над этим местом, и я поняла, что меня услышали. В этот же день мне позвонили из дому, сказали, что умерла моя любимая бабушка. И теперь ее квартира мне досталась. Но я ни в коем случае не хотела, чтобы мое желание исполнилось такой ценой! Не хотела, а получила! И до сих пор сокрушаюсь! И никакой радости там не чувствую! — А у меня приятель все хотел разбогатеть, — рассказал оператор. — Причем так, чтобы стать настоящим миллионером. Он на это последние десять лет все силы потратил. И действительно, стал очень богатым человеком. А потом бандиты захватили в заложники его жену и ребенка. Чтобы заплатить, пришлось все деньги отдать, а жена после этого болеть начала. И сейчас я ее узнать не могу — она стала бледной, худой… Слабенькой… Ребенок до сих пор не оправится от стресса. Заикаться начал. И этот мой знакомый улыбаться перестал. Исполнившееся желание разбогатеть лишило его радости и покоя. У меня, оказалось, тоже был пример неполезного желания: — Мой знакомый хотел получить себе в жены одну городскую красавицу. Он прямо со школы ее добивался. Всеми правдами и неправдами. И в конце концов лет через десять непрерывного ухаживания она ему ответила согласием. Правда, она уже до этого дважды замужем побывала, но рассказ не о том. А он, наоборот, жил один и все надеялся на чудо. Через пару лет совместной жизни этот мой друг вернулся домой слишком рано и застал свою жену с другим человеком. Замахнулся рукой, чтобы ударить соперника, и ненароком разбил стеклянную дверь. Это стекло перерубило ему что-то на руке и шее. И теперь стал очень больным человеком. Ходить не может, только в инвалидной коляске передвигается. И жена от него ушла. Так несправедливо и так безнадежно его жизнь оказалась испорченной. И казалось, что нашим примерам не будет конца. Мы вспомнили про семью, мечтавшую о дорогом и статусном автомобиле. Они получили в наследство с другими родственниками тетину квартиру, после продажи которой им досталось несколько миллионов. Вместо того чтобы заплатить ипотеку, приобрели машину. Одну из самых дорогих в своем городе. А потом выяснилось, что за машину надо платить большие налоги, на которые денег уже не осталось, что машину надо обслуживать, что бензина на нее уходит немерено. Они попробовали ее продать — ничего не получилось. Даже за бесценок. Городок маленький, люди в нем небогатые. А потом произошла авария, после которой автомобиль так пострадал, что ему поставили «диагноз»: «Восстановлению не подлежит». В этой ситуации они и ипотеку не смогли осилить. Еще невыплаченной квартирой заплатили за последствия аварии. Короче, остались без всего. Рассказали про даму, мечтавшую эмигрировать, чтобы начать сниматься в Голливуде, где найдет применение своим актерским талантам. В результате она двадцать лет работает мойщицей окон на заводе, живет в окружении мигрантов из разных стран, а талантами блещет на общей кухне, где в праздники по просьбам соседей исполняет русские песни. Монах сокрушенно закачал головой: — Ах, эти мечты, мечты! На них уходит столько душевных сил! А нужны ли нам они — мы не знаем. Возможно, Господь специально подолгу не дает исполниться нашим желаниям, когда знает, что это может переломить всю жизнь. Бойтесь своих желаний, ведь они могут сбыться! Вот ты о чем попросила? — спросил он мою знакомую. — У меня родить ребеночка не получается. Все надеюсь, а годы идут! — Да, такое случается! И здесь молиться нужно, а не плеваться. Господь, Он же про всех заранее знает. И знает о тех, кого страдания ждут. И иногда Он не дает ребеночку появиться на свет или забирает в младенчестве. И это тоже все по любви. А пройдет время, что-то изменится — и все получится. А вот ты, — указал на нашего режиссера, — о чем загадал? — Я давным-давно задумал полнометражный фильм художественный снять, но все как-то не судьба. То с деньгами подведут, то кризис начнется, то идею украдут. — Фильм! — И монах махнул на него рукой. — Успеешь еще десять фильмов снять. Только, если честно, Господу они не особенно и нужны. Фильмы — это мгновенные вспышки в этом мире. А Бог ждет от нас не кино, не театра, не книг, а молитвы. Все остальное, кроме молитвы, — суета. Вот сколько фантастики, например, понаписали и сколько фантастических фильмов выпустили. А если вдуматься, о чем они? О том, что было бы с миром, если бы не было Бога. Крушения, вторжения из космоса, захваты нашей планеты, стихии, катаклизмы, вымирание человечества, падающие метеориты — без Бога все вот так бы и было. А Бог нас защищает. У Него на нас свой сценарий! — Я никак себе жену не найду, — вдруг заговорил оператор. — Все друзья переженились, а я ищу-ищу. Уже не осталось никого. — Так не бывает! — засмеялся монах. — Но я тебе скажу, что и всем: бегом в храм! В нашем храме образ Богородицы чудотворный, попросишь ее — и обязательно свою вторую половину встретишь! И так он опросил всех. Дошла очередь и до меня. — Ну, поделись, о чем загадал? — Понимаете, лет двадцать назад я согласился быть крестным отцом одного мальчика. Я тогда еще в Мурманске жил. Дружил с его родителями. А потом они вдруг переехали в другую страну. И я тоже переехал в Москву. Поступил в аспирантуру, а затем устроился работать на телевидение и после защиты диссертации остался. И все наши связи оборвались. И вот почти два десятилетия я не знаю, где он, жив ли, как сложилась у него судьба, стал ли достойным человеком. Молюсь словно в пустоту — никаких вестей о нем не имею, а сердце переживает. И как его найдешь? В какой он теперь стране? — А здесь тебе надо с Господом поговорить. Ты с Ним разговариваешь вообще? Надо тебе Богу во время молитвы все объяснить, что с крестным сыном ты разлучен обстоятельствами, что хотел бы с ним встретиться, поучаствовать в его жизни, как это положено крестному отцу! Вот иди вниз и сразу начни молиться! Сразу! Не затягивай! Ой, — спохватился звонарь, — чуть не пропустил! — И ударил в главный колокол монастыря. Под перезвон мы, умудренные и молчаливые, спускались по лестнице колокольни. И думали об уроке, который сейчас получили, важном уроке, что надо доверять Богу, а не своим внезапным порывам, которые мы часто принимаем за что-то необходимое для своей судьбы. А внизу нас искал благочинный: — Ну где вы ходите! Мы же вас ищем, просто с ног сбились! Настоятель сказал, что после трапезы интервью вам даст. Где же вы были? Мы вас везде искали! — На колокольню поднимались. — Как же вы вошли туда? Там же замок с кодом! Наш звонарь не любит, когда без его ведома туда гости поднимаются. — Наоборот, мы хорошо поговорили с ним! Такой дедушка душевный! — Какой же он дедушка? Нашему звонарю еще и тридцати нет. Вот он как раз бежит! Совсем незнакомый светловолосый молодой монах со всех ног летел к колокольне. Благочинный его окликнул: — Брат Мефодий! Как же ты только идешь! А в колокол кто сейчас бил? А главное, в нужный момент! — Да я замотался, присел на стульчик и заснул, — запыхавшись, начал оправдываться Мефодий. — Проснулся от звона! Думаю, кто ж меня так вовремя выручил? А то бы пропал я совсем, если бы в такой праздник службу без звона оставил! Не знаешь, кто там? — Кто там? — уже нас спросил благочинный. — Это был дедушка. Тот самый, который до колокольни некоторое время возглавлял скит на озере. — И скита на озере никакого нет. Был до революции, но потом его разрушили. Там только баня осталась. Этот скит в начале двадцатого века организовал отец Тихон, но потом он разочаровался в должности скитоначальника и попросил вернуть его на колокольню, где когда-то был звонарем. И до самой смерти всех радовал. До сих пор о его звоне легенды ходят! Пораженные, мы смотрели вверх в молчании и боялись подумать, какие напутствия сейчас получили и от кого. И тут подошел настоятель обители, чтобы дать интервью. И, признаюсь честно, впервые я был так рассеян, задавая вопросы и выслушивая ответы. Но только до того момента, пока настоятель не заговорил, что в планах монастыря возродить скит, что на полуострове в северной части озера, и вернуть установленную монахом Тихоном до революции традицию чтения неусыпаемой Псалтири. После интервью мы с новым трепетом зашли в храм и разбрелись к разным иконам. Каждый выбрал себе образ по благословению, полученному от загадочного звонаря на колокольне. Я подошел к иконе Спасителя помолиться о судьбе моего крестника. После моего возвращения домой прошло совсем немного дней. Всего лишь три. Я зашел в Интернет, чтобы пообщаться с друзьями. И кто-то из них упрекнул меня, что я не ответил на его сообщение. Я стал разбираться и увидел, что часть сообщений почему-то попадает в папку, которую я никогда до этого не открывал. Стал я эти сообщения читать. А их накопилось там за несколько лет десятки. Были очень важные, которые касались отношений, работы, значимых для меня проблем. Все мои недоговоренные темы и невыясненные вопросы складировались почему-то здесь. И я об этом даже не догадывался. А ведь это оборванные связи, стихийные обиды! И вдруг среди прочего увидел, что мне писала из Греции моя потерявшаяся кума. Она сообщала о том, что живет в Афинах, была замужем, родила второго сына. Кроме прочих новостей написала и о моем крестнике. Ему уже двадцать четыре года. Хорошо учился, сдал общегреческий экзамен, поступил в Академию, параллельно окончил английскую школу, получил диплом университета Мичиган, девять лет был в национальной команде по плаванию, имеет черный пояс по Taekwon-do. Через год он окончит высшую Церковную Академию Афин на курсе «Сохранение и реставрация церковных реликвий». Собирается в армию. Мы списались. Я извинился за эту нелепую ситуацию. Узнал, что перед армией у крестника будет маленькое окошко в пару недель. Договорились увидеться. Через некоторое время он на несколько дней приехал в Москву. И это была невероятная встреча, полная сокровенных моментов. Мы гуляли по Красной площади, провели день в Оружейной палате и Третьяковской галерее, обедали в грузинском ресторане. Мой крестник Георгий и его мать сидели напротив меня, восхищаясь хачапури по-аджарски и уплетая сочные манты. А я думал о чуде. Не только о том, что мы встретились через два десятилетия, а о том, что мой крестный сын вырос достойным человеком. А это означает, что Господь все время слышал мои молитвы и отвечал на них благоприятными поворотами в судьбе моего крестника. А когда я с Господом поговорил, Он тут же устроил нам встречу. Так что прав был монах на колокольне: не забывайте разговаривать с Господом! А оператор в тот день встречи с загадочным монахом-звонарем обратил внимание на мою знакомую. Ту самую, которая нас позвала подняться на колокольню. Всем на радость они оказались вполне подходящей друг другу парой. Я пишу эту главу, на моем столе лежат пригласительные на их свадьбу. Источник: Казакевич А.А. - Книга совпадений. Чудеса на дороге к Богу. Рассказы - 2019

4 просмотров • 1 день назад

Слова назидания

вразумление доброе слово за пределами логики истории из жизни моя половинка

5:50

Иди за Ним!

