Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Авва Исаак и Ангел у порога

Древний патерик, гл. 9, п. 5 («О том, что должно остерегаться, чтобы никого не осуждать») В Фиваидской пустыне, что лежала в верховьях Нила, где днём песок обжигал дыханием, а ночью дарил прохладу и такие чистые звёзды, каких не знают города, жил в уединении авва Исаак, родом из Фив. Предание не сохранило ни года его рождения, ни имён его наставников; известно лишь, что был он человеком строгой жизни, привыкшим к безмолвию, к труду рук и к долгой молитве, и что дни его текли ровно и тихо, одинаковые, как зёрна чёток. Но и самым строгим затворникам случается порой покидать свои кельи. По какой нужде оставил однажды Исаак пустыню, предание не говорит; сказано лишь, что пришёл он в киновию. Так называлась обитель, где иноки жили сообща, по одному уставу, под одним кровом, за одной трапезой, в отличие от тех, кто, подобно Исааку, избрал путь уединения. После безмолвия, где слышны были только ветер да собственное дыхание, обитель встретила его ровным гулом человеческой жизни: шагами по каменным плитам, голосами братии, звоном, зовущим на молитву и разливающимся над крышами, запахом хлеба и тёплой глины. Так человек, долго проживший в одиночестве, входит в многолюдный дом: радуется людям, но и чувствует странную тесноту, и глаза его невольно замечают то, что глаза живущих здесь давно перестали видеть. И вот здесь, среди этой жизни, увидел он брата, впавшего в грех. Можно вообразить эту минуту: двор обители, залитый послеполуденным светом, чей-то опущенный взгляд, чья-то неловкая, торопливая походка человека, который знает, что на него смотрят. Падение не нуждалось в объяснениях; оно было видно сразу, как видна трещина на стене, и Исаак, привыкший к ясности пустыни, где всё названо своими именами, не стал отводить глаз. Какой именно это был грех, патерик умалчивает, и в этом молчании заключена, быть может, особая мудрость. Рассказчик словно намеренно отводит наше внимание от чужой вины и направляет его туда, где оно должно быть: ведь важно не то, в чём согрешил тот, другой, но что произошло в душе самого Исаака в ту минуту, когда он это увидел. А произошло то, что случается с каждым из нас и так привычно, что мы почти не замечаем: он осудил. Не было ни гневной речи, ни громкого обличения, ни единого слова не приводит предание, но внутри, в тайнике сердца, был вынесен приговор, быстрый и, казалось бы, справедливый. Ведь грех был очевиден; ведь Исаак, проживший жизнь в строгости, знал цену падению и знал, чего стоит удержаться; ведь так естественно, видя чужую слабость, ощутить рядом с нею собственную твёрдость, и в этом ощущении есть что-то почти приятное, что-то, отчего становится теплее, как от внезапно найденной опоры. Осуждение редко приходит к нам в образе зла. Оно является под видом трезвого суждения, едва ли не добродетельной ревности о правде, и тем опаснее, что совесть, обманутая этим обличьем, молчит. Он возвратился в пустыню. Можно представить себе его дорогу, хотя предание не описывает её: песок, нагретый солнцем и отдающий тепло даже тогда, когда светило клонится к закату, длинные тени, ложащиеся на землю синими полосами, прямая линия горизонта и мерный шаг человека, который идёт домой и ничего не подозревает. Ветер, поднявшись к вечеру, заметал его следы так же тихо, как заметает время иные дни, о которых после невозможно вспомнить, что в них было главным. Он был спокоен, и это спокойствие было самым горьким в его положении, ибо покоя в нём не было вовсе, было лишь забвение о только что свершившемся внутри. Так бывает, когда в доме погашен свет и кажется, что наступила тишина, а на самом деле просто никто не слышит, как тикают часы. Но когда подошёл он к своей келье, у дверей её стоял Ангел Господень. Не гость и не случайный путник, а посланник Божий преградил ему вход, и слова его были коротки и неумолимы: «Не пущу тебя войти». Келья, в которой столько раз находил он тишину и утешение, оказалась закрытой для него; порог, который он переступал привычнее, чем делал вдох, вдруг стал границей, за которую нельзя ступить. Не снаружи заперли эту дверь, а изнутри, и ключ был в его собственной руке, хотя он не помнил, когда повернул его. Исаак остановился, не доходя нескольких шагов, как останавливается человек, внезапно увидевший то, чего не ждал: свет заходящего солнца ложился на плечи Ангела, и тень от двери падала на песок длинной, неподвижной чертой. Он хотел сделать шаг и не смог. Он умолял Ангела сказать, какая тому причина. В этой мольбе не было ни упрёка, ни обиды; он не оправдывался и не спорил, но искренне не понимал, потому что совесть его была ещё слепа. Он искал в памяти день, час, минуту, где могла прятаться его вина, и не находил ничего: ни неисполненного правила, ни поспешного слова, ни нарушенного обета. Великий подвижник не знал, что с ним случилось, потому что осуждение не оставило в его сознании следа, как не оставляет следа лёгкое дуновение, пронёсшееся над водой. Тогда Ангел произнёс то, что стало жалом, пронзившим самую сердцевину осуждения: «Бог послал меня к тебе и говорит: спроси его, куда велит Мне бросить падшего брата?» В этом вопросе была вся глубина случившегося. Не было в нём ни обличения, ни угрозы, лишь недоумённая простота, обращённая к тому, кто присвоил себе право решать. Ибо, осудив, Исаак сделал больше, чем просто подумал дурное о ближнем: он занял место Судии. А где судья, там и приговор, а где приговор, там и исполнение, и вот ему предлагалось самому назвать место, куда надлежит отбросить того, кого он осудил. Довольно было вопроса, чтобы человек увидел собственный поступок целиком, как видит лицо своё в воде, ставшей внезапно неподвижной. Тишина, наступившая после этих слов, длилась недолго, но в ней успела пройти вся жизнь Исаака: годы поста и бдений, все те ночи, когда он был уверен, что приблизился к Богу, и вот оказалось, что можно столько лет идти к Нему и одним взглядом отойти далеко. И он увидел. Увидел, что сам стоит на этом же песке, под тем же небом, нуждаясь в том же милосердии; что не ему известно, какая слеза пролита в тайне, какое раскаяние уже зреет в душе согрешившего, какая милость уже простирается к нему. Всё это было сокрыто от Исаака, потому что не ему принадлежало. Он не стал ни рассуждать, ни искать смягчающих обстоятельств, ни говорить о том, что грех, в конце концов, действительно имел место. Тотчас повергся он на землю, так сказано в предании, и в этом «тотчас» слышится всё: и мгновенность прозрения, и полная готовность сердца, и то, что истинное покаяние не нуждается в долгих приготовлениях. «Согрешил пред Тобою, прости мне!» Не перед братом, не перед Ангелом, но перед Тобою: перед Тем, Чьё место он невольно занял. И Ангел сказал ему: «Встань, Бог простил тебе; но впредь берегись осуждать кого-либо, прежде нежели Бог осудит его». Заметим, как мало слов потребовалось для прощения и как много для урока. Ангел не корит, не напоминает о годах подвига, не взвешивает вину; он лишь возвращает человека на его место, на землю, откуда видно и своё собственное лицо, и лицо ближнего. Прощение здесь приходит так же быстро, как пришло покаяние, и в этой быстроте, словно в зеркале, отражается то милосердие, которое Исаак на мгновение забыл. Так заканчивается эта краткая повесть, и о дальнейшем она не говорит ничего. Не рассказано, что стало с тем падшим братом, каким вошёл Исаак в свою келью и что чувствовал в ту ночь. Мы можем лишь догадываться, что дверь отворилась перед ним, что он вошёл в ту же тесную келью, где стояли циновка и кувшин с водой, где ничто не переменилось, кроме самого хозяина, и что молитва, поднявшаяся в тот вечер из его сердца, была иной, чем все прежние: не ровной и привычной, а тихой, как бывает тиха молитва человека, которому открылась его собственная немощь. Но, быть может, именно потому эта история и запомнилась так надолго: в ней нет ничего лишнего. Один человек, один порог, один вопрос, и целая наука о том, как устроено человеческое сердце. Ни чудес, ни страшных видений, лишь самое обыкновенное, что случается в любой обители и в любом доме: человек взглянул на другого и решил, что знает, чего тот стоит. Мудрость эта выше строгости, потому что строгость, лишённая смирения, легко превращается в суд; она знает, что мера, которою мы мерим других, обращается и на нас, и что Церковь живёт не приговорами, а милостью. Дверь же эта стоит перед каждым. Она может быть в пустыне и в городе, в обители и в доме, и Ангел, преграждающий вход, не всегда виден глазом. Но вопрос его звучит и по сей день, тихий и неумолимый, и тот, кто сумеет расслышать его вовремя, не будет нуждаться в том, чтобы стоять на пороге долго. ________________________________________ Источник: Древний патерик, изложенный по главам (Apophthegmata Patrum), гл. 9 «О том, что должно остерегаться, чтобы никого не осуждать», п. 5. Ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Zhitija_svjatykh/drevnij-paterik/9 Примечание о тексте. Из источника взяты: Исаак из Фив пришёл в киновию, увидел падшего брата и осудил его; по возвращении в пустыню у дверей его кельи стоял Ангел и не впускал; вопрос «куда велит Мне бросить падшего брата?»; немедленное покаяние Исаака; слова Ангела в конце. Всё остальное (описание пустыни, дороги, обители, внутренняя жизнь героя, размышления) литературная разработка. Не названы вид греха, имена других лиц, судьба падшего брата: в источнике этого нет.