Заходим в келью впятером под шёпот келейника: «Заболел батюшка. Мы из Пскова уже «скорую» вызвали, чтобы госпитализировать его. Не задерживайте батюшку, а?» Но и без слов келейника видно — батюшке плохо, и благословляющая рука обжигает огнём. Все стараются говорить кратко, и лишь один инок разливается соловьём: — Ещё святитель Игнатий Брянчанинов писал, что истинных старцев уже не стало, и даже в монастырях не владеют Иисусовой молитвой. — Покороче можно? — шепчет келейник. — Ну, если вкратце, то ещё святые отцы утверждали: «Не все в монастыре спасаются, и не все в миру погибают». Вот у нас в монастыре не братия, а братва, и отец наместник — дракон. — Значит, хочешь уйти из монастыря? — спрашивает батюшка. — А знаешь ли, брат, что монах, покинувший свой монастырь, приравнивается к самоубийце и даже лишается христианского погребения? — Мама болеет, — сникает инок, — и просит вернуться домой. — Вот и меня мама о том же просила. И была, брат, такая история… Впрочем, эту историю я уже знаю от московских знакомых старца. А дело было так. Однажды отец Адриан получил от матери слёзное письмо, где сообщалось: сгорел их дом, живут теперь в землянке. А в землянке в дожди вода по колено, и тяжело заболела мать. Вот и умоляла мать сыночка хотя бы на время оставить монастырь, заработать денежку и построить им дом, ибо помощи ждать больше не от кого. Из монастыря отец Адриан тогда не ушёл, но денно и нощно молил святителя Николая Мирликийского помочь его больной матери. Долго ли молил, не знаю, но вдруг приносят ему сумку с деньгами, а в сумке записка с просьбой передать эти деньги матери монаха, у которой сгорел дом. Кто прислал эти деньги — до сих пор неизвестно. Но когда, купив дом, мать отца Адриана стала осматривать его, то обнаружила на чердаке большую икону Николая Чудотворца, и Святитель улыбался ей. — Тяжело тебе, брат, понимаю, — утешает батюшка инока и суёт ему в карман свёрток с деньгами. — Тут мне денежки передали, а ты матери их перешли, чтоб лекарства самые лучшие и питание хорошее. Главное, веруй — не оставит Господь. — Погибаю я, батюшка, — плачет инок. — Хочу спастись, а осуждаю всех. — А на это вот что скажу… Но договорить им не дают — приехала «скорая». А батюшка всё силится продолжать приём, обращаясь теперь ко мне: — Прошу, ответь на это письмо. Беру у батюшки нераспечатанное письмо от знаменитой спортсменки-чемпионки, из которого позже узнаю: после травмы позвоночника её парализовало. Никакое лечение не помогает, но в Бога она верует, крещена ещё во младенчестве, и знакомый священник причащает её на дому. — Напиши ей, — диктует ответ батюшка, — что она некрещёная. А что крестили её во младенчестве, она ошибается. Теперь многие ошибаются так. А после крещения ей полегчает и, глядишь, на поправку пойдёт. — Батюшка, но вы же не прочитали письмо и даже не распечатали его, — недоумеваю я. — Разве не прочёл? — удивляется старец и даёт последние наставления. — Без меня ходи к батюшке Иоанну (Крестьянкину). Он духовный, а я кто? Это раньше были великие старцы, а теперь остались одни старички. Много позже архимандрит Иоанн (Крестьянкин) напишет мне в письме: «Отец Адриан — вот истинный старец, а я лишь душепопечитель». И слово в слово повторит сказанное отцом Адрианом о былых великих старцах и нынешних старичках, имея в виду самого себя. Старцы иногда говорят одинаково, но они очень разные. У архимандрита Иоанна дар слова, и к нему часто ездили в ту пору именитые интеллектуалы, чтобы послушать богомудрые поучения старца. А к батюшке Адриану всё больше лепится тот горемычный народ, где жизнь — скорбь на скорби, и одолевают болезни. — Да что вы ходите за мной толпами? — сокрушается батюшка. — Я же не Пантелеймон Целитель. Господи, покоя нет и помолиться не дают. Покоя батюшке действительно нет. Вот и сейчас «скорую» облепил народ. Женщины плачут, жалея батюшку. А отец Адриан раздаёт им в утешение приготовленные в дорогу припасы, вручая пакет фруктов и мне. — Батюшка, да полно у нас дома фруктов, — отказываюсь я. — Лучше дайте напоследок духовный совет. — Ты о чём? — О том, как жить. — Как жить? — задумывается батюшка. И говорит проникновенно, как говорят о личном. — А ты живи просто. Смотри, куда ножки Христа идут, и иди за Ним. «Скорая» увозит батюшку в больницу, а я вдруг понимаю — ножки Христа ведут на Голгофу. Это тесный путь, но иного нет. Источник: https://azbyka.ru/fiction/mihajlov-den-zapiski-ochevidca-nina-pavlova/#ch_0_2_4

4 просмотров • 3 дня назад

Слова назидания

вразумление доброе слово сильная личность

14:24

Метаморфозы

Помню, когда я ещё только начинал служить, как-то звонит мне староста: — Батюшка, приезжай у тебя в 12 отпевание, настоятель благословил. — Кого отпеваем? — Девицу одну, вон уж привезли, лежит в подвенечном платье. Я тогда ещё только начинал, и самым тяжёлым испытанием для меня было отпевать детей и молодых людей. Не мог видеть, как плачут родители над умершими детьми, у самого горло перехватывало. А потом понял, что никому не интересно, что ты переживаешь, важно, что ты делаешь. Постепенно научился дистанцироваться от происходящего, как дистанцируется от чужой боли врач, или судья — от дальнейшей судьбы человека, которому он вынес приговор, и судеб его близких. Иначе не выдержать. Это со стороны, кажется, что страдание равномерно распределяется по всем, а как стал служить, так во всю эту боль с головой и окунулся. Много её на священнике сходится. И ты оказываешься в центре, и, кажется, что кроме страданий в мире ничего больше не существует. — Да ты не переживай, отец, — продолжает староста, знает она мою слабость, — этой девице уже за 80. Это она так пошутила. Приехал в храм, захожу. Вижу краем глаза, в боковом приделе стоит гроб, а из него фата выглядывает. Вот, думаю, нашли развлечение, — это я про сродников, — делать им больше нечего, как на старуху фату напяливать. И появилось у меня к этим людям нехорошее чувство. Подхожу отпевать, сухо поздоровался с людьми, можно сказать, еле кивнул, и только потом посмотрел в гроб. Посмотрел и остолбенел. Хотите, верьте, хотите — нет, но я увидел такое лицо, от которого невозможно было оторваться взглядом. Это был настоящий «лик», такие лики я видел только у святых на древних иконах. Смотрю и понимаю, что передо мной лежит святой человек. Чаще всего лица умерших ничего не выражают, кроме страданий и следов болезни. Бывают лица испуганные, поведённые судорогой. Словно за человеком кто-то гнался, гнался, а тот сумел спрятаться от этого «страшного», только заскочив в гроб. Заскочил и от ужаса издох. Так скорчившись, бедный и преставился. Наконец, я смог оторвать взгляд от лица усопшей. — Кто она? Почему у неё такое прекрасное лицо? Почему она в фате? Расскажите мне, и потом будем отпевать. Как пулемёт, не останавливаясь, задавал я им свои вопросы. — Да мы, батюшка, на самом деле, ей не родственники, — отозвался мужчина средних лет. Бабушка Ольга пришла к нам в дом по рекомендации наших друзей, когда у нас появился очередной ребёнок, и нужна была помощь. Ещё у нас тогда мать очень болела, не знали, что и делать. Бабушка помогала нам растить детей, а потом уже и внуков. Много молилась, нас учила. Ходила по другим домам ещё ухаживать за одинокими больными стариками. Мы мало что знаем о ней. Знаем только, что к нам она попала уже далеко не к первым. И до нас она помогала многим, а с нами просто уже постарев, осталась навсегда. Бабушка хотела в молодости стать монахиней в миру, но духовник отговорил её, времена были сложные. Сказал: — Помогай людям, и этим будешь служить Богу, а служение это и вменится тебе в монашество. Вот она, как могла, и служила. Ничего у неё своего не было. Всё, что имела, отдавала другим. А про фату, так это мы сами решили, всё же она невеста Христова. Я отпевал Ольгу и понимал, что мне несказанно повезло. Ведь я пересёкся с живым примером святости. Этот человек жил рядом со мной, дышал со мной одним воздухом, а я про неё ничего и не знал. Может и хорошо, что не знал, это даёт право надеяться, что рядом с нами живут ещё и другие святые, просто мы про них ничего не знаем. Когда стал ходить по домам причащать стариков, удивлялся, какие же они разные. Придёшь в один дом начнёшь разговаривать со старым человеком, а тот и говорит: — Батюшка, у меня дочь, гадюка, деньги тырит. Вот, под подушкой их прячу. — Так может, она нуждается в них, отец, за тобой же уход нужен, лекарства? Зачем дочь обижаешь, ведь не бросает тебя, заботится. — Нет, тырит! — капризно кричит старик. — Я знаю. Грустно. Вы не замечали, как порой тягостно, и даже невыносимо тяжело, сидеть рядом со старым человеком. Вроде, он и одет чисто, а с души воротит, как уйти хочется. Спросите такого: — Отец, как поживаете? И скорее всего в ответ услышишь, что всё плохо, что президент — гад, что губернатор — вор, а мэр — проходимец, пробы негде ставить. Страшное состояние души. А ведь старость — это итог, с которым человек стартует в вечность. Кто сказал, что ад начинается на небе? Он начинается ещё на земле, как, впрочем, и рай. Помню, лежит старушка, на глазах линзы, как телескопы, почти не видит. Двигаться не может, да ещё и не слышит ничего. Брёвнышко брёвнышком. Думаю: интересно, а какие у неё мысли и желания? А у неё вообще есть желания? — Мать, — ору, — ты чего-нибудь хочешь? У тебя есть желания? — Есть, — отвечает, — я жить хочу. — А зачем тебе жить, мать? Ты же не живёшь, а мучаешься? — Мне, батюшка, детей жалко, что они без меня делать будут? И заплакала. А дети уже и сами на пенсии. Иногда задаёшься вопросом: — Почему некоторые люди так долго живут? Бабушке, а это, как правило, бабушки, уже за 90, а она всё никак помереть не может. Плачет: — Устала, — говорит, — а Бог всё меня на земле терпит. Вот как-то поговорил так с одной нашей бывшей прихожанкой, бабушкой Таней, а через год, где-то, смотрю, в храм на службу приходит её внук с женой и двумя детьми. Всю службу стоят молятся, жена с детьми причащаются. Возликовала душа моя, а на следующий день баба Таня и померла. Отпустил Господь, молитвенная смена пришла. Правда, ребята эти очень уж редко в храм приходят. А здесь кризис поприжал, с деньгами тяжело стало, дела не идут. Приходит внук бабы Тани и на жизнь жалуется. Тяжело, мол. А я ему отвечаю: — Так ты в храм ходи, молитвенную смену принял, так и ходи. Тебя Господь вразумляет — молиться нужно, а ты всё о делах. Внук подумал, почесал в затылке и обещал заходить. Он мой сосед, в одном доме живём. Всё идёт, с зимы уже. Да, интересно порой жизнь поворачивается.. В нашем храме двое прославленных Церковью новомучеников, бутовские страдальцы. Мы когда поехали на Бутовский полигон, то с нами была внучка одного из наших святых. Во время служения панихиды, еще в старом деревянном храме, перечисляя имена расстрелянных, обнаружили, что имя нашего псаломщика выделено красным маркером. Спрашиваем: — Почему имена некоторых новомучеников выделены, в том числе и нашего бывшего псаломщика, а другие нет? А нам говорят, что он уже прославлен в лике святых. Теперь не о нём, а ему молиться нужно. Представляете? Внучке узнать, что её дед святой. Вернулись домой, пошли к дочери святого мученика Димитрия, Надежде Дмитриевне. Ей тогда было что около 85 лет. Бабушка Надежда в храм уже не ходила, физически не могла. Но ум имела поразительно ясный и изумительную память. Она даже помнила, что колокол, сброшенный с нашей колокольни, весил 6250 пудов. Рассказывала, как такую махину водружали на высоту почти сорока метров, правда это было ещё до её рождения, но рассказы участников подъёма были ещё свежи и остались в её памяти. Точно так же ясно отпечатались у неё и события, связанные с разгромом храма. Для того, чтобы сбросить колокол понадобилось прорубать в стенах колокольни дополнительные отверстия. Колокол упал и не разбился. Добивали эту красоту его же языком. Потом куски погрузили в машину и увезли. Надежда Дмитриевна прожила очень нелёгкую жизнь. Дочь врага народа. Семья, оставшаяся без кормильца и без имущества. Старшего брата расстреляли вскоре вслед за отцом. Её саму выгнали из техникума. Поначалу вообще за кусок хлеба трудилась. Так и проработала всю жизнь на самых грязных и тяжёлых работах. Как только появилась возможность восстанавливать родной храм, первой же и пришла. Ей уже тогда было за 70. Кто ещё тогда так радовался, и кто так трудился, как эта женщина? У неё же в доме и книги, и иконы хранились. На все службы летала птичкой. Но время брало своё, и вот уже наша бабушка Надя перестала выходить из дому. Мы по её просьбе фотографировали храм, все изменения в нём. Как она была счастлива, прижимая к груди дорогие ей картинки. Когда бабушка уже не могла ходить на службы, то она свой дом превратила в храм. Первым делом ей подключили церковный канал, по которому она могла смотреть богослужения. Бабушка освоила магнитофон и ежедневно прослушивала одно из Евангелий, слушала Псалтирь. Клирос по её просьбе записал весь цикл воскресного богослужения, и во все праздники Надежда Дмитриевна молилась вместе с народом Божиим. А ещё она ежедневно вычитывала все положенные молитвы, акафисты и часы. Помню, зашли к бабушке Наде, пожалели её одиночество. И однажды после службы я обратился к нашим общинникам и призвал их чаще посещать старушку. Через несколько дней шлёт она мне послание: — Батюшка, милый, Христом Богом прошу тебя, останови это паломничество ко мне, я же не успеваю совершить положенный мне молитвенный круг. Уже потом, она говорила мне: — Ты не смотри на моё одиночество, я же ведь живу, как в раю. Никогда мне не было так хорошо. И ещё, всякий раз, когда я приходил к ней, она официально заказывала мне молебен своему отцу. Денежку достанет, всё чин по чину. И никакие протесты не принимаются. Вы можете себе представить: дочь заказывает молебен своему отцу. Не за отца, а отцу, святому новомученику. У меня это до сих пор в голове не укладывается. Однажды спросил её: — Надежда Дмитриевна, вот ты прожила такую долгую и трудную жизнь, и дождалась, что отца не только реабилитировали, но ещё и во святых прославили. Справедливость восторжествовала. Скажи мне, ты счастлива? — Счастлива, батюшка. Только не знаю, поймёшь ли ты меня. Вот гляжу на свою жизнь с высоты прожитых годов и понимаю, что самым — то хорошим для меня временем, или лучше сказать, настоящим, было то время страданий. Никогда я так больше не молилась, и не ощущала помощи Божией. Я же кожей чувствовала, что Он рядом стоял. Умерла она совсем недавно не дожив недели до своих 90 лет. Хотела было даже пригласить нас на юбилей, но не смогла. Тихо уходила, мирно. После причастия, а причаститься ей было трудно, всю ночь её рвало, печень подвела. И, тем не менее, мы её причастили и сидели возле неё с банкой, на всякий случай. Она всё меня за руку держала. Потом ей стало получше, она заснула. Пришла в себя, попросила её посадить и преставилась. Вы наверняка можете себе представить, как выглядит старый больной человек 90 лет. А вот во время отпевания, во гробе я снова увидел уже знакомый мне отпечаток святости на лице усопшей. Его трудно описать словами, но и невозможно с чем-то спутать. Лицо становится таким, что от него невозможно оторвать взгляд. Так и смотрел бы на него и смотрел. Что-то в нём появляется весомое, подлинное, что скрывалось за простым добрым взглядом стареньких подслеповатых глаз. В лице человека явственно и победоносно отпечатывается Небо. И тебе радостно, что Небо не прошло мимо тебя. Что рядом с тобой, и в унисон с твоим, билось и молилось такое сердце. Как же я благодарен Тебе, Господи, за таких людей, за такую науку. На другой день после отпевания случайно обнаружил, что в храме заелеоточило сразу несколько икон. Все образы стоят на открытых местах, вот и заметил. Думаю: — А образ отца Надежды Дмитриевны, святого мученика Димитрия? Он-то как? Подхожу к иконе, а она повешена в таком уголке, куда почти не доходит дневной свет, присмотрелся. Действительно, елеоточит. Что в этом знаке? Небо радуется от того, что ещё одна праведная душа вознеслась в горние обители? Или это в утешение нам, пока ещё остающимся здесь на земле? Источник: https://azbyka.ru/fiction/v-kruge-sveta-svyashhennik-aleksandr-dyachenko/#ch_0_4