7 просмотров • 3 дня назад

Смиреномудрие

13:45

Наши сны

Третью часть своей жизни человек проводит во сне, и не надоедает. Это всё, наверное, оттого, что спать интересно. Вот спросите любого: «поспать-то, небось, любишь? Что, и сны видишь? Цветные? А интересненькое что-нибудь вспомнить можешь»? И получите увлекательного собеседника, разговор с которым может уйти в бесконечность. Во снах бывает, такого насмотришься, до чего ни одно воспаленное сознание наяву не додумается. Откуда весь этот видеоряд событий, который постоянно прокручивается в наших головах? Человек творческий на снах может даже, и подзаработать, вспомните хотя бы Франсиско Гойю с его каприччос. А сюжеты современных фильмов из серии фэнтези, скорее всего и берутся из сонных видений повреждённого разума. А может не только разума? Вспомните, что свт. Лука Войно-Ясенецкий писал о сердце. Он помещал в сердце центр духовного сознания. Безусловно, что-то в наших снах рождается памятью и физиологией, но многие факты дают основание полагать, что во время снов, наш дух может входить в некую сродную ему область, или же эта область может входить в контакт с нашим духом. О снах существует множество гипотез. Над ними работают и врачи, причём не только психиатры. Пытаются объяснить те или иные видения болезнями определённых органов. Область снов — это и предмет интереса оккультистов: гадалок, экстрасенсов и прочих. А как нам, людям верующим, относится ко снам? Ведь не станешь же опровергать тот факт, что существуют «вещие» сны. Даже в Библии через сны указывалась воля Бога, что тому же Египетскому фараону, что царю Навуходоносору, и именно святые люди толковали Его волю земным владыкам. Или как пройти мимо таких примеров. Двое родных братьев похоронили мать. Молодые ребята, отца у них уже не было, а мать умерла внезапно и далеко от них. Приехав к нам из Москвы, они застали её уже в агонии. И вот на сороковой день они находят меня и просят отслужить панихиду по матери. Пока мы ехали на кладбище, они рассказали, что на двадцатый день по её кончине, оба брата в одну и ту же ночь видели во сне мать, которая и сказала им такие слова: «Сыночки, я не успела с вами попрощаться. Вы не думайте, что я мертва, и ничего о вас уже не узнаю, я жива. И даже очень жива. Вот мой вам наказ: вас только двое, берегите друг друга, помогайте друг другу, и ни в коем случае не ссорьтесь, особенно при дележе наследства». Кстати, в ряде мест до сегодняшнего дня, существует традиция поминовения усопших ещё и на двадцатый день. Нередки случаи, когда усопшие начинают тревожить живых перед родительскими субботами, и днями своей кончины, или рождения. И ведь неслучайно в Церкви существует обычай приносить продукты на поминовение. Усопшие очень часто жалуются во снах, что «хотят есть». Мы с этим сталкиваемся постоянно, и нет лучшего поминовения, чем приношение в храм хлеба, муки и хорошего вина на Проскомидию. А на днях, это, правда, единственный случай на моей памяти. Одна сильно пьющая женщина, через год после смерти, стала изводить своих близких, требуя от них водки. Она так и говорила: «хочу водки». Хотя, скажу вам, мы и раньше находили среди приношений самогон или спирт. Выходит этот случай не единственный. Стоило мне стать священником, так сразу и «потянулись» ко мне мои родственники, которые умерли задолго до моего рождения. Причём всё они обитают в нерадостных местах. Описывая их внешний вид, тем, кто ещё мог бы их помнить, я устанавливал имена и вносил в помянник. Как-то переписывая имена из старого помянника в новый, я ошибся и не вписал имя моей тётки. И она начала регулярно являться мне. Стоит передо мной в чёрном платке и молчит, когда же я, наконец, разобрался в причине, и стал её поминать, в первую же ночь она пришла уже в светлой одежде и поклонилась. Больше не приходит. Хочу сразу предупредить, что нельзя принимать все сны за чистую монету. Это область действий ещё и «духа лестча». После нескольких лет жизни в Церкви, помню, увидел целый «сериал» прямо издевательских снов. В первую ночь, иду я по своему родному городу, но понимаю, что я не я, а святой равноапостольный князь Владимир. Прохожу мимо кафедрального Свято-Покровского собора и думаю: «а есть ли здесь мои иконы»? Захожу в храм, подхожу к свечному ящику, хочу посмотреть, и оказываюсь очень маленького роста. Для того, чтобы взглянуть на иконы мне приходится хвататься за прилавок и подтягиваться на руках. Вижу себя со стороны, так смешно. На следующую ночь, лежу на кровати с панцирной сеткой, но не где-нибудь, а в келье преподобного Серафима. Святой молится, а я, оперев голову на ладонь, смотрю на него и думаю: «с ума сойти, вот кому рассказать, ведь никто не поверит». Наутро рассказал жене, посмеялся, а она мне и говорит: «не нравятся мне твои сны. В них явная издёвка над святыми». В третью ночь меня вызвали в профком, и ознакомили с распоряжением начальника станции, где я тогда работал, что теперь каждую смену мне будут выдавать за счёт предприятия стакан мёда и стакан молока. Смотрю на основание распоряжения, и оказывается, что я являюсь «дедушкой Спасителя». Проснувшись после третьей «серии», уже бегом побежал на исповедь, и сны прекратились. Иногда злой дух начинает страхования через сны, запугивает людей. Мне одна прихожанка рассказывала, как она в течение месяца чуть ли не каждую ночь готовилась к собственным похоронам. Сперва к ней во сне пришёл некто и предупредил, что она умрёт в такой-то день. И она, испугавшись, поверила. А потом начался настоящий анекдот, к ней каждую ночь приходили во сне и уточняли подробности будущих похорон, цвет гроба, составлялись списки приглашенных на поминки. Когда дело дошло до уточнения, какие рюшечки делать ей на чепчик, она, наконец, подошла ко мне. И ведь, действительно враг заставил женщину играть по его правилам, она и списки стала составлять и цвет гроба подбирать. Хорошо, что психика у неё была крепкой, и сердечко не подвело. Иногда думаешь, а если бы она не подошла на исповедь, то чтобы ещё вражина придумал? Ведь всю похоронную тему они с ней «обмусолили», о чём бы дальше речь пошла? А осквернения во сне, особенно накануне причастия, чья работа? Это вообще особая тема. Поэтому, чтобы не попасться на обман, нельзя доверять снам. Хотя опять же соглашусь, есть сны, в которых проходит воля Божия относительно тебя. Но только таких снов бывает очень мало, и запоминаешь их на всю оставшуюся жизнь, и даже укрепляешься через них. Когда для меня стал ребром вопрос: «принимать ли мне святое крещение, или нет»? А я в это время месяц жил один, то, не найдя ничего лучшего, обратился в ночную тишину и спросил: «Бог, если Ты есть, ответь, нужно ли мне креститься»? Ну, с кем мне тогда ещё можно было посоветоваться? И этой же ночью я увидел себя в какой-то грязной полуподвальной харчевне, вокруг сидело множество уродов, да таких, что я испугался и стал потихонечку от них уходить. Поднимаюсь по лестнице наверх, а они за мной, я бежать, а ноги ватные. И всё-таки вырываюсь и вижу границу ночи, в которой нахожусь, и яркого света. Во свете стоит прекрасный древний храм с высоченной колокольней. На колокольне три углубления наподобие фальшокон. В центральном окне, как это принято на моей родине, в католических храмах, скульптурное изображение женщины, сидящей вполоборота ко мне. Она поворачивается лицом, и, протягивая руки, зовёт: «Сашенька, иди ко мне». В ней я узнал мою маму. Проснувшись, и отчётливо помня сон, я уже без раздумий поехал креститься, и почему-то в областной центр, в древний кафедральный собор. Уже по прошествии девяти лет, когда я был рукоположен в сан диакона и завершал свой сорокоуст при соборе, в котором некогда крестился, неожиданно для себя на царских вратах увидел резную фигуру Пресвятой, сидящей вполоборота к молящимся, и вспомнил тот самый сон. Но мимо этой фигуры я проходил множество раз, а «увидел» и вспомнил, только, уезжая домой. Через девять месяцев в том же самом храме я стал священником. Точно так же проходил сорокоуст, но уже священнический. И история повторилась буквально один в один. Отслужив последнюю службу, с вещами в руках, направляясь на вокзал, я вышел из храма. Было уже темно, я повернулся лицом к колокольне, она вся сверкала в свете прожекторов подсветки, поднял руку для крестного знамения и застыл. Вот он, тот самый храм из моего далёкого сна. Но я ведь столько раз видел его при схожих обстоятельствах, но опять же «увидел» только в последний день сорокоуста. Трудно спасаться без опытных духовников, и ангел иногда посылает подсказки. Так и мне в своё время был дан один единственный наказ, которым я руководствуюсь до сегодняшнего дня, а прозвучал он тоже во сне. Я увидел мою маму, которая сказала мне, что присмотрела мне дом, и что хочет его купить для меня. «Мама, зачем мне покупать у вас дом, если я живу в другой стране»? «У каждого человека должен быть свой дом, сынок», был мне ответ. Мы поехали посмотреть тот самый дом, а приехали на стройку, где только что был залит огромный фундамент. По стройке и вокруг неё бегало множество уродливых строителей. Увидев нас, они стали кричать: «это наш дом»! «Нет, — ответила матушка, — это наш дом». И мама, указывая на фундамент, говорит мне: «Вот твой дом». «Да где же здесь дом? Здесь только один фундамент. А дом, его ещё построить нужно». «Вот и будешь его строить всю свою жизнь». И вот буквально на днях вижу во сне продолжение строительной темы. Будто приезжаю к своему другу, хорошему батюшке. Захожу на территорию его храма и останавливаюсь в недоумении. Всё пространство вокруг храма — сплошная стройка. Причём одновременно строятся, чуть ли не с десяток часовен и храмиков. «Что у вас здесь происходит? — кричу старосте,— что ваш настоятель здесь устроил, — повальная стройка, грязь, лужи кругом, не пройти». А она мне отвечает: «А это, батюшка, наш отец настоятель, как кого крестит, так и велит новую часовенку или храм закладывать. Зато посмотри, вон там, в роще, уже какие храмы стоят, красавцы». И действительно, среди высоких зелёных деревьев сверкают золотом купола законченных храмов, там и чистота и радость. А рядом с храмом — стройка, и мусор, и лужи и грязь. Просыпаюсь и думаю, ну что же, значит, будем строить и терпеть временные неудобства, чтобы когда-нибудь дожить и восхититься красотой и совершенством возведённых нами храмов.