5 просмотров • 4 дня назад

Как-то радостно и тепло

бабушка простая радость семья

14:02

15 лет в секте

Поиски некой Высшей Истины, поиски Бога в моем случае начались довольно-таки рано. Я рос в семье, которая всегда имела большой интерес к чему-то духовному. Наверняка все хорошо помнят время разрушения Советского Союза, время разрушения многих идей и ценностей. В ту эпоху, в начале девяностых годов, было такое тотальное увлечение различными духовными практиками. Люди пытались найти ответы на жгучие вопросы о своей жизни. Мои родители тоже были людьми ищущими. Они увлекались восточными практиками: кришнаизмом, рерихианством, магическими медитативными практиками — это было очень модно тогда. Но, несмотря на увлечение эзотерическими традициями, мои родители, как люди, выросшие в нашей культуре, всё равно считали себя православными христианами. Мы время от времени заходили в храм, молились, ставили свечки. Но о какой-то сознательной духовной жизни речи не шло. Мои воспоминания детства почему-то всегда связаны с внутренним поиском. Хотя это несколько необычно для детей, я очень хорошо помню, как, когда мне было шесть лет, я попал под КамАЗ и чудом остался жив. Эта трагедия обострила духовные поиски в нашей семье. Я помню, как с гипсом на растяжках рассуждал о Боге, о смысле жизни и о причинах страданий, обсуждая это с родителями. Атмосфера духовных исканий была в семье всегда, но ответов мы не находили. К сожалению, в начале и середине девяностых Церковь не была способна в большинстве случаев дать людям то, чего они искали. Иногда это был просто банальный ответ на вопрос, некое духовное пастырское попечение, которого не хватало. И ответы были найдены в совсем другом источнике. Это был 1997 или 1996 год. Мои родители, после неудачной попытки воцерковления, связанной с близким знакомством с псевдостарцем, который занимался экзорцизмом, попали к Свидетелям Иеговы. К улыбающимся людям, которые пришли и сказали, что готовы уделять своё время, чтобы дать ответы на те вопросы, которые задают все думающие люди. Так началось наше близкое знакомство со Свидетелями Иеговы. Мне тогда было одиннадцать лет. ________________________________________ Что позволило укорениться в этой организации Человек может стать полноценным Свидетелем Иеговы только если он начнёт посещать собрания и так называемые конгрессы — большие мероприятия, которые собирают множество общин целого района. Свидетели Иеговы знают: если человек, с которым они изучают Библию, не придёт на собрание, значит, он, скорее всего, не станет Свидетелем. Эффект от этих собраний невероятный. Ты видишь огромный стадион, заполненный десятками тысяч улыбающихся, красивых, опрятно одетых людей, чувствуешь абсолютную чистоту, порядочность, тёплое отношение, любовь. Это производит колоссальное впечатление. Я много размышлял над этим, анализируя путь своей семьи и многих знакомых. Сценарий один и тот же: люди влюбляются в организацию. Они влюбляются в людей. Богословская сторона вторична. Она очень хорошо ложится на сознание человека, уже влюблённого в организацию. Человека окружают невероятным вниманием и заботой. Могут помочь финансово, с работой. Человек влюбляется, и уже потом он полностью готов к восприятию различных идей. Начинается процесс тонкой доктринации — специальный учебный курс, распределение Библии с сугубо конфессиональной интерпретацией, местами весьма странной и натянутой. Но это замечательно ложится, потому что человек уже влюблён. Потом градус внимания ослабевает. Когда человек принимает крещение, становится полноценным членом организации, он уже сам должен проявлять те же чувства к новым. Он этому обучен. Он становится частью огромного механизма. В Свидетелях Иеговы я состоял порядка пятнадцати лет. ________________________________________ Что подтолкнуло меня к Православию Это был очень долгий, болезненный путь. Прежде чем прийти в Церковь, нужно было сначала выйти из организации «Свидетели Иеговы». В 2005 году я был приглашён в качестве сотрудника в главный управленческий центр Свидетелей Иеговы в России — в посёлок Солнечное под Санкт-Петербургом. Это считается очень привилегированным служением. Для многих Свидетелей это предел мечтаний. Я прослужил там четыре с половиной года. Если бы я туда не попал, возможно, я до сих пор оставался бы Свидетелем Иеговы. Пребывание там обнажило многие проблемы организации. Оказавшись в самом сердце организации, где служат самые авторитетные люди, я воочию убедился, что все те немощи, страсти, духовные болячки, которые были у людей до вступления, так и остались. Особого духовного преображения там не происходит. Ничто человеческое не чуждо даже элите: лицемерие, обман, гнев, сплетни, алкоголизм. Но это лишь помогло мне более объективно смотреть на организацию. Находясь в управленческом центре, я имел доступ к большой библиотеке. Там был раздел, посвящённый разным религиям. И в этом разделе было много книг православных авторов начала XX века — работы Глубоковского, профессоров Киевской, Казанской и Московской Духовных Академий, Толковая Библия Лопухина. Я впервые в жизни увидел серьёзную православную литературу. Я был поражён. Свидетели Иеговы крайне низкого мнения о Православной вере, а здесь я увидел, насколько глубоко, интересно и убедительно звучит то, что там написано. Мне всегда не хватало глубины в изучении Библии, а здесь я столкнулся с кладезем информации. Тогда был сломлен один из главных стереотипов: что подлинное богословие невозможно вне организации «Свидетели Иеговы». Я позволил себе думать независимо. Ключевым фактором стало прочтение книги бывшего члена руководящего совета Свидетелей Иеговы Реймонда Френца — «Кризис совести». Реймонд Френц — человек, который шестьдесят лет посвятил себя служению организации, из них десять лет был членом руководящего совета. Он написал книгу, разоблачающую организацию изнутри. Я нарушил главный запрет любой авторитарной системы — чтение источников от бывших членов. Я читал эту книгу в страхе, находясь в самом сердце организации. Я закрывал дверь, опускал шторы и читал. Меня потрясало всё, что я читал. Это было болезненное состояние: дрожь, ощущение поднимающейся температуры. Каждая строчка рушила мир, в котором я находился с одиннадцати лет. С одной стороны, я понимал истину, с другой — мне становилось страшно, как жить дальше. Эта книга сыграла ключевую роль в моём выходе из организации, который растянулся на несколько лет. ________________________________________ Выход из организации Выход был очень сложным и для моей жены, которая тоже была в организации с шести лет. Мы познакомились там, женились, даже год служили вместе в управленческом центре. Вся моя семья — родители, братья — Свидетели Иеговы. Вся наша жизнь была связана с ними. Мы понимали, что выход разрушит весь этот мир. Так и произошло. Свидетелям Иеговы запрещено общаться с людьми, которые вышли из организации, особенно с теми, кто вышел по идейным соображениям. Я в числе так называемых «отступников». Со мной нельзя здороваться на улице, общаться. Родители, искренне верующие, пытались меня образумить. С их стороны — сын уходит из «ковчега спасения». Выход из организации для них равносилен тотальному уничтожению на Армагеддоне. Мои друзья и знакомые не слышали меня. Прежде чем выйти, я написал несколько писем в руководящий совет в Америку. В них был разбор противоречий и ошибок организации — явных расхождений с греческим подлинником Нового Завета. Письма не хотели отправлять. Мне сказали, что это «сквозит недоверием к верному рабу». В ответ я получил отписку: «Брат Григорян, мы хотим тебя похвалить, но ты должен ждать. Когда Иегова посчитает нужным, Он прольёт больше света. А если не прольёт — продолжай служить и держись крепче организации». Ответов на конкретные вопросы я не получил. Это окончательно убедило меня, что в организации поиск истины никому не нужен. Догма важнее. Мы с женой написали письмо о выходе, разослали его всем друзьям и знакомым. Нас исключили из организации. Весь мир был разрушен. ________________________________________ Что помогло после выхода из секты Я даже боюсь представить, что было бы, если бы жена решила остаться. Я знаю такие примеры, и они часто приводят к разводу, разрушению семьи. Мы поддерживали друг друга. Мне помогало осознание того, что я освободился. Теперь я могу сам изучать Священное Писание с разных сторон, без догматических рамок. Несколько лет я пересматривал все свои прежние представления — от Книги Бытия до конца. Я находился вне конфессионального христианства. ________________________________________ Как многолетний поиск привёл меня в Православие Можно выделить два основополагающих момента. Первый: я осознал, что Священное Писание не самодостаточно, как утверждается в протестантском тезисе. Чем больше я изучал, тем больше сталкивался с различными интерпретациями и текстологическими проблемами. Я понял, что текст и понимание текста — не тождественные вещи. Без живой традиции, в которой этот текст был сформирован, его невозможно понять. Второй: я обратился к древнему христианству. Я купил «Сборник мужей апостольских» — произведения, которые в Церкви идут сразу после Нового Завета. Я читал Климента Римского, Игнатия Антиохийского. Это меня поразило больше всего. У Свидетелей есть теория, что после смерти Апостолов наступает тотальное отступничество. Но я всегда считал эту теорию странной — она делает из Апостолов плохих учителей. Получается, что они не смогли создать общины, которые остались бы верны их учению. Это поражение Бога. Когда я прочитал апостольских мужей, я увидел, что традиционное христианство — это то, что было у них: исповедание Божества Христа, епископат, Евхаристия, понимание загробного воздаяния. Всё это Свидетели Иеговы отрицают, считая поздними наслоениями. А здесь мы видим это на стыке первого и второго века. ________________________________________ Первый контакт с Православной Церковью Для Свидетеля Иеговы зайти в православный храм невозможно — это считается языческим капищем. После выхода, когда я интеллектуально пришёл к Православию, я ходил мимо храма и мне хотелось зайти, чтобы поговорить со священником. Однажды я набрался решимости. Зашёл в маленькую церковь. У свечной лавки стояла женщина. Я спросил, можно ли поговорить со священником. Она ответила грубо: — А что вам вообще нужно? Зачем священник, чего непонятно? Я говорю: — Ну, мне нужно поговорить, у меня непростая история. Она: — Чего, непростая история? Ты крещён хоть? Я говорю: — Да, крещён. — А крест-то носишь? — Нет, не ношу. Это вывело её из себя. Она сказала: — Если крест не будешь носить, Бог тебя не увидит. Но я уже знал о Православии, возможно, больше, чем она. Я спросил: — А вы, когда так утверждаете, на какую святоотеческую традицию опираетесь? Вы знаете, что Апостолы крестиков не носили, но Бог их почему-то видел? Она возмутилась: — Ах, ты спорить со мной хочешь? Чуть ли не скандал произошёл, и я поспешил удалиться. Это был мой первый контакт. ________________________________________ Настоящее вхождение в Церковь Настоящее вхождение в Церковь произошло через живую общину — с катехизацией, богослужебным общением, библейскими группами. Я увидел полноценное Православие. Люди не просто приходят и ставят свечи, а живут настоящей евхаристической жизнью. Они знают друг друга, любят друг друга, имеют совместные трапезы, изучают Священное Писание. Я глубоко убеждён, что подлинная православная миссия по отношению к людям, находящимся в сектах, возможна только если мы можем предложить им лучшую альтернативу. Помогая людям выходить из организации, я много раз убеждался, что никакие интеллектуальные аргументы не действуют. Людей убедило нечто другое — любовь, внимание, община. Поэтому важно показать людям живую христианскую жизнь. И уже потом обсуждать концептуальные идеи. Источник: Ковальчук Сергей - От и До. Книга 2. Свидетельства бывших атеистов.

6 просмотров • 6 дней назад

Моя исповедь

вразумление доброе слово сильная личность

7:06

Первый улов — Богу

Со сборщицами ягод я познакомилась после отъезда батюшки. Оказалось, что они заготовители. Собранные ягоды сдают в приёмный пункт, а на заработанные деньги кормят семью и даже строят дома. — Мы без благословения батюшки в лес не ходим, — рассказывали женщины. — А помолится батюшка, благословит нас, и мы сезон отработаем без устали и заработаем хорошо. Однажды я попросила женщин взять меня с собою в лес. С 15 августа, как объявили по радио, разрешается собирать бруснику, и мы отправляемся за брусникой. Правда, женщины сразу предупредили — первую ягоду они берут не для себя, а для Бога, отдавая всё собранное в монастырь. Вместе с нами отец келарь отправляет в лес за грибами четырёх паломниц во главе с Катей, потому что в Успенский пост грибы особо нужны. На опушке леса все молятся, а старшая женщина Валентина читает молитву священномученику Харалампию, великому страдальцу, которому перед казнью явился Господь и сказал: — Проси у Меня, чего хочешь, и Я дам тебе. И старенький епископ (а было Харалампию 113 лет) стал молить Господа о людях, которые «суть плоть и кровь». И да дарует им Господь в память о его страданиях изобилие плодов земных, чтобы люди насыщались и славили Бога. И было нам даровано в тот день такое изобилие земных плодов, что и не знаю, как рассказать. Застреваю у первой же брусничной поляны и ахаю от изумления: вся поляна так густо устлана ягодами, что уже не видно земли. Брусника крупная, как вишня, и растёт гроздьями. Тут не по ягодке берёшь, а сразу пригоршнями. Довольно быстро набираю ведёрко и иду к паломницам собирать грибы. Но и тут диво дивное. В молодом ельнике стоят шеренгами крепкие, нарядные белые грибы, а по зелени мха стелятся рыжики. Все корзины уже переполнены. Но разве можно уйти от таких грибов? Снимаем с себя фартуки, платки и кофты, увязывая собранные грибы в узлы. Наконец с брусничника возвращаются женщины, и у каждой по два ведра брусники, а за спиной — полные ягод пестери. Они профессионалы, собирают ягоды сразу двумя руками, и при этом очень быстро и ловко. Отдыхаем на опушке, перекусывая хлебом с помидорами, и всё не налюбуемся на эту дивную крупную бруснику. — Такой красивой брусники, — говорю, — я сроду не видела. — А я и не замечала, что брусника красива, — признаётся бывалая сборщица ягод Марина. — Почему не замечала? — Как объяснить? Муж с весны безработный, а трое детей. Я не ягоды собираю, а деньги считаю: вот на сотню набрала, ещё на полсотни. Спешу и не вижу вокруг ничего. А сегодня собираю бруснику бесплатно, и дух захватывает от красоты. Господи, думаю, я такая счастливая. Слава Тебе, Господи, слава Тебе! — А правда, радость, будто праздник сегодня, — говорит Валентина и наставляет меня. — Ты первые огурчики и помидоры со своего огорода обязательно в церковь снеси. И будешь, поверь, всегда с урожаем. — Выходит, дай Господу рубль, чтобы получить взамен сто? — обличает Валю красавица Катя. — Но это же корыстная торговля с Богом! — Какая торговля? Не понимаю, — недоумевает Валентина. Но, кажется, я понимаю её. За древним обычаем нести в церковь начатки урожая стоит привычка христиан святить свой быт и ставить на первое место Бога, а не свой достаток и горделивое «Я». За уличённую в корысти Валю вступается Марина: — Послушай, Катюша, про моего брата. Работал он раньше в рыболовецкой артели. И был у рыбаков обычай — первый улов посвящали Богу и везли потом рыбу в монастырь и в детдом. И был тот первый улов как при море Тивериадском, когда лишь чудом не порвались сети от множества рыб. Встречаем, бывало, рыбаков на берегу, а они ещё издали кричат от радости: «Божий улов! Божий улов!» Всю путину рыбка хорошо ловилась. А потом купил их рыболовецкое хозяйство какой-то богатей и сказал рыбакам: «Я не позволю раздавать рыбу на дармовщину. Наша цель — получить прибыль. И при чём тут Бог и Божий улов?» А без Бога рыбка перестала ловиться. Прогорел богатей, и разбежалась артель. Я понятно говорю, Катя? — Куда уж понятней? — насмешничает Катя. — Дай Богу взятку, чтоб получить капитал! — А я ещё понятней скажу, — невозмутимо продолжает Марина. — Живём мы, действительно, при море Тивериадском, но по воле Божией жить не хотим, батюшку не слушаемся и лишь добиваемся своего. И выходит у нас, Катя, как у тех рыбаков, что всю ночь ловили рыбу, устали, измучились, и не поймали они ничего. Тут хоть лоб расшиби, а ничего не получится, если нет воли Божией на то. Ты поняла меня, Катенька, а? Катя отворачивается и всем понятно, о чём речь. Катя не монашеского устроения, но вообразила себя однажды монахиней и с тех пор бьётся как рыба об лёд. Обличает всех, ссорится и живёт на деньги родителей, ставя себя превыше мира сего. Но на Катю не обижаются, понимая, что несчастна она. А ещё вспоминается история одного невесёлого геолога. Он два года поступал в геологический институт, чтобы, окончив его, понять, что перепутал геологию с туризмом. И сколько таких путаников на земле! По словам одного американского учёного, человечество лишь на пять процентов живёт реальностью, а на девяносто пять процентов — иллюзиями. Рано или поздно иллюзии рушатся, и несчастье — удел мечтателей, построивших свой дом на песке. Но сегодня на нашем море Тивериадском праздник. Как в раю побывали, насладившись красотой и дивясь изобилию Божиего урожая. Уходить из леса совсем не хочется, но Валентина уже прилаживает на спину пестерь со словами: — Отдохнули, и хватит. Пора, сёстры, в путь. https://azbyka.ru/fiction/mihajlov-den-zapiski-ochevidca-nina-pavlova/#ch_0_2_4

7 просмотров • 1 неделю назад

Как-то радостно и тепло

вразумление молитва

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

19:44

Исповедь бомжа, ставшего человеком

Хотелось бы сразу такие вещи сказать: я родился… не знаю, верующая там семья или нет. Каждую Пасху мы ходили в храм, ставили свечи. Даже «Отче наш» знал, начиная с седьмого класса. Ну, естественно, рос, учился, жил как все, можно сказать. В определённое время захотелось самостоятельности. Я уехал к знакомым отца в Москву, которые занимались строительным бизнесом. Начинал с самых низов этой профессии: сначала носил, помогал, грузил. Постепенно выстраивалась карьерная лестница. Конечно, связи отца помогли — сразу брать уже какие-то объекты самому. Начали появляться деньги. Я смог позволить себе снять квартиру в Подмосковье. Соответственно, начал посещать ночные клубы. Интерес был больше к разгульному образу жизни. Постепенно, сам не заметил, как оказался зависим от алкоголя, от веселья, от «крутого» образа жизни. Мне уже двух выходных не хватало. Понедельник, вторник, среда — новая рабочая неделя, а мне хотелось продолжения. Дальше — как снежный ком. Это короткая предыстория того, как я оказался на улице. В общем, я потерял хорошую работу, потерял отношения с людьми, со знакомыми отца. Семья, конечно, огорчилась. Мать есть мать — переживала. Отец какое-то время перестал общаться, когда я звонил. Я якобы опозорил его, подвёл. Я подумал: «Ладно, раз от мамы с папой зависел, буду пробовать сам». Нашёл работу, нашёл общежитие в Москве, устроился грузчиком. Вот именно здесь я начал жить «как все». Пятница вечер — пиво. Суббота и воскресенье проходили в пьянках. Понедельник я опять не выходил на работу. Запои случались всё чаще. В итоге я вылетел и с этой работы. Нечем стало платить за общежитие. Я, как обычно, не в себе стал искать проблему, а обиделся на весь мир. Решил: не та работа, не то окружение. Психону л, на всех обиделся, взял сумку, документы, вещи и пошёл. Оставались ещё какие-то деньги. Купил спиртное, где-то присел в одном из парков Москвы на лавочку и начал выпивать. Не помню, ещё какие-то товарищи ко мне подсели. Уже было неважно. В общем, я был сражён мегаполисом. Отчаявшись, что у меня ничего не получилось, и все виноваты кругом, опьянел. Не помню, как остался без документов, без вещей, без денег. Без ничего. Но я не отчаялся до конца. Просто пошёл по улицам Москвы. Шёл, шёл, дошёл до центра, до Гоголевского бульвара. Полностью отчаявшись — попрошайничать не умел, холодно, есть хотелось. Примкнул к компании бездомных. Нас человек семь было. Они начали рассказывать: один из них, самый старший, уже около двадцати лет на улице. Менять ничего не собирался. Убеждение у него было, что ему все должны. Общаясь с этими людьми, я тоже начал принимать эту сторону. В моей беде — что я остался без всего — виноваты все. На улице я провёл около двух лет. Одну зиму перезимовал в протестантском центре. Как-то, когда холода начинались, подошли ребята, начали рассказывать про Бога. Сказали: «Хочешь уйти с улицы?» Я подумал: «Чем не вариант?» Другую зиму очень хорошо помню. Начинались холода, я зашёл в спортивный магазин, оделся и вышел, не заплатив. Охрана меня, улыбаясь, встретила, улыбаясь, вызвала полицию. Так я попал на Бутырку. Суд дал мне три месяца. Весной я освободился. Что касается того, как я пересекся с верой, — в том районе, где мы бомжевали, было много православных храмов. Прихожане уже знали нас в лицо. Кто-то пытался отправить меня домой. Я говорил: «У меня нет паспорта, билет не купишь». Мне предлагали: «Давайте попробуем вас на автобусе отвезти». Позже я понял, сколько раз Господь разными способами пытался достучаться до меня. Но тогда я видел всё не духовным зрением. Верующие люди казались мне «сладенькими» — сейчас поверят, расскажешь им историю. В воскресное утро мы выстраивались под храмом в один ряд. Один прихожанин, видно, богатый человек, мог по пятьсот, по тысяче рублей на человека привезти. И это не считая того, что люди выходили из храма и ещё подавали. Встреча с Богом была, но я воспринял её по-потребительски. Сделал абсолютно неправильный вывод и начал использовать людей неправильно. На улице человек привыкает к тому, что ничего не надо делать, и за это можно получать. Грузчик работает за полторы тысячи в день — носит тяжести, выполняет тяжёлую работу. А у меня это было «под настроение». Наметанным глазом я вычислял доброго человека — и мог получить сразу две подачки за полминуты. Этот образ жизни называют свободой. На самом деле на улице никакой свободы нет. Это сущий ад. Ты чувствуешь это, когда с утра открываешь глаза в подъезде или на лавочке в парке и понимаешь, что находишься в преисподней. Иногда такие моменты трезвили. Кто-нибудь скажет: «Ты работать не пробовал? Молодой, а стоишь с протянутой рукой». И ты враз понимаешь. Сейчас, стремясь к Господу, я начинаю понимать, где я был на самом деле. Одержимость этим образом жизни — это полная зависимость от тёмной стороны. Хотелось уйти с улицы, но я не понимал как. В Москве много мест: православные храмы, разные течения и движения, где бездомный может поесть, переодеться. Однажды я попал на кормление в один из храмов. Там мужчина объявил: «Ребята, открываются Дома трудолюбия. Кто хочет уйти с улицы — милости просим!» Я переборол себя, подошёл. Правила простые: не пить и трудиться шесть дней в неделю. Часть денег получаешь на руки. Если месяц без нарушений — помогают восстановить документы. Я решил попробовать. Попал в Дом трудолюбия, начал трудиться. Через три-четыре недели я уже «оперился». Подал на восстановление документов, появились деньги. Я стал человеком. В один из выходных поехал проведать своих «друзей». Обманывал себя, что попробую кого-то из них пригласить в Дом трудолюбия. На самом деле просто хотел похвастаться. Приехал, нашёл товарищей. Но не тут-то было. У лукавого столько оружия, чтобы неукрепленного человека опять свалить. Это долгая история. Скажу только: у меня было около четырёх попыток вырваться из Дома трудолюбия. Каждая — всё больше. От месяца до года. Временами я достигал карьерного роста — от простого рабочего до руководителя приюта. Система приютов взята с макетов Домов трудолюбия отца Иоанна Кронштадтского: трезвость, труд, молитва. Приезжают священники. Со временем я понял, что пороки человеческие — это не человек виноват, а грех, живущий в нём. Люди зависимые, люди, находящиеся в проблеме, — это в первую очередь духовная травма. Начало духовной жизни сыграло огромную роль. Помню свой первый уход с улицы. Это было обращение к Господу. Помню, как я, грязный, зашёл в храм. На меня ещё посмотрели работники храма. Я понимал, что погибаю. Я сказал: «Господи, помоги, пожалуйста, мне!» Ответы последовали сразу. Я обращался к Богу в самые тяжёлые моменты. Но каждый раз, когда я только вставал на ноги, думал, что это просто везение. А последний раз, когда попал в Дом трудолюбия, я начал больше времени уделять вере. Стал регулярно исповедоваться и причащаться. Понял, что нужен духовник. Я уже был заместителем руководителя одного из домов. Вспомнил слова из Библии: «Негоже быть человеку одному». И сказал: «Господи, пошли мне единомышленницу». Через одного батюшку я познакомился со своей будущей супругой. Она из Санкт-Петербурга, работала в храме. Господь дал мне не просто единомышленницу — она оставила всё и переехала в Москву помогать мне в приюте. Теперь о том, как относиться к бездомным около храмов. Я скажу глазами человека улицы: давать деньги — прямая стимуляция к ничегонеделанию. Если просят на хлеб — купите еду. Если на лекарства — сходите в аптеку. Не откупайтесь. Потому что деньги однозначно пойдут не по назначению. Человек немощен. Бездомный сразу пойдёт покупать спиртное. Что помогает мне в работе? В первую очередь — молитва. Каждый день. Пост в среду и пятницу. Без духовной поддержки и без Бога это служение невозможно. Чисто людских сил не хватает. Люди, которые приходят к нам, — с улицы, многие осознанно прожили там большое время. У них физические увечья, а ещё умственные нарушения. Пороки проросли в них грехом. Мирскими методами это не исправить. Только духовные беседы, только священники, только Слово Божие. Понятно, что у человека есть выбор: пить или не пить, работать или не работать. Но если воля надломлена, если нет стремления искать Бога — он не выберется. Я не скажу, что я искал. Я просто молился. Помню, как приложился к мощам — полхрама смотрело на меня, как на чудовище. Я был грязным, вшами съеденным. Но я просил Господа: «Не оставляй меня в тот момент. Источник: Сергей Васильевич Ковальчук — «От и До. Книга 2. Свидетельства бывших атеистов»