8 просмотров • 1 неделю назад

Слова назидания

вразумление доброе слово за пределами логики мама нечистая сила

16:05

Господи, пошли мне мужа

Прежде чем кто-нибудь успевал увидеть её саму, в сельском храме слышался один и тот же звук: глухой стук донышка о каменные плиты, а за ним долгое, ровное шуршание мокрой тряпки. Потом тишина, потом снова стук, и так от порога до солеи, неторопливо, как ходят часы, которым некуда спешить. Ведёрко она не несла, а ставила на пол через каждые три шага, потому что правая рука с рождения плохо слушалась её, а ноги ступали так, словно земля под ними была не твёрдой, а зыбкой. Прихожане давно привыкли узнавать Надежду по этому звуку, как узнают по скрипу калитки доброго соседа. Было ей тридцать два года. С рождения она жила с детским церебральным параличом: ходила медленно, чуть припадая на одну ногу, и правая рука слушалась её хуже левой, но болезнь не отняла у неё ни ясного ума, ни голоса, ни мастерства в шитье. Мать её умерла прошлой осенью, и в маленьком доме на краю села она осталась одна. Люди относились к ней хорошо, но жалостливо, а жалость, как известно, бывает тяжелее равнодушия: она тихо отодвигает человека от обычной жизни, оставляя ему лишь право быть предметом сочувствия. Надя шила на заказ, пела в храме на клиросе, когда на нём не хватало голосов, и ни разу никому не пожаловалась, но внутри её давно жило желание, о котором она не говорила вслух, чтобы не услышать в ответ снисходительного утешения. Ей хотелось семьи, чтобы дома кто-то ждал её и чтобы кого-то ждала она. Однажды в ноябре, после вечерней службы, когда храм опустел и погасли все свечи, кроме лампады у иконы Спасителя, она осталась стоять на своём месте дольше обычного и, сама испугавшись собственной смелости, сказала в сердце: «Господи, пошли мне мужа. И я, пока жива, буду мыть полы в доме Твоём, каждую неделю, в любую погоду». Слова эти не были обетом, оформленным по уставу, и ни один священник их не слышал, но Надя произнесла их так твёрдо, как произносят условия договора, в котором обе стороны, по её мнению, ясно понимали свои обязанности. С той недели она и начала мыть полы. Каждую субботу, когда после вечерней службы расходились последние прихожане и свечница гасила лишние свечи, Надя оставалась в храме с ведёрком и тряпкой. Трудно было невероятно. Вода из колонки была ледяной и сводила пальцы, плиты в приделе были стёрты и неровны, и всякий раз, когда нога скользила, она с замиранием сердца хваталась за подоконник, чтобы не упасть. Каждую плиту она промывала, а потом протирала насухо, чтобы утром, к литургии, никто не поскользнулся на мокром камне, и уходила домой уже в темноте. Ни одной субботы она не пропустила. А в воскресенье, проходя мимо клироса, старушки кивали ей: «Спаси Господи, Надюша, как у нас чисто». И в первые недели ей было довольно этого «Спаси Господи». Не сразу, но постепенно в труде этом начало проступать что-то иное. Надя стала считать. Сперва в уме, потом отмечая карандашом на старом календаре, висевшем над швейной машинкой: прошла неделя, вторая, месяц. Каждый раз, входя в храм, она невольно оглядывала дверь, не вошёл ли кто-нибудь новый, и когда в приделе появлялся незнакомый мужчина, сердце её вздрагивало, а потом тихо опускалось, потому что мужчина оказывался чьим-то гостем, проезжим, случайным. «Я же стараюсь, — шептала она, выжимая тряпку. — Вот уже сколько недель стараюсь. Разве Ты не видишь?» И тряпка в её руке становилась тяжелее, а вода холоднее, как будто сам пол вёл счёт её обидам. В феврале, в самые лютые морозы, случилось то, что должно было когда-нибудь случиться. Надя, подняв ведёрко, чтобы перенести его на другое место, поскользнулась на только что вымытой плите, правая рука не удержала ручку, и вода широкой холодной волной растеклась по всему приделу, дойдя до самого подсвечника. Сама она упала на колени, ударившись о камень, и сидела на мокром полу, не в силах подняться, с нелепо вытянутой рукой, с тряпкой, прилипшей к подолу, и чувствовала, как в горле копится что-то тяжёлое, горячее, давно набиравшееся с ноября. Свечница Нина Васильевна, пожилая, строгая, всегда немного ворчливая, подбежала к ней, подхватила под локоть, а Надя, сама не ожидая от себя этих слов, выкрикнула сквозь слёзы: — Я же отработала! Три месяца! Каждую неделю! Что же Он… Я же всё делаю, как обещала! В храме стало очень тихо. Нина Васильевна не стала ни утешать её, ни гладить по плечу, ни говорить, что всё будет хорошо. Она долго, молча смотрела на девушку, потом помогла ей подняться, усадила на лавку у стены и сказала негромко, без осуждения, но так, что каждое слово дошло: — Отработала, говоришь. А Господь, значит, у тебя в должниках ходит? Разве Он торгует, Надюша? Ты же не в лавке. Надя молчала, всхлипывая и растирая ушибленное колено. — Батюшка нам читал у Феофана Затворника, — продолжила свечница тише, вытирая руки о передник. — Терпение всюду необходимо, как воздух для дыхания и соль для пищи. Слышишь? Как воздух. А ты его платой сделала. Воздух ведь не покупают, милая. Им дышат. Той ночью Надя долго не спала, сидя перед календарём с карандашными отметками, и впервые за три месяца видела не цифры, а саму себя: девушку, которая пришла в дом Божий с договором в руках и ждала расписки. Утром она сняла календарь со стены, не разорвала его, не выбросила, а просто убрала в ящик стола, как убирают вещь, ставшую ненужной. В следующую субботу она пришла, как и всегда, затемно. Но теперь, протирая каждую плиту, она не считала часы и не оглядывалась на дверь. Она стала называть имена. Вот здесь у стены всегда стоит Нина Васильевна, и Надя шептала над плитой: «Господи, сохрани её, у неё болят ноги». Вот тут, ближе к клиросу, встаёт старый Прохор, который теряет память, и она шептала: «Не оставь его». А вот это место, где в прошлую Пасху плакала молодая мать с больным ребёнком на руках. Каждая плита становилась молитвой, и труд, прежде бывший условием сделки, понемногу превращался в то, чем и должен быть, в служение, которого не ждут и которому не ведут счёта. Она не перестала просить о своём заветном, она больше не торговалась. Просьба осталась просьбой и тихо жила внутри, как лампада, у которой никто не спрашивает, зачем она горит. А в апреле в храм приехал плотник Михаил, тихий, немного застенчивый мужчина лет тридцати восьми из соседнего села, которого батюшка нанял починить растрескавшуюся дверь придела и скамьи у стен. Он работал неторопливо, почти беззвучно, и в его неспешности было что-то созвучное её собственному неторопливому труду. Две недели они виделись по субботам, она с ведёрком, он с рубанком. Он не заговаривал с ней и не смотрел так, как смотрели прочие, жалеючи, с готовым сочувствием. Он видел ведёрко. На третьей неделе заметил, что у него ручка расшаталась и натирает девушке ладонь, и однажды, не говоря ни слова, взял это ведро, ушёл в притвор, а когда вернул, ручка была переделана: удобная, гладкая, с деревянной накладкой, в которую легко ложилась её слабая рука. — Неудобная она была, — только и сказал он, глядя куда-то в сторону. — Видел я что она тебе руку натирала. Надя, покраснев, поблагодарила и в тот вечер долго сидела с этим ведёрком на коленях, проводя пальцами по гладкому дереву. Михаил остался в селе дольше, чем требовала работа: нашлись ещё скамьи, потом крыльцо, потом оградка. Он всё чаще заходил на службы, вставал у стены и неловко, по-мужски крестился. Потом стал задерживаться после, и они разговаривали у дверей, сперва о делах: какую доску брать на скамьи, чем покрыть крыльцо, чтобы зимой не скользило. Надя по своим субботним трудам знала, где в приделе сыреет пол и какая из скамей шатается, и Михаил, к её удивлению, слушал внимательно и дважды сделал по её совету. Он ни разу не заговорил о её болезни, не смотрел на неё тем долгим сочувственным взглядом, к которому она привыкла с детства, и говорил с ней так, как говорят с человеком, чьё мнение так же важно. Она, сама того не замечая, впервые за много лет перестала чувствовать себя предметом чужой жалости. Постепенно она узнала, что он давно живёт один: первая жена умерла много лет назад, а он никому об этом не рассказывал и просто строил чужие дома. Он посватался в мае, без торжественных слов. Сначала подошёл к батюшке и сказал: «Я бы хотел, чтобы Надежда стала моей женой, если она не против», и батюшка, помолчав и внимательно посмотрев на него, благословил. А вечером, когда храм опустел, Михаил дождался Надю на крыльце, которое сам же и починил, долго мял в руках шапку, смотрел на свежие, ещё пахнущие смолой ступени и наконец повторил те же слова ей самой, только тише и совсем просто. Надя не ответила сразу, потому что в груди у неё что-то вдруг поднялось, широкое и тёплое, для чего не находилось ни слов, ни места. Она подняла на него глаза, и он увидел, как они засветились, словно в них зажгли ту самую лампаду, что всю жизнь теплилась где-то глубоко и тихо. «Не против», — выговорила она наконец и засмеялась, совсем по-детски, и сама удивилась этому смеху, потому что давно уже не смеялась так, от радости, а не от неловкости. С того вечера в ней что-то переменилось, и это заметили все. Она не стала ни громче, ни суетливее, но будто вся осветилась изнутри: распрямились плечи, голос на клиросе стал глубже и теплее, и старушки, переглядываясь, шептали друг другу, что Надюша расцвела. Михаил теперь приходил на каждую службу, вставал у стены, откуда лучше всего слышался клирос, и слушал, не отводя глаз, а Надя, чувствуя на себе его взгляд, сбивалась на первой же строке и краснела, делая вид, что ищет место в нотах. По вечерам они гуляли медленно, потому что иначе она не могла, а он, привыкший работать быстро, незаметно подстроил свой шаг под её, и обоим это казалось самым естественным делом на свете. Они говорили о многом: о его покойной жене, о её матери, о том, чего оба боялись и о чём молчали годами. И с каждым таким вечером в них росло что-то тихое и крепкое, не нуждавшееся в громких словах, как в саду после долгой зимы не сразу замечаешь первую зелень, а потом вдруг оказывается, что всё цветёт. Венчались в конце июня, ровно через семь месяцев после того ноябрьского вечера. И в то утро, к ужасу Нины Васильевны, примчавшейся чуть свет, чтобы в последний раз проверить убранство, Надя, уже в свадебном платье, сидела на коленях посреди придела и тщательно вытирала пол. — Ты в уме? — всплеснула руками свечница. — Венчаться пора! — Я не за плату, Нина Васильевна, — улыбнулась Надя, не поднимая глаз. — Просто полы чистые должны быть. Дом же Его. И, закончив, поставила ведёрко с гладкой ручкой в угол, поднялась, опираясь на подоконник, и пошла навстречу жениху: неровно, чуть припадая, но казалось, что от неё по всему храму разливается тёплый свет радости. Пол она продолжала мыть и после венчания, каждую субботу, ещё много лет. Только теперь ведёрко ей переносил муж, а она, стоя на коленях на тёплых от лета плитах, всё так же называла имена. Было ли замужество наградой за этот труд? Она бы только улыбнулась и покачала головой: разве можно назвать платой то, что дарят? Те месяцы ожидания Надя вспоминала теперь иначе и часто повторяла слова святителя Иоанна Златоуста, которые когда-то читал с амвона батюшка: «Имей терпение, чтобы ты был услышан, потому что хотя Бог иногда и отсрочивает подаяние, но делает это не по ненависти и отвращению, а желая медленностию подаяния постоянно удерживать тебя при Себе». Только теперь она понимала, что отсрочка была не отказом, а временем, в котором её учили просить без торга. Бог не торгуется и ничего не должен ни одному из нас, и в этом, быть может, самая светлая тайна: всё, что Он даёт, Он даёт даром, а все наши ведра, тряпки и труды — лишь способ научиться принимать дар с чистыми руками.

9 просмотров • 1 неделю назад

Слова назидания

моя половинка простая радость семья

9:25

Баба Фрося

Ефросинью Ивановну все звали «баба Фрося». Даже сынок её, неугомонный приходской зачинатель всех нововведений и участник каждого приходского события, в свои неполные шестьдесят именно так и величал свою родную мать. Мужа баба Фрося похоронила ещё при развитом социализме и, показывая мне его фотографию, гордо прокомментировала, что он у неё был красавец с бровями, как у Брежнева. Брежневские брови унаследовали и три её сына, за одного из которых — «неугомонного Петра» — я уже сказал, а двое иных нынче за границей проживают, причём один рядышком, в России, а другого в Чили занесло. Как-то баба Фрося, подходя к кресту, совершенно неожиданно и безапелляционно сказала: — Давайте-ка, отец-батюшка, ко мне додому сходим, я вам старые карточки покажу. Вам оно полезно будет… Отказывать баб Фросе — только себе во вред, поэтому, отложив всё намеченное, поплёлся я после службы за бабушкой на другой конец села, философски размышляя, что это бабкино «полезное» мне точно ни к какому боку не припека, но идти надобно на глас зовущий. Жила баба Фрося в старой «сквозной» хате, то есть в центре хаты — вход в коридор с двумя дверьми. Одна дверь, направо, в горницу, за которой, прикрытый шторами, зал; другая, налево, в сарай с сеном, дальше куры с гусями, а затем и свинья с коровой, друг от друга отгороженные. Всё под одной крышей. Смахнув несуществующую пыль со стула, который точно старше меня по возрасту раза в два, усадила меня бабушка за стол, покрытый плюшевой скатертью, в центре которого стояла вазочка с искусственными розами. Вся обстановка в зале — своего рода дежавю времён моего детства, причём мне не трудно было предугадать даже альбом, в котором будут фотографии. Именно таким он и был: прямоугольный, с толстыми листами в рамках и московским Кремлём на обложке. Фото, пожелтевшие от времени и обрезанные под виньетку, шли последовательно, год за годом, прерываясь советскими поздравительными открытками. В конце альбома, в пакете от фотобумаги, лежало то, как я подумал, ради чего и привела меня баба Фрося домой. Там были снимки старого, разрушенного в безбожные хрущёвские семилетки храма, наследником которого и является наш нынешний приход. Деревянная однокупольная церковь, закрытая впервые в сороковом, затем открытая при немцах в сорок втором и окончательно разобранная в конце шестидесятых, выглядела на сереньком фото как-то печально, неухоженно и сиротливо. — Её уже тогда закрыли, — пояснила баба Фрося. — Это мужик мой снимал, перед тем как зерно из неё вывезли и разобрали по брёвнышкам. На других фото — прихожане. Серьёзные, практически одинаковые лица, большинство старенького возраста, сосредоточенно смотрят из своего «далёко», и лишь на одной из них они вместе со священником, облачённым в подрясник и широкополую шляпу. — Баб Фрось, а куда батюшку тогда отправили, когда храм прикрыли? — Так он ещё почти год тут пожил, дома крестил и к покойникам ходил отпевать, а потом его в Совет районный вызвали, а на следующий день машина подошла, погрузили вещички и увезла его, — поведала старушка. — Говорят, на родину поехал, он с-под Киева был. Бедный. — А чего «бедный»? — Так ему тут житья не было, — ответствовала баба Фрося. — Последние два года почти весь заработок отбирали в фонды разные да в налоги. По домам питался. Матушка-то у него, сердешная, померла, когда его по судам таскали. — По судам? — Эх, мало ты знаешь, отец-батюшка, — продолжила баба Фрося. — На него тогда донос написали, что он в церкви людей призывал облигации не покупать. — Какие облигации? — Займы были такие, государство деньги забирало, обещалось вернуть потом. Облигации я помню. У родителей большая такая пачка была. Красные, синие, зелёные. На них стройки всякие социалистические нарисованы были. — А что, батюшка, действительно против был? — Да что ты! — возмутилась баба Фрося. — Ему же просто сказали, что он должен через церковь на несколько тыщ облигаций этих распространить, а он и не выполнил. Кто ж возьмёт-то, когда за трудодни в колхозе деньгами и не давали. Пока я рассматривал остальные снимки, баба Фрося, подперев кулачком седую голову, потихоньку объясняла, кто и что на них, и всё время внимательно на меня смотрела. Меня не покидало ощущение, что главное она ещё не сказала и эти фото и её рассказы — лишь прелюдия к иному событию. Так оно и случилось. Баб Фрося вздохнула, перевязала платочек, как-то более уверенно умастилась на стуле и спросила: — А скажи-ка ты мне, отец-батюшка, церквы закрывать ещё будут? — Чего это вы, баб Фрось? Нынче времена не те… — Кто его знает, кроме Бога никому ничего не известно, да и вон и Марфа всё талдычит, что скоро опять гонения начнутся. — Баб Фрось, — прервал я старушку, — у Марфы каждый день конец света. И паспорта не те, и петухи не так поют, и пшеница в клубок завивается… — Да это-то так, я и сама ей говорила, что не надо каждый день себя хоронить. Баба Фрося как-то решительно встала со стула, подошла к стоящему между телевизором в углу и сервантом большому старому комоду. Открыла нижний ящик и вынула из него укутанный в зелёный бархат большой прямоугольный свёрток. Положила на стол и развернула… Предо мной была большая, на дереве писанная икона Сошествия Святого Духа на апостолов. Наша храмовая икона… — Это что, оттуда, со старого храма? — начал догадываться я. — Она, отец-батюшка, она. — Баб Фрось, что ж вы раньше ничего и никому не говорили? — невольно вырвалось у меня. — А как скажешь? Вдруг опять закроют, ведь два раза уже закрывали, и каждый раз я её уносила из церквы, — кивнула на икону бабушка. — Что ж опять воровать? Так у меня и сил больше тех нет. — Как воровать? — А так, батюшечка. Когда в первый раз храм-то закрыли и клуб там сделали, уполномоченный с района решил эту икону забрать. Куда — не знаю, но не сдавать государству. Номер на неё не проставили. А ночевать у нас остался. — Ну и? — Ночью я ту икону спрятала, а в сапог ему в тряпочке гнездо осиное положила. Он от боли и икону искать не захотел. Хоть и матерился на всё село… — А второй раз, баб Фрось? — Второй тяжко было. Мы с мужиком-то, когда храм-то опечатали уже, ночью в окно церковное, как тати, влезли и забрали икону. Окно высоко было, — продолжала рассказ старушка, — я зацепилась об косяк и упала наземь, руку и сломала. — И не узнали? — А как они узнают? — хитро усмехнулась баб Фрося. — Когда милиция к нам пришла-то, муж мой уже меня в район повёз, в больницу, перелом-то большой был, косточки выглянули… А детишки сказали, что я два дня назад руку сломала. Вот она, милиция-то, и решила, что с поломанной рукой я в церкву не полезла бы. Хоть и думали на меня. …Мне нечего было сказать. Я просто смотрел на бабу Фросю и на икону, спасённую ею. Нынче в центре храма эта икона, на своём месте, где ей и быть положено, а бабушка уже на кладбище. Тело на погосте, а душа её на приходе. У иконы обретается. Всегда там. Я это точно знаю. Источник: https://azbyka.ru/fiction/batyushkovskie-rasskazy/