7 просмотров • 1 неделю назад

Моя исповедь

алкоголь вразумление жена испытания

21:11

Странник Божий

Странник Божий На святом источнике монастыря безлюдно. Конец ноября, тихо падает снег, деревья в инее. Часовенка стоит белоснежная. И от морозного воздуха вода купели кажется ещё холоднее. Топчусь нерешительно у купальни и собираюсь с духом. – Смелее, сестричка! Это ж только на пользу – для здоровья… Оборачиваюсь и вижу: рядом с часовенкой сидит путник. Одежда простая, но тёплая, для дороги – в самый раз, за плечами рюкзак, видно: паломник опытный. Очень добрые и умные глаза – они привлекли моё внимание. Завязалась беседа. Так я познакомилась со странником Володей. Несколько дней мы вместе ходили на святой источник, расположенный километрах в трёх от обители. А потом Володя ушёл. Многие странники по обету не остаются в одном месте больше двух-трёх ночей. А я узнала его историю, которую он разрешил мне рассказать. Володе пятьдесят лет, а выглядит он лет на десять моложе. Вообще, заметила я, что многие верующие люди, внимательные к своей духовной жизни, выглядят моложе своих лет. Может, из-за постов и благочестия? А может, потому, что к старости все наши страсти на лице проступают: и гнев, и похоть, и гордыня? А они со страстями всю жизнь борются? И чистота души внешне проявляется, светится в добрых глазах, во всём облике… Отчего люди становятся странниками? Все по-разному… Сначала Володя был и не странником вовсе, а маленьким бродяжкой. Ему было восемь лет, когда умерла мама. В дом вошла мачеха. – Почему ты убежал из дома? Мачеха плохая была? – Почему плохая… Хорошая… – Ладно. Осуждать ты не хочешь, понятно… Поставим вопрос иначе: она тебя любила? – Она любила водочку… В первый раз Володя убежал из дома, когда ему было двенадцать лет. А потом ушёл из дома совсем. Объездил всю страну на электричках. К спиртному его не тянуло никогда, Господь уберёг. Нравилось путешествовать, места новые видеть. Кто знает, может и пропал бы, превратившись в бомжа. Но Господь промышлял о сироте. В Бога Володя верил с детства, мама была верующей. Но после её смерти в храме он не бывал. И вот как-то в электричке один убогий калека, сидя на скамейке и болтая обрубками ног, сказал юноше: – Вижу я, что ты пока парнишка чистый. Что ты в миру-то трёшься? Чему ты здесь научишься? А ты вот поезжай в Почаев! Что это такое? А это, братец, монастырь такой… Сама Божия Матерь там прошла… И стопочка Её есть… Там так хорошо! Эх! Как начнут молиться, как будто и не на земле стоишь, а уже на небесах! А Володя к тому времени ноги уже сильно обморозил во время своих путешествий на электричках. И очень захотелось ему в этот самый Почаев. Может, маму вспомнил, может, службы церковные, когда ребёнком был. Зима, сугробы, ветер завывает. А в храме тепло с мороза, лампадки так уютно горят, пахнет чудесно. Всё это ожило в памяти парнишки. И решил Володя: «Еду в Почаев!» И ведь доехал! Это был конец семидесятых годов, и атеистической пропаганде не было видно конца. В монастыре не разрешали оставлять молодых насельников, регулярно устраивали облаву. Преследовали и паломников. Пойманных судили за тунеядство. А то и в психиатрическую больницу отправляли. Оттуда выпускали, превратив в инвалидов. Увидят, что не жилец уже, тогда и выпустят. В этой больнице мучили в шестидесятые годы и прославленного ныне в лике святых Амфилохия Почаевского. Вывело его живым оттуда только заступничество дочери Сталина, Светланы Аллилуевой, которую старец когда-то вылечил. Будущая духовная мать Володи, схимонахиня, тоже этой лечебницы не избежала. Выпустили умирать. Ходить она уже не могла. Ноги отекли и стали как тумбы от сильнодействующих лекарств, которыми пытались «вылечить» её от веры в Бога. Священник соборовал умирающую. После соборования на ногах открылись язвы, и из них потоком хлынула дурно пахнущая жидкость. А потом ноги приняли обычный вид, и она отправилась в храм, благодарить Бога за исцеление. Когда Володя добрался до Почаева и вошёл в церковь, у него было сильное искушение. Как будто кто-то шептал ему в ухо, да злобно так: «И зачем только ты сюда приехал?! Плохо здесь, плохо! Уезжай быстрей отсюда!» Смотрит Володя: действительно, плохо. Не нравится ему здесь. Один клирос – мужской, поют слишком громко. И чего орут?! А второй женский, что ли? Или смешанный? Пищат чего-то… Ничего не разберёшь, что пищат. А вокруг бабульки с котомками толкаются. То одна его своей котомкой пихнёт, то другая. Нет, ничего хорошего нет здесь, надо скорее уезжать… Решил Володя уехать, да побыстрее. Только поднял глаза на икону Божией Матери, да так и застыл. Пережил он в тот момент настоящее чудо. Видимо, Богородица это чудо сотворила, чтобы бесовские прилоги от неопытного паломника отогнать. Почувствовал Володя теплоту, которая как бы сверху на него спустилась, на голову. И прошла через всё тело. И стало враз всему тело так тепло, так хорошо! И сами собой слёзы полились. Льются потоком, да и только. А вокруг всё оказалось в каком-то розовом сиянии. И слышит он: один клирос поёт – мощная и сильная молитва. А другой клирос – нежно так, как ангельский хор. А толкают его со всех сторон – так это как будто волны в море покачивают. И стало Володе так хорошо, так хорошо! И понял он, что это его Божия Матерь вразумляет. И показывает, как всё вокруг него духовно выглядит. В духовном мире. Так и остался Володя в Почаеве. В самом монастыре прожил год. Но остаться там постоянно молодому человеку в то время было очень трудно: власти строго следили, чтобы молодых в монастырь не принимали. И Володя присоединился к Божьим странникам. Странники эти знали ещё преподобного Кукшу и Амфилохия Почаевского. Они ходили по одному и тому же маршруту: Почаев – Божья гора – источник святой праведной Анны. На Божьей горе тоже был святой источник. Вот за ними и ухаживали странники. Источник святой праведной Анны, по преданию, был построен на месте явления чудотворной иконы Божией Матери. В те времена было принято на месте обретения икон возводить часовни и устраивать купальни. И вот когда икона Пресвятой Богородицы явилась людям, они рассказали об этом местному помещику. Тому жалко было денег на возведение часовни, и он заявил: «Какая там икона?! Я ничего не вижу!» После этих слов помещик на самом деле перестал видеть – ослеп. Прозрел он только после слёзного покаяния и строительства часовни. Сейчас здесь находится скит. К святым источникам приезжали тысячи людей. Исцелялись, искупавшись, и приходили к вере или укрепляли её. Когда исцеление происходит на глазах у всех, то вера становится крепкой, живой. Володя рассказывал, как на его глазах в источнике искупалась хромая женщина, которую с трудом привёл на Божью гору её сын, молодой неверующий мужчина. Как с иронией и насмешкой наблюдал он за молитвой матери перед иконами. И как сменилась эта насмешка слезами раскаяния и радости, когда после купания мать оставила костыли и потихоньку пошла, а потом и побежала по горе, ликуя от счастья. Сам Володя, окунувшись в источник, увидел, что обмороженные когда-то ноги стали синими. Сначала испугался. А после купания увидел, как больные ноги принимают совершенно здоровый вид, какой был у них до обморожения. Так исцелился и начинающий странник. Атеисты не могли, конечно, терпеть укрепления в людях веры в Бога. Собирался комсомольский актив сёл, общественники, коммунисты, с ними обычно были представители власти, милиция. И вот они приезжали и закапывали источники, просто забрасывали их мусором, битым стеклом, песком, лили масло. Ломали или сжигали иконы, каплицы. И уезжали. Источник святой праведной Анны вообще залили бетоном, но вода всё равно пробилась. Когда источник снова засыпали землёй, вода вновь ударила с новой силой, исцеляя и даруя жизнь. А странники приходили и восстанавливали святые источники. Расчищали место, снова вешали иконы и чистые рушники, убирали песок и стёкла, весь мусор. И всегда находились люди, которые помогали им материально: давали краски и доски для икон, рушники, материал для восстановления. Интересно, что часто эти благодетели были из числа тех самых общественников и представителей властей, которые принимали участие в разрушении святых источников. Днём они делали то, что диктовала безбожная власть, а ночью – то, что шептал им голос совести. Неделю, самое большее месяц всё оставалось в порядке, после чего следовал следующий визит безбожников и снова – разрушение. А странники приходили и снова всё восстанавливали. Жили они милостью Божией. Спали где придётся, в лесу так в лесу, под кустом. Пустят в баньку или в хату – спаси Господи! Ели тоже что придётся. Большинство из них сожгли свои документы, отказавшись быть гражданами безбожного государства. – А ты, Володя? – Я? Тоже, конечно, всё попалил. – А вас ловили? – А то как же?! И охотники на нас шли с двух сторон строем, а мы, как зайчики, под кустами сидели. И милиция приезжала, облаву на нас устраивала. И общественники преследовали. – Тебя хоть раз поймали? – И в милицию забирали неоднократно, и допросы устраивали. Но Господь хранил как-то. Приедет милиция с облавой к хате, где мы ночуем, из машины выйдут. А мы в окно их увидим – и все на колени. Читаем девяностый псалом «Живый в помощи Вышняго». Сердечко бьётся, трепещет. Молитва горячая… Они постоят, покрутятся вокруг хаты, в шеренгу выстроятся. А заходить – не заходят. Как будто решиться не могут. А потом или кто-то позвонит им по рации, или просто как будто они чего-то испугались – сядут все быстро в машину и уедут восвояси. А мы в изнеможении на пол опустимся… Володя научился писать иконы, резать по дереву. Двадцать лет провёл он в Почаеве, оберегая и восстанавливая святые источники с Божьими странниками. А потом пришли времена, когда канула в прошлое безбожная власть. И никто больше не разрушал святые источники. И отпала нужда прятаться по лесам от преследователей. Жизнь большинства странников Божьих, которые ходили с юным Володей по лесам и полям, подошла к концу. Переселились они в другие края, туда, иде же несть печаль, ни болезнь, ни воздыхание. Да и сам Владимир был уже не юношей. Годы перевалили за сорокалетний рубеж. И стал Володя странствовать по святым местам России. Опять на электричках, а когда и пешком. Был у любимой Матронушки в Москве, в Троице-Сергиевой Лавре, в Дивеево… Да где только не был! И на Дальнем Востоке, и в Крыму, и на Урале… А устав от многолюдства городов и сёл, он жил подолгу в лесу. Прошёл пешком всю Чусовую по уральской тайге. На перевале Дятлова чуть не погиб в снегопаде, еле успел спуститься вниз. – Знаешь, как в тайге хорошо?! Город или село – люди, музыка, шум, крики… Где человеку отдохнуть?! А в тайге – хорошо! Очень я люблю лес! Зверюшек люблю… А они меня не трогают: чуют, что я человек мирный, не охотник, не рыбак. – А кого из зверей видел? – Мишку несколько раз видел… Иду мимо речки, смотрю: игрушка, что ли, такая большая плюшевая? Страха, главное, никакого нет… А он на меня смотрит – глаза круглые такие, нижняя губа отвисла, от удивления, видать. Я отвернулся в сторону, чтоб его не сердить, да и пошёл тихонько. А он рыкнул – и в другую. Я манси одному рассказал, что подумал про мишу: «Мишка плюшевый». А манси смеётся: «Ну-ну… А он про тебя подумал: “Завтрак туриста”». – А ещё кого видел? – Косулю. Она кричит – как собака лает. Лося видел. Кабана. А знаешь, какие птицы любопытные?! Вот, представь, две сойки на двух деревьях сидят и на меня по очереди выглядывают. Интересно им. А филин тоже – любопытный такой! Как начал надо мной летать! А потом сел и головой так – в разные стороны, как будто думу думает. – И как тебе там – в тайге? Одному? – Знаешь, так хорошо! Чувствуешь потом такой мир в душе, такой покой. И любовь. К людям, к зверюшкам, птичкам – ко всему миру Божьему. Чего думаешь, злиться, сердиться… Смотрите, как хорошо! Как чудесно всё Господь сотворил! Красота! – А не страшно одному-то? – Так я ж с молитвой иду! Всех святых вспомню: Матронушку, батюшку Серафима Саровского, Николая Чудотворца. Батюшка Серафим один в лесу жил, снытью питался, травой такой… И Трифона Вятского вспомню, и Симеона Верхотурского. Тоже ведь странники были… Как о них подумаю, так сердце и взыграет! А начнёшь Иисусову молитву читать, так и тепло станет, согреешься весь… – А если дождь, снег, мороз? – Да я вот встретил в тайге туристов. Один из них, при полном параде, мне и говорит: «Что это на тебе одежда такая – прошлого века? И почему ты без палатки? Сейчас новые материалы есть – современные. Наденешь такую одежду – и холода не чувствуешь совсем! А палаточки! Лёгкие, комфортные! А ты – как первобытный человек! Так и замёрзнуть можно! Хочешь, я тебе подарю вот комбинезон из суперсовременного материала?» Поблагодарил я, но отказался. А про себя подумал: «Да уж… Если надеть современную туристическую одежду, да ещё палаточку, да ещё удочку и ружьишко… Так, может, тогда и вовсе никуда не ходить? Остаться в доме, в квартире? Тепло, и сухо, и комфортно… Все удобства…» Володя улыбается по-доброму, а я вспоминаю оптинского схиигумена Гавриила (Виноградова). Он отказывался, когда чада пытались усовершенствовать быт любимого больного батюшки. Ему дарили заварочный чайник, а он его возвращал назад, приговаривая: «Так к такому чайнику нужно же ситечко! А потом и пошло-поехало!» Сколько лишних вещей можно приобрести, когда приобретение чего-то одного тянет за собой покупку массы другого… Володя продолжает: – Понимаешь, ты идёшь и сливаешься с природой. И молишься. Чувствуешь природу так, как будто ты – часть её. Не отгораживаясь синтетикой. Понимаешь? – Володь, я понимаю, только мы вот с тобой с источника идём, и я замёрзла сильно после купания… Ветер ещё такой в лицо… Вот как раз магазинчик. Давай зайдём – чуть согреемся? – Зайди, зайди… Я захожу и вдыхаю тёплый воздух магазина, тру ледяные щёки и нос. Оборачиваюсь и вижу, что Володя не зашёл вслед за мной. Жду пару минут и выхожу на улицу, где сильный ледяной ветер метёт позёмку. Володя спокойно стоит на ветру и ждёт меня. – Ты чего не зашёл? Замёрз ведь? – Да, замёрз. Так и хорошо… Когда мёрзнешь, ум просветляется… – Ты и в тайге так же? – Понимаешь, это не я такой супермен. Я – так себе, обычный, слабый человек. Вот те Божьи странники, которых я знал, – вот это были настоящие странники. Идёшь с ними – по колено в воде, по болоту, под дождём… Несколько суток напролёт мокрый. По естеству должен человек заболеть. А под защитой Божией – даже не чихнёшь. Есть бывает нечего несколько дней. Бывало, ели рябину, шиповник, грибы, даже листья смородины дикой. По естеству ты должен ослабеть от голода. Ведь проходишь много километров. А под защитой Божией голода не чувствуешь. Есть совсем не хочется. Звери тебя могут в тайге растерзать. А ты идёшь – и чувствуешь Божий покров. И Божью помощь. Звери тебя не боятся, и ты их не боишься… Идёшь по дикой тайге и по естеству должен заблудиться. А с Божией помощью не заблуждаешься. Вот как преданная хозяину собака за много километров находит свой дом, даже если путь не знает. Так и ты – молишься, включается интуиция, как бы компас такой внутренний, и Господь ведёт тебя. А вот если начнёшь не на Бога, а на себя полагаться – на одежду суперсовременную, да ещё на ружьё или удочку – тогда не знаю… А ночью у костра откроешь Евангелие и читаешь, и как будто открывается тебе всё новое и новое. Читаешь главу, много раз перечитанную, смотришь – а вот то, что ты раньше не понимал! Смысл открывается… Володя вздыхает. Он устал – давно так много не разговаривал. Через несколько дней мы попрощались. Я смотрела ему вслед и думала: разными путями идём мы к Богу. Вот круг: к середине его, к центру, сходится множество радиусов, идут они все к одной точке, но с разных сторон – сверху, снизу, справа, слева. Центр – Христос, радиусы – люди, идущие к Нему разными путями. Один спасается путем смирения, другой – терпения, третий – рассуждения, четвёртый – милосердия. Кто-то – благочестивой семейной жизнью, кто-то – монашеским подвигом, кто-то – путём Божьего странника. Как различны эти пути! Мы – в кругу семьи, друзей, коллег, в монашеской семье (ведь это тоже семья), а он – один. Душа и Бог. Мы покупаем и приобретаем, и, даже, когда полон дом вещей, находим, что ещё прикупить. А он всё своё носит с собой. Мы опасаемся денежных реформ и кризиса. А у него нет не только денег, но и пристанища, а часто и хлеба. Наши глаза и чрево вечно несыты. А он привык обходиться малым. Вот такие мы разные. Но разве нам нечему поучиться друг у друга? Казалось бы, что общего между монахом-аскетом и мирскими замужними женщинами? А вот послан же был Макарий Великий поучиться именно к ним. Чему же мы можем поучиться у Божьего странника? Может быть, умению видеть волю Божию в жизненных обстоятельствах? Уповать ежеминутно на Его Благой о нас Промысл? Терпению? Привычкой обходиться малым? А ведь на самом деле между нами много общего… Все мы – странники по жизни, и время неумолимо отсчитывает часы нашей короткой земной биографии. Господи, Ты проведи нас Сам по нелёгкой нашей дороге! Нас, заплутавших, запутавшихся, заблудших, обремененных грехами многими и жестокими скорбями. Не оставь нас, милосердный Господи, не дай заблудиться твоим странникам. Помоги рабу Божьему Владимиру не сбиться с пути! А дай Ты, милосердный Господи, нам, блудным сыновьям Твоим, упование – в конце пути увидеть Тебя, Отца и Бога нашего. И устало вздохнуть, и тихо заплакать от счастья в Твоих Отеческих объятиях. Источник: https://azbyka.ru/fiction/i-promysl-bozhij-ne-obizhaet-nikogo/#ch_0_13