13 просмотров • 2 недели назад

Выдающиеся люди

бабушка внутренняя сила гонения испытания

8:49

Пока брал благословение

Укажи мне, Господи, пути Твои, и научи меня стезям Твоим. Пс. 24: 4 Послушник Афонского монастыря Димитрий, закончив послушание в трапезной, отправился вместе с друзьями-паломниками в храм помолиться перед чудотворной иконой Матери Божией. По пути совершенно случайно они узнали, что в монастырь приехал известный прозорливый старец и поселился в архондарике. Помолившись Пресвятой Богородице, друзья, постучав и произнеся молитву, вошли к старцу в комнату, чтобы испросить святое благословение. Старец сидел в кресле, смотрел строго и удостоил пришедших величественным наклоном головы. Поскольку Димитрий давно носил в душе желание узнать у прозорливцев побольше о своей жизни, то, подойдя под благословение, спросил прямо: — Благословите, отче! Достигну ли я чина игумена в этой святой обители, стану ли я известным духовником и обрету ли я непрестанную молитву? Святой монах возложил руку ему на голову и начал молиться. Вся душа молодого послушника была охвачена духовным подъемом, так что Димитрий даже закрыл глаза от сильного волнения. Навострив уши, он слышит, как старец ему предрекает: — Будешь через двадцать лет игуменом этой святой обители, обретешь славу известного духовника и, в конце концов, стяжаешь непрестанную молитву! Когда послушник вышел из архондарика, то с воодушевлением пообещал своим друзьям: — Когда буду игуменом, всех вас сделаю членами духовного собора! Товарищи на радостях, шутя, обнимали его, называя отцом игуменом, старцем и высокопреподобием. Не успел послушник дойти до своей кельи, как является ему монастырский секретарь и сообщает, что нынче вечером состоится постриг послушника Димитрия в монашеский чин. Крайне обрадованный, Димитрий немедля вручил себя в его руки. Старый игумен говорил с ним долго и чрезвычайно ласково и в завершение всего после вечерней службы возвел его в монашеский чин с наречением ему нового имени Садок, что значит «царский друг». И вот Садок в монашеском облачении принимает поздравления от старших монахов. Когда же он, взволнованный этим событием, вернулся к себе, то обнаружил себя в новой келье, просторной и светлой. Садок не мог понять, почему и как все это так быстро произошло. Его тут же утверждают членом духовного собора, и вот он раздает назначения своим прежним товарищам из трапезной, назначая их на ответственные послушания и совершив их пострижение в монашеский чин. Затем он вспоминает, как его сурово смирял монах, старший по кухне. И вот он лишает этого монаха должности и назначает на его место своего товарища. Другие монахи, видя быстрое продвижение и возвышение Садока, заискивают перед ним и выказывают ему всяческие знаки уважения. Вскоре умирает прежний игумен, и братия единодушно поставляет Садока в игумены святой обители. Новый игумен немедленно делает множество распоряжений и отдает указания перестроить все старые помещения, а себе сделать роскошный кабинет. К Садоку выстраивается очередь просителей и посетителей. Однако вскоре жалобы и разбирательства наскучивают игумену, и он, передав эти земные и суетные дела своим помощникам, приобретает на средства обители обширные угодья на морских островах и заводит оливковые плантации и виноградники. Так прошло еще несколько лет. Среди братства начались нестроения, а в Кинот полетели жалобы на игумена. Этим бумагам дали ход, и положение Садока сильно зашаталось. По докладам назначили разбирательство. Пришло указание лишить его игуменства и всех чинов и должностей, отстранить от управления монастырем, отобрать все ключи и печати и отправить в уединенную келью подальше от монастыря. Обнаружив себя в убогой келье, Садок, однако, не пал духом. Он вспомнил о покаянии и смирении, затворился в своей келье и проводил в молитве все светлые и темные периоды суток. И вот боголюбивый народ, слыша о таких великих подвигах, стекается к его дверям, прося и умоляя снизойти к нему советами и вразумлениями. Его благословения ширятся и множатся, а слава его растет день ото дня. Молитва не сходит с его уст, и молва об отшельнике, как о великом молитвеннике, достигает всех концов вселенной. Но злые языки стали поговаривать, что благословения Садока навлекают на людей несчастья, а жизнь почитателей, получивших его советы и наставления, полностью расстраивается. Между тем, приношения и подношения паломников заполнили все углы и сундуки в его келье. Однажды ночью его грубо толкают, фонарем дерзко светят прямо в лицо и нагло требуют денег. — Эй, вы, — вскричал Садок, — пусть я сосланный на покаяние монах, но я все-таки бывший игумен! Как смеете врываться ко мне, оборванцы? Грабители сильно осерчали на эти слова и ударили его дубиной по голове. Он упал замертво и в ужасе, ничего не понимая, видит, как черти гонят его на мытарства. И на каждом мытарстве несчетные грехи заставляют Садока претерпевать разнообразные мучения. А на мытарстве стяжательности он застрял окончательно: если ранее жалел, что приобрел мало земель и угодий, то теперь крайне сожалел, что их стало слишком много. И его заставляют всю эту землю съесть. В неистовстве он отталкивает блюда с землей руками и ногами, размахивает головой и скрежещет зубами. И вот, вне себя от горя и страха, слышит, как товарищи его окликают: — Послушай, Димитрий, ты болен, что ли? Открыл Димитрий глаза: стоит он перед старцем, а тот держит руку на его голове и участливо спрашивает: — Что, послушниче, ты стоять спокойно не можешь ни секунды? И руками, и ногами дергаешь, и головой вертишь, и зубами скрежещешь? Бог тебя простит, помилует и благословит на все доброе! Послушник все более дивится, ничего не понимая: — А как же игуменство, отче, и духовничество, и непрестанная молитва? — Следуй во всем Евангелию, послушниче, ревнуй о своем послушании и смиряйся! Тогда, сколь бы ни были велики твои грехи, сердце чисто созиждет в тебе Господь и Дух прав обновит во утробе твоей! Я лишь старый монах, откуда мне все это знать? Вошел Димитрий в архондарик веселым и самонадеянным, а вышел сокрушенным и смиренным до зела и с убитым видом поплелся в свою каморку. С этого времени поблекли для него мечты об игуменстве и духовничестве и сменились совершенным бесстрастием. Со временем ради покаянной молитвы он ушел в келью и как закончил свою жизнь — ведает только один Отец Небесный. Источник: Иеромонах Симон (Безкровный) - Послушники Царства Небесного - 2018

16 просмотров • 2 недели назад

Вразумление через скорби

вразумление за пределами логики кротость молитва монах смирение

5:20

Драгоценность

Только один мужчина из многих решился и подошёл в вагоне метро к распоясавшемуся пьяному. Резко и бесстрашно спросил его: – Ты почему позволяешь так вести себя? – Что-о?! – возмущённо взревел пьяный. – А то, что так нельзя оскорблять окружающих, да и себя самого. Дебошир озадачился мудрёной речью. Спрашивает: – Чё-то я понять не могу. Других ладно. А себя-то почему, я же сам и оскорбляю? – Потому! Вон, посмотри на себя в стекло вагона, как в зеркало. Приятный ты или нет?.. Пьяный тупо и удивлённо уставился в своё отражение на тёмном окне вагона. Ухмыльнувшись, забыв про свою злобу, он, довольный, ответил мужчине: – По-моему, ничего. Всё в порядке. Супермен я. Красавец!.. – Не совсем. Губа, вон, нижняя отвисла, как у… – Где? – возмутился нетрезвый и резко сунулся лицом к стеклу окна, надавив на двух вскрикнувших дамочек. Посмотрев повнимательней, смутьян удовлетворённо заключил, похваливая себя: – Приятный мужчина, можно сказать. Очень даже интересный. Правда, тётеньки? – Нет, «дяленька», – ответила одна из дам. Многие пассажиры заулыбались. – Пока, красавчик! – помахал ему мужчина и пошёл на выход. Нетрезвый встрепенулся, бросился за ним. – Ой! Мне тоже выходить! Они вышли из вагона, который поехал далее. Недавний возмутитель спокойствия положил свою руку на плечо мужчины. Тот напрягся, с тревогой спросил: – Ты чего это? – Да я по-дружески. Поблагодарить тебя хочу. – За что? – За то, что ты по-человечески меня осадил. По сути-то правильно. Меня иногда заносит… Только я не люблю, когда меня по злобе оскорбляют, унижают при всех. Тогда я и в морду могу дать. А ты вот по-хорошему, по-доброму. Я ведь тоже – человек. – Так надо этот образ человеческий, что дал нам Творец, хранить, соблюдать. Не терять его никогда. – Не получается, – вздохнул нетрезвый. – Знаешь, сколько у меня всего!.. Начальник – зверь. Да ещё обманывает, не доплачивает. Работа – тяжёлая. Жена – склочная. Дети… Один – «спартаковец», фанат. Другой с утра до ночи рок свой запузыривает, все мозги продолжил. Ну, я и не выдерживаю. Иногда срываюсь. На ком попало отыгрываюсь. – Что же ты так, упустил всех. Жену и детей. Теперь сам маешься. – А когда ими заниматься было? Завод закрыли, разграбили начальники-коммуняки. Пришлось носиться, в трёх-четырёх местах на хлеб для семьи добывать. Еле ноги приносил. А с утра опять… – Надо время находить. Поменьше «носиться». Хлеб пусть без масла будет, а часок для семьи надо высвобождать. Тогда не «уплыли» бы детки в бесовские сетки. – Что теперь сделаешь? – Можно. Всегда есть возможность. Изобретай, придумывай подходы к ним. Хорошие фильмы, книги им подбрасывай. Летом хоть на недельку в поездку с ними съездите. По святыням хорошо бы… Ещё лучше на реставрацию северных, разрушенных церквей, в хорошей компании их сверстников… Надо возвращать им и себе утерянный Божий образ. Не имеем мы права терять эту высшую драгоценность! Апостол Павел нас поучал в этом… Мужчина достал из сумки книгу и прочитал: «Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога и вы – не свои. Ибо вы куплены дорогою ценою. Посему прославляйте Бога и в телах ваших и в душах ваших, которые суть – Божии» (1 Кор. 6, 19-20). – Да-да, интересно сказано, – заинтересовался и разом окончательно протрезвел недавний буян. Пообещал. – Будем стараться. Спасибо. – Бог да поможет вам… Источник: Священник Виктор Кузнецов - Нельзя отчаиваться - 2017

16 просмотров • 3 недели назад

Слова назидания

алкоголь вразумление доброе слово

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

23:21

Мир, где оживают мечты

Сколько себя помню, всё о чём-нибудь мечтал. Причём, началось это ещё в далёком-далёком детстве. Ложился на кровать, устраивался поудобнее. Даже просил, чтобы ко мне в комнату никто не входил. А иначе трудно было сосредоточиться, и представить себя пожарником, но не таким, который только и делает, что спит на рабочем месте. Я из огня не выходил принципиально. Порой подмывало подняться в воздух на сверхзвуковом самолёте, или даже космическом корабле. И неизменно, во всех сценариях мечта приводила меня к немыслимым подвигам и заслуженному званию Героя Советского Союза. Умереть я не боялся пока однажды не увидел как плачет мама, узнав по радио о гибели космонавта Комарова. А когда погиб Юра Гагарин мы плакали с ней вместе. Время шло, и мечты тоже не стояли на месте, только стали они приземлённее, что ли. Став студентом мечтал когда-нибудь начать писать курсовик или сдать сессию на повышенную стипендию. В армии полтора года каждый вечер мечтал о том, как буду возвращаться домой. И ещё, представлял как увижу её, хотя знал, что она уже замужем. Став священником продолжил мечтать о крышах и куполах, но самой навязчивой мечтой почему-то было построить крестилку. У меня не получилось стать героем-пожарником, и на самолётах летаю в лучшем случае всего раз в год, зато мечты о крышах и куполах, слава Богу, воплощаются в жизнь. Мечты это те же мысли, только не высказанные вслух, а поскольку мысль материальна, то её слышат и те, от кого во многом зависит помочь их воплощению, или воспрепятствовать. И ангелы в курсе того, что мы думаем, и о чём мечтаем. Они вообще, в курсе всех наших дел. Знакомый батюшка рассказывал как однажды, ещё до рукоположения в сан, решил навестить своего друга, пожилого уже священника, назовём его отцом Владимиром. Жил батюшка вдовцом много служил и молился. Знакомый мой навестил его воскресным утром как раз служили литургию. Народ уже стал подходить к причастию, когда мой приятель услышал: — Вовка, ну, чего тебе от меня надо? Может, договоримся? Он оглянулся, рядом, в нескольких шагах, стояла женщина лет сорока, а мужчина, потом оказалось муж, крепко держал её под руку. Женщина смотрела в сторону священника широко открытыми, но пустыми глазами и громко на весь храм обращалась к нему: — Что, не хочешь договариваться? Отец Владимир вздохнул и сделал вид, что это его не касается. — Молчишь, святоша? Мы грешные, ладно, а сам-то что из себя представляешь? Ну ка, расскажи народу. Молчишь, хорошо, тогда я скажу. И она начала подробно рассказывать обо всём, что делал священник в течение прошедшей недели, и не только о делах, но даже и о мыслях. — Володь, а хочешь, деньгами помогу, ты крестилку хотел строить, соглашайся. И на воскресную школу подкину, ты меня только не причащай, не мучай меня-я-я-я! В то время, когда бесноватая перечисляла греховные помыслы священника кто-то из прихожан засмеялся. В тот же миг она вперила взгляд в смеющегося и закричала: — Ты-то что хохочешь! — и полился обличительный поток, от которого не в меру смешливый мужчина пробкой вылетел из храма. Причастилась она, правда, спокойно, но самостоятельно идти уже не могла. Тогда муж попросил моего знакомого помочь проводить больную из храма. — Она шла, тяжело опираясь на мою руку. За время пути к выходу бес просветил окружающих о таких фактах из моей биографии, что уши у меня запылали, словно маки. Покинув храм, бесноватая пришла в себя, её глаза вновь приняли обычную величину и цвет, но она уже ничего не помнила. Отец Владимир рассказал, что несчастную женщину муж вот уже десять лет приводит к ним в храм. И каждое её причастие превращается в обличение самого священника. Поначалу ему было тяжело и очень стыдно перед своими прихожанами. Хотелось всеми способами избавиться от болящей, но потом понял, что её присутствие для него милость Божия. Бес, пытаясь навредить священнику, сам того не желая, понудил батюшку жить чисто и много молиться. И снова возвращаюсь к своим мечтам. Мне всегда хотелось иметь отдельное помещение специально для совершения таинства крещения. В самом храме это делать не всегда удобно. Может, какой человек, имея свободную минутку, хочет зайти в храм, постоять в тишине, помолиться, а вместо тишины вынужден слушать дружный ор крещаемых младенчиков. Да и удобно, в малом помещении подтопить можно, и чистоту особую соблюсти, водичку в ней на Богоявление освятить, короче одни плюсы от такой часовенки. Поделился своими мыслями с одной знакомой, она работает в строительной организации. — Посоветуй к кому обратиться, хотим разработать проект крещальной часовни. Та переговорила с одним, с другим, и постепенно наше желание иметь часовню дошла до Петра Петровича, руководителя небольшой строительной фирмы. Когда он приехал, сам такой видный двухметровый гигант, я сперва было подумал, что строители хотят заключить с нами договор на строительство, но ошибся. Оказывается, они сами решили построить и подарить нам часовню. Так мечта воплотилась в реальность. С тех пор Пётр Петрович стал нашим другом, но продолжал оставаться человеком мира. Правда с тех пор он бывал на церковных службах и научился брать благословение перед сложными деловыми переговорами. Мы служили молебны, и я заметил, что стоит ему помолиться, проблемы у него на работе решаются как-то сами собой, без особого напряжения. А однажды, когда на стройке дела, ну, никак не шли, смежники поставили бракованное оборудование, мы прямо на объекте в чистом поле отслужили молебен, и всё стало на свои места. В жизни я встречал только двух человек, один из них Пётр Петрович, которых Господь ведёт, словно за ручку, вразумляя за прегрешения и награждая за добрые дела. Однажды, это уже после нашей часовни, едет он на своём джипе в сторону Москвы. Едет не спеша, по правой полосе. Дорога четырёхполоска, его две полосы совершенно свободны, кроме него никого нет. Ему навстречу по своим полосам движутся две большегрузные машины. Одна — по левой стороне, на корпус обгоняя ту, что идёт по крайней правой. Неожиданно он замечает, что справа от него по обочине мчится зелёная девятка. Пётр Петрович замедляя ход, пытается пропустить её вперёд, но та почему — то начинает выдавливать его джип навстречу первому «камазу». Потом он рассказывал: — Я не мог понять, что происходит, зачем эта девятка упорно выводит меня на лобовое столкновение с большегрузом. Не знаю, чем бы всё это кончилось, если бы не увидел широко открытые от ужаса глаза водителя грузовика и сам бы не захотел остаться в живых. Помню только, что закричал: «Помоги, Господи!», и неосознанно, словно на автопилоте, совершив манёвр, выскочил на обочину со своей стороны дороги. После того, как мне удалось уйти, девятка сама оказалась на встречной полосе, и миновав первый «камаз», влетела под второй, идущий справа. Водитель второго грузовика, ничего не ожидая, вёл свою машину, пока непонятно откуда взявшаяся легковушка не въехала ему под кабину и не взорвалась. Бедный человек, с ним случился нервный припадок. Он бегал по месту аварии, и всё время повторял: — Ничего не понимаю, ничего не понимаю. Каково же было наше удивление, когда год спустя на этом же месте, только следуя в противоположном направлении, уже навстречу Петру Петровичу, выносит такой же тяжёлый джип. Видя опасность, наш друг жмёт на педаль газа и почти успевает уйти. Основной удар пришёлся на следующий за ним автомобиль. Водители двух столкнувшихся машин погибли. В этот самый момент секретарша Петра Петровича, рабочее место которой, располагается непосредственно возле кабинета шефа, почувствовала запах. Отвратительный смрад явно шёл из директорского кабинета. Женщина зашла внутрь и ужаснулась, в кабинете пахло, словно от забытого куска мяса в отключенном холодильнике. Тогда она взяла освежитель воздуха и прошла с ним по всей комнате. Два сильных резких запаха, витая в воздухе, стали распространяться и по другим кабинетам. Благо, у одной верующей сотрудницы оказалась в столе немного святой воды. Она, сообразив, что запах тления не может проявиться без причины, окропила помещение и тот пропал. После этого случая Пётр Петрович круто изменил образ жизни, стал исповедоваться и регулярно причащаться. Кстати, о запахах. Мама одной из наших верующих уходила из жизни. Человек пожилой, той ещё, старой закваски. В своё время много потрудилась на общественной работе в профсоюзе, как могла, старалась помогать людям. Но в церковь никогда не ходила, ограничивалась только освящением куличей. В последний год жизни, живя в доме у дочери, стала немного поворачиваться к Богу. Вышила для храма две красивые салфетки. А во время Великого поста даже соборовалась, причащаться, правда, побрезговала. Причащал я её дома, когда она уже не вставала. Исповедалась бабушка как могла. Хотя я ещё не встречал человека, который бы ранее не ходя в храм, на смертном одре покаялся бы по-настоящему. Старый