7 просмотров • 1 неделю назад

Как-то радостно и тепло

гонения животные истории из жизни молитва

9:39

Игра

В мою бытность на железной дороге, в нашей смене маневровым диспетчером работал такой Анатолий Иванович. К тому времени он уже заработал пенсию, но все еще продолжал трудиться. По природе своей был он человек незлой. Сам много лет отработал простым рабочим, потом окончил техникум и стал диспетчером. Мы, работяги, находились в его прямом подчинении. Конечно, мы были далеко не ангелы. И, как считал Иваныч, действенным способом удержать нас в рамках дисциплины, было недолгое, но регулярное профилактическое запугивание подчиненных перед сменой добрым матерным словом. Особо любимой фразой нашего маневрового была угроза — предупреждение: «Я вам, сукины дети, лапти-то сплету»! «Сплести лапти» означало выгнать со станции с треском. Но мы прекрасно знали, что никого он не выгонит. Во-первых, потому, что не любил кляузничать, сам был рабочим, и понимал, что труд у нас тяжелый и опасный, а потом, выгони нас, других ещё найти нужно, и не факт, что те будут лучше. Так что старик, в соответствии с должностными инструкциями, беззлобно ругался, а мы на него и не обижались. В это время уже начались повальные грабежи на железке, и Иваныча пугал тот азарт, с каким стали грабить вагоны его сослуживцы, и не только простые рабочие. Будучи человеком порядочным, он все никак не мог уразуметь, что произошло с людьми, которых он знал уже долгие годы, причем в столь короткое время? «Вот, ты сам посуди», говорил он мне, «Мы же все на собрания ходили, и слова какие там высокие говорились: честь, совесть. А теперь партийные беспартийные, все эту совесть потеряли напрочь. Мы же совсем не так жили. Дружили, вместе на футбол ездили, отдыхали, детей в пионерлагерь возили. Ты поверишь, у нас на станции когда-то свой духовой оркестр был. Я с ремесленного училища на корнете играю. Тут недавно говорю, может, вновь духовой оркестр соберем, хохочут, пальцами у виска крутят. Смотрю, каждый стал сам за себя, никто никому не нужен. Я ведь помню мальчишкой, как мы в войну выживали, голодали. Так ведь все-равно старались друг другу помочь». «Иваныч», говорю, «Волчье время пришло. У людей клыки растут, словно у оборотней. Посмотри, вагоны, как кусок мяса, на части рвут, и никто не ропщет. Ты попробуй, глядишь и втянешься»? Иваныч вздохнул, и отвечает: «Мне с прошлой ночной смены сетку лука сунули, а я, старый дурак, и польстился. Иду утром по городу в костюме при галстуке, а на плече у меня эта злополучная сетка висит. И кажется мне, что все люди смотрят на меня и догадываются, что я её украл. Думаю, зайду за угол и брошу. А потом мысль такая: а если кто меня увидит, что я сетку лука выбросил. Ведь точно поймут, что я вор. Так я её домой и принес. Как, помнишь, в каком-то старом кино, человек нес букет цветов любовнице, а пришлось его домой нести. Все хотел от него избавиться, но ничего не получилось. Так и я этот лук домой принес. Поверишь, красный шел, как рак. Но больше нет, уволь, я на это дело не гожусь». Как-то, вышли мы на работу в ночную смену. С утра ещё, помню, собирались за зарплатой идти. Вот ребята наши и решили под зарплату в карты перекинуться. Видать у них договоренность была заранее, потому что денег с собой имели полные карманы. Играть сели в самом начале смены. Сперва, для хорошего настроения, выпили винца, закурили по папироске, и для разминки бросили на кон мелочь. Азарт в игре, как известно, наступает постепенно, и ставки, понятное дело, тоже растут постепенно. Прошло часа полтора и на столе, напротив каждого из игроков, деньги лежали уже солидными горками. А ещё через час другой на кону была годовая зарплата любого из нас. Мы тогда неплохо зарабатывали, но возможность беспрепятственного воровства сделала моих товарищей настоящими нуворишами. Играли умело, рискованно. Я с замиранием сердца наблюдал, как на кон за один ход на стол выбрасывалась моя месячная зарплата. Оно и понятно, деньги шальные, их, в общем-то, и не жалко. Главным для них тогда была игра. Я увидел, что такое азарт. Адреналин вбрасывался в кровь наверно в таких же объемах, что и вино. Понятное дело, при такой игре на работу уже не оставалось ни времени, ни внимания. И, естественно, наши вагоны покатились не туда, куда должны были катиться, и не тем числом, и ни теми номерами. Горка, что говорится, начала безобразничать. По громкой связи понеслись сперва отдельные реплики Иваныча, но вскоре это уже был сплошной вой совершенно непередаваемых ругательств. Его коронное обещание «сплести нам лапти», было из них самым невинным. К этому времени на кон уже пришли доллары, и маневровый мог с таким же успехом орать себе хоть до утра. Для моих коллег он уже не существовал. Иваныч, думая, что работяги перепились, решил придти к нам непосредственно на рабочее место и устроить разнос, как он и прежде это делал. Когда я увидел приближающегося диспетчера и предупредил игроков, никто из них и ухом не повел в мою сторону. Какой может быть диспетчер, когда игра уже приняла такой серьёзный оборот? Пылая гневом, Иваныч подбежал к нашей будке, и распахнул дверь. Он, было, открыл и рот, чтобы предложить «сплести нам к утру по паре лаптей», но, увидев на столе такую кучу денег, остолбенел, не зная, что и сказать. Один из игроков, тот, что сидел спиной к выходу, не сбрасывая карт, взял пальцами свободной руки из кучи несколько крупных банкнот. Спокойно, не вставая со стула, повернулся в сторону Иваныча, и бросил деньги ему в лицо со словами: «Твое. Пошел вон». Потом он отвернулся от диспетчера, и игра продолжилась. Иваныч для них умер. Никто в его сторону даже не смотрел. Я сидел в углу и наблюдал за всей этой картиной. Мне было искренне жаль старика, что он мог сделать? Лишить моих друзей премии, так это смешно. На столе лежало, по меньшей мере, несколько годовых премий на всю нашу бригаду вместе взятую. Уволить нас, а кто будет работать? Молодежь уже тогда к нам особенно не шла, зачем, деньги можно было делать уже по-другому. Иваныч оторопело смотрел на игроков, затем перевел взгляд на деньги, что бросили ему в лицо, потом медленно повернулся и пошел обратно. Я видел, как он закрыл лицо руками, и его уже старческие плечи часто-часто затряслись. Старик шел и плакал. Его обидели те, кого он знал уже много лет, кого он по-своему любил, с кем вместе ходил на демонстрации, праздновал день железнодорожника и просто дружил семьями. Ещё вчера никто бы не посмел так оскорбить старого заслуженного человека. И не только из-за того, что он был пусть небольшой, но все-таки начальник, но ещё и потому, что вчера ещё между нами были человеческие отношения, мы были способны слышать друг друга. Мы на самом деле могли поинтересоваться, как твое здоровье, друг? А теперь нас интересовали только деньги. Утром Иваныч подал заявление на расчет и ушел. Спустя несколько месяцев я, неожиданно для себя, встретил его в наших местах. Оказывается, у него недалеко был домик, ещё от родителей остался. Мы обрадовались друг другу, и разговорились. Я помня давнее музыкальное увлечение Иваныча, спросил его : «Ну, ты как, корнет — то ещё не забросил»? Тот немного помолчал, словно сомневаясь, стоит ли мне об этом говорить, все-таки сказал: «Ты знаешь, в городе в наших клетушках, трубить невозможно, сразу в стенку стучать начинают. Вот, живу летом в деревне. Раньше здесь было вольготно, а теперь москвичи вокруг все дома скупили. Я тут было по привычке начал играть, так мне молодежь соседская и говорит. «Ты завязывай с трубой, дед, а то мы на тебя собаку спустим». Вроде, улыбаются, а шут их знает. У них пес, что твой телок. Но я приспособился: беру корзинку и иду в лес, словно за грибами, а инструмент — в рюкзак. На берегу Клязьмы такое место нашел замечательное, и главное людей там нет. Никому не мешаю». Приблизительно через год случайно узнал, что Иваныч умер. Так и не вписался старик в наше светлое капиталистическое завтра. Источник: https://azbyka.ru/fiction/vozljubi-blizhnego-svoego-svjashhennik-aleksandr-djachenko/27/

6 просмотров • 1 неделю назад

Чудесная история

дедушка

Показано 1-9 из 268 рассказов (страница 1 из 30)