человек постепенно угасал, а о ней по просьбе дочери молилось немало людей. Однажды она мне звонит: — Батюшка, где вы, мне нужно с вами обязательно увидеться. Договорились о встрече, и та рассказывает: — Иду по дому и вдруг чувствую в коридоре отвратительный запах тухлятины. Сначала растерялась, думаю, из-за чего он мог появиться? Зашла в комнату к маме, и поняла, что запах идёт именно от неё. Только живой человек так пахнуть не может. Подхожу к ней, она лежит и смотрит на меня широко открытыми глазами, и в них страх, мне и самой стало не по себе. Я тогда перекрестилась и стала читать Иисусову молитву. Меня никто этому не учил, само собой в голову пришло. Только запах исчез немедленно, как и появился. Потом, уже на второй день после смерти бабушки, она вела машину и: — Кожей почувствовала, сзади меня сидит что-то большое и страшное. Оно молча требует, что бы я повернулась и посмотрела на него, а я не могу. Трасса переполнена, обернись я назад и авария неминуема. Так и продолжаю ехать, и слушать, как это нечто сидит и дышит мне на ухо. Наконец мой левый поворот, съезжаю на обочину и оборачиваюсь. Сзади, естественно, никого, но вне сомнения, оно совсем недавно было. Слушаю её и думаю, вишь как забеспокоились, наверняка были уверены, что бабушка принадлежит им без остатка, а тут на тебе — молитва, причастие. Вот и засуетились, запугивать начинают, отсюда запахи и страхования. Автомобиль, как средство повышенной опасности, неизменно привлекает внимание аггелов. Поэтому мы их и освящаем. Порой случаются просто анекдотичные истории. Просит меня знакомый владелец большого туристического автобуса освятить ему лобовое стекло. — Ты понимаешь, это стекло для нас настоящая проблема. Оно такое большое, что если у кого камень из-под колеса полетит, то уж точно не промахнётся. И он показал, куда в последний раз попал камень, и где потом пошла трещина. — На днях специально в Питер ездил стекло менять. Оно само сорок две тысячи стоит, да за работу семь, вот и считай. Посочувствовав приятелю, я освятил предмет его беспокойства отдельно от всего остального автобуса, даже что-то пошутил по этому поводу, но святой водичкой полил на совесть. За что на следующий день и поплатился. Не пойми откуда взявшийся камушек ударил в лобовое стекло моего «москвича» и оставил на нём трещину в точности напоминающую ту, о которой рассказывал вчерашний водитель автобуса. Сейчас только безнадёжно ленивый не кивнёт в адрес священника, чтобы не сказать: — Видали, на каких машинах попы ездят? Но никто не поинтересуется, отчего у меня так много страховых случаев. И сколько мы похоронили батюшек, что передвигались на отечественных «жигулях». Приезжает к нам молодая женщина из столицы, понятно, что от хорошей жизни в нашу тмутаракань не ездят. Потеряв дорогого человека, она сперва впала в отчаяние, а потом провалилась в депрессию. В таком состоянии люди способны на всё, даже не давая себе в этом отчёта. Я не помню, о чём мы тогда говорили, но когда я отвозил её на вокзал, то понимал, ей придётся ещё много страдать, но глупостей она уже не натворит. На светофоре возле церкви, завершая манёвр, делаю левый поворот. Передо мной едет другой автомобиль, внезапно он останавливается, чтобы пропустить пешехода. Соблюдая дистанцию, остановился и я, и немедленно почувствовал удар сзади. В меня въехали аккурат напротив входа в церковь. Выхожу из машины, и с грустью смотрю на помятый бампер, рядом на асфальте валяются остатки разбитого фонаря. Кто бывал в такой ситуации, тот меня поймёт. Машина хоть и железная, но привыкаешь к ней и начинаешь относиться точно к живой. Из белого «форда» выходит мой обидчик: — Меня зовут Саркис, извини, не хотел. Слушай, дорогой, давай не будем вызывать ГАИ, а? Зачем нам серьёзным людям, вмешивать кого-то в наши дела. Здесь рядом армянская ремонтная мастерская все расходы беру на себя. Слушаю его и вспоминаю. Когда-то, очень давно читал у Нилуса историю жизни игумена Феодосия. Мало что помню оттуда, за исключением такого эпизода. Маленький мальчик решает посмеяться над бесом. С этой целью он смастерил подобие виселицы, готовясь, якобы, совершить самоубийство. Встал на возвышение, накинул петлю на шею, а потом, скинув её, со смехом закричал: — Не дождёшься, рогатый! Я тебя обманул! Мальчик хохочет, он доволен, что провёл врага, и вдруг, внезапно промелькнувшая молния, бьёт в один из домов деревни и убивает женщину. Вместо одной души забрали другую. У меня в машине сидел человек, на душу которого уже «положили глаз», но душа уходила из лап, и тогда вместо одной решили попытать «счастья» на другой. Я понимал, что, скорее всего, Саркис меня обманет, но это был его шанс, и он должен был его использовать. — Согласен, только имей в виду, я священник, и мы с тобою стоим возле храма, сдержи слово, иначе тебе будет плохо. Мои слова звучали как угроза, но что я ещё мог ему сказать? В ответ он перекрестился слева направо: «клянусь, Бог мне свидетель». После таких слов судьба моего «обидчика» оказалась полностью в его же собственных руках. Мы немедленно проехали в мастерскую, где молодой парень, тоже армянин, осмотрев повреждения моего автомобиля, что-то говорил Саркису на армянском языке. Тот стоял и кивал головой в знак согласия. Потом Георгий, так звали ремонтника, договорился уже со мной о дне, когда мне нужно будет приехать, и мы расстались. — А фонарь ты купи на свои деньги, Георгий его тоже поставит, а я по счёту оплачу твои расходы, — добавил Саркис. Он уже готов было отъехать, но потом вдруг вышел из машины, вернулся и пожал мне руку: — Надо же, ты мне поверил на слово, спасибо тебе. У меня на душе просветлело, и появилась надежда, что эта история будет иметь благополучный конец. В назначенный день молодой человек отремонтировал мою машину, поставил новый фонарь и позвонил Саркису. Они снова говорили по-армянски, но я понял, что Георгий, периодически бросая на меня виноватые взгляды, о чём-то просит собеседника, а тот с ним не соглашается и кладёт трубку. Потом парень трёт переносицу и объясняет: — Ладно, мои дела с Саркисом тебя не касаются, а за фонарь он тебе денег не отдаст. — Почему? Он беден? Георгий пожимает плечами: — В том-то и дело, что нет. У человека своё кафе, большой магазин, несколько строительных бригад. Не понимаю, зачем тогда клясться? Внутри у меня похолодело, значит, «обмен» всё-таки состоялся. Прошёл год, мне звонит Георгий, тот самый ремонтник, и просит окрестить его сына. Но, как оказалось, предварительно нужно было крестить ещё и будущего крёстного отца, такого же рабочего человека. Тот приехал на предварительную беседу, мы говорили с ним долго и эмоционально, только не знаю что он из неё вынес, парень совсем недавно приехал из Армении, и ещё не очень хорошо понимает по-русски. Я крестил его полным погружением. Мне понравилось, что молодой человек, как смог, постарался подготовиться к такому событию. Он одел самую лучшую одежду, надраил ботинки и смыл с рук глубоко въевшуюся грязь от машинного масла и смазки. Было видно, что человек волнуется, и от этого я всё больше проникался к нему симпатией. Во время крещения непонятные слова церковно-славянского языка я переводил на русский, стараясь даже жестами объяснить их смысл. Он снова кивал головой и мужественно лез в холодную воду. Вечером мне звонит староста: — Батюшка, я не пойму, что в этот раз вода в купели была грязной? — Нет, как обычно, прозрачной и холодной. — Почему же тогда всё дно бассейна покрылось липкой грязью, чуть ли не в пол сантиметра толщиной? Пришлось вылить шесть вёдер воды, чтобы смыть всю эту гадость. Шесть вёдер чтобы смыть нечистоту с полутора метров квадратных, никогда ещё такого не было. А может вода отдала то, что обычно уходит вместе с ней после крещения человека? Мы никогда этого не видим, а здесь Господь взял и показал, для чего на самом деле нужна крестильная часовня. После того, как через неделю мы окрестили маленького сынишку Георгия, тот спросил: — Ты помнишь Саркиса? — Конечно, но ничего о нём не знаю. — Так вот, за этот год он потерял всё, и кафе, и магазин, и строительные бригады. Сейчас таксует на той машине, что в тебя въехал. И всё из-за того, что польстился на какую-то мелочь. Я уже думал, как бы ему объяснить что происходит с нашим общим знакомым, но Георгий опередил меня: — Потому, что в мире есть что-то важнее денег. И это что-то — Бог. Я удивился: — Георгий, ты действительно так думаешь? — Если бы так не думал, то не пришёл бы к тебе, и друга бы не привёл. Спасибо Саркису, это он меня научил. На днях ложусь спать, устроился поудобнее, и перед тем как заснуть привычно подумал: — Вот бы…, — а мечтать-то и не о чем. Вспоминаю, о чём мечтал раньше. Всё или исполнилось, или уже перестало быть насущным. Говорят, если перестаёшь мечтать, значит, ты уже безнадёжный старик. Нет, нет, мне ещё рано записываться в старики, и я обязательно помечтаю, чтобы снова пришли мечты. Источник: https://azbyka.ru/fiction/vozljubi-blizhnego-svoego-svjashhennik-aleksandr-djachenko/37/

15 просмотров • 3 недели назад

За пределами логики

бабушка истории из жизни нечистая сила

14:32

В ожидании обоза

Три дня отец Николай ждал на постоялом дворе у городской заставы, пока подойдёт обоз с лесом, — три дня, показавшиеся ему длиннее трёх месяцев, три дня хождения от окна к окну, от вопроса к вопросу, обращённого то к хозяину постоялого двора, то к случайным проезжим, не встречали ли те на дороге подводы с дубовым тёсом. Дорога от его прихода до уездного города тянулась через два больших села и один сосновый бор, и в иное время это расстояние не показалось бы ему ни долгим, ни утомительным, — но сейчас, в ожидании того, ради чего он приехал, каждый час тянулся тяжело, как тянется телега, увязшая в осенней распутице. Село его, небольшое, в тридцать с небольшим дворов, стояло на отшибе, вдали от больших дорог, и храм в нём был ветхий, деревянный, срубленный ещё дедами нынешних прихожан, — а вот иконостас в этом храме уже давно требовал полной перестройки: старые доски рассохлись, потрескались, кое-где источились жучком, и всякий, кто входил в церковь на праздничную службу, невольно замечал эту ветхость, стыдную для дома Божия. Три года отец Николай собирал по копейке, по полтине с каждого прихожанина, три года откладывал и свои скудные средства, три года договаривался с плотниками и резчиками — и вот, наконец, настал день, когда собранных денег хватило на заказ доброго дубового леса для нового иконостаса, привезти который должен был знакомый торговец из уездного города, обещавший подобрать самый лучший, самый сухой и крепкий тёс. Отец Николай был человеком горячим по природе своей, легко воспламеняющимся сердцем, — и сам знал за собою эту немощь, и сам с нею боролся, но борьба эта давалась ему нелегко, ибо унаследовал он её, как видно, от отца своего, тоже некогда служившего сельским священником и отличавшегося тою же пылкостью, тем же нетерпением духа, что не однажды смущало паству и заставляло скорбеть о нём его собственных духовников. На проповедях отец Николай говорил прихожанам о кротости и долготерпении с истинным красноречием, приводя примеры из житий святых мужей, — но стоило самому ему столкнуться с несправедливостью, с обманом, с досадной помехой на пути к доброму делу, как вся эта проповеданная им кротость отступала в единый миг, точно тень, отогнанная внезапным светом, и на смену ей приходило то самое пылкое, унаследованное нетерпение, укротить которое он пытался всю свою сознательную жизнь. Наконец, на четвёртый день, обоз прибыл, и отец Николай, едва завидев знакомые телеги, въезжающие в торговые ряды, поспешил туда, чувствуя, как сердце его наполняется давно копившейся радостью: наконец-то, наконец-то будет чем обновить храм к весеннему празднику, наконец-то прихожане перестанут стыдливо отводить глаза от рассохшихся досок старого иконостаса. Торговые ряды в тот час были полны народа — гомонили продавцы, зазывая покупателей, скрипели телеги, мычал скот в дальнем конце площади, и во всём этом многолюдном, шумном торжище отец Николай, невысокий, худощавый, в потёртой рясе, пробирался к знакомому возу, ведомый одним лишь нетерпеливым желанием увидеть, наконец, свой долгожданный лес. Но то, что он увидел, откинув рогожу, укрывавшую доски, заставило его замереть на месте, а после — вспыхнуть таким гневом, какого он не испытывал уже давно. Дубовый тёс, обещанный ему сухим и крепким, оказался наполовину подменён — под верхним слоем добрых, ровных досок скрывались доски гнилые, трухлявые, изъеденные сыростью, годные разве что на растопку печи, но никак не на резное убранство храма. Не в силах сдержать себя, отец Николай схватил ближайшую из этих гнилых досок и, потрясая ею над головой, закричал так, что голос его разнёсся над всей торговой площадью, заставив обернуться десятки любопытных глаз: — Обман! Меня обманули! Три года копил приход на этот лес, три года ждали, а мне подсунули гнильё вместо доброго дерева! Кто это сделал?! Кто посмел так надругаться над храмом Божиим?! Хозяин обоза, немолодой уже торговец, знавший отца Николая не первый год и не раз честно с ним торговавшийся, побледнел, растерянно оправдываясь, что он сам ничего не знает, что доски отбирал и укладывал его помощник, — и, обернувшись, кликнул того самого помощника, мальчишку лет пятнадцати, худого, испуганного, с растрёпанными светлыми волосами, торопливо подбежавшего на зов хозяина. И вот на этого-то мальчишку, не разбираясь, точно ли его вина в подмене или же вина чужая, дорожная, случившаяся где-нибудь на постоялом дворе, где обоз стоял без присмотра, — на него-то и обрушился весь гнев отца Николая, не рассудивший, не сдержавшийся, не пожелавший в тот миг ни минуты промедления, чтобы разобраться в истинной причине случившегося. — Это ты укладывал доски?! Ты подменил добрый лес на гниль?! — кричал он, тыча в мальчишку трухлявой доской, и голос его, обычно звучавший с амвона мягко и наставительно, теперь гремел над рыночной площадью так, что торговцы из соседних рядов начали останавливаться, глядя на разгорающийся скандал с тем особым, жадным любопытством, каким смотрит толпа на всякое чужое несчастье. — Отвечай! Или совесть потерял вовсе, коли у Бога воруешь! Мальчишка, побледнев, начал было лепетать что-то про дорогу, про постоялый двор, про то, что доски он укладывал с вечера, а наутро телеги уже стояли по-иному, — но отец Николай, ослеплённый первым порывом обиды и гнева, не желал слушать никаких объяснений, продолжая обличать паренька перед всей собравшейся толпой, и толпа эта, падкая на зрелища, начала уже посмеиваться, отпуская колкости в адрес незадачливого торгового помощника. Хозяин обоза, не заступаясь за мальчишку — не желая, видно, ссориться с уважаемым в округе священником, — лишь хмурился всё сильнее, и по этому его хмурому, наливающемуся тяжёлым, недобрым молчанием лицу отец Николай, будь он в ту минуту спокойнее, мог бы прочесть, какая участь ждёт мальчишку по возвращении домой. Не сразу, не вдруг, но постепенно, когда первый пыл его гнева начал иссякать, отец Николай развернулся и, не взяв ни единой доски из привезённого обоза, ушёл прочь с рыночной площади, оставив за спиной шум, смешки зевак и опустошённого, дрожащего от пережитого позора мальчишку. Три недели спустя, направляясь по своим делам через тот же уездный город, отец Николай случайно узнал от знакомого дьячка, что мальчишка тот, помощник торговца, вскоре после памятного случая на торгу был жестоко бит собственным отцом, обвинившим его в воровстве и позоре перед всем городом, — бит так, что неделю не мог подняться с постели, — и что после этого случая мальчишка сбежал из отцовского дома, найдя себе временный приют у дальней родни, отказавшись возвращаться к торговому делу, которому его обучал отец. Узнав это, отец Николай почувствовал, как земля будто качнулась под его ногами, — ибо только теперь, спустя три недели, он вспомнил и оправдания мальчишки про дорогу и про постоялый двор, и хмурое, недоброе молчание хозяина обоза, и то, с какой поспешностью сам он, не разобравшись, обрушил на невинную, в сущности, голову весь свой гнев, копившийся тремя годами ожидания и несбывшихся надежд. Он вспомнил тогда, как часто проповедовал прихожанам о том, что гнев, не сдержанный в самом начале, опаляет не только того, на кого изливается, но и самого гневающегося, — и вспомнил, устыдившись, слова, слышанные им ещё в семинарии от одного строгого, немногословного наставника, читавшего им однажды поучения аввы Дорофея о раздражительности: что душа, попускающая себе смущаться и негодовать, уподобляется человеку, подкладывающему дрова в костёр, — чем дольше он медлит погасить первую искру, тем жарче и неудержимее разгорается пламя, обращаясь под конец в тлеющие, долго не остывающие уголья злопамятства. Тогда, в семинарские годы, слова эти казались ему отвлечённым, хотя и красивым назиданием; теперь же, узнав о судьбе избитого, изгнанного из дома мальчишки, он понял их совсем иначе — как приговор собственной несдержанности, обернувшейся чужой, ни в чём не повинной болью. Не сразу, не вдруг, но с твёрдой решимостью отец Николай отправился искать того мальчишку, обошёл дальнюю родню, о которой рассказывал дьячок, и нашёл его, наконец, в маленькой полутёмной каморке при мастерской одного бондаря, где паренёк тот работал теперь подмастерьем, сторонясь людей и избегая всякого разговора о случившемся на рыночной площади. Отец Николай, увидев его — худого, замкнутого, с давним ещё, не до конца сошедшим синяком под глазом, — не стал в этот раз повышать голос, не стал требовать объяснений, но, сняв шапку и низко поклонившись мальчишке, сказал ему тихо, с тем самым смирением, которого не сумел найти в себе три недели назад на торговой площади: — Прости меня, отрок. Я обидел тебя незаслуженно, не разобравшись в правде, обрушил на тебя гнев, копившийся во мне вовсе не по твоей вине. По моей несдержанности пострадал ты от родного отца, и в том — грех мой тяжкий, за который прошу у тебя прощения. Мальчишка, не ожидавший такого от священника, накричавшего на него при всей рыночной толпе, долго молчал, не веря услышанному, а после, неожиданно для самого себя, заплакал — не от прежней обиды, но от того особого облегчения, что приходит к человеку, чья боль наконец услышана и признана. И в этих слезах, пролитых в тесной каморке бондарной мастерской, было куда больше исцеления, нежели во всяком гневном обличении, ибо кроткое слово, сказанное с искренним раскаянием, воистину способно погасить пламя обиды скорее, нежели самая яростная буря негодования. С той поры отец Николай, чувствуя в себе прежнюю вспыльчивость, всякий раз, едва ощутив первый её жар, поднимающийся к горлу, вспоминал избитого мальчишку и его слёзы в тесной каморке, и это воспоминание служило ему надёжной уздой, останавливающей готовое сорваться с языка резкое, необдуманное слово. Он выхлопотал для паренька место при церковной мастерской своего же прихода, взяв его под свою опеку, и научился за долгие месяцы этого попечения тому, чему не сумели научить его многие годы семинарских наставлений: что кротость, явленная вовремя, спасает не только того, к кому она обращена, но и самого гневающегося, избавляя его душу от того тяжкого потрясения, какое неизменно следует за всякой невоздержанной, необдуманной вспышкой. Новый иконостас в его храме поставили лишь на следующий год — доброе дерево для него отец Николай отбирал уже сам, лично, без спешки и без гнева, приезжая на торг не один раз, но столько, сколько требовалось, чтобы удостовериться в честности каждой доски, — и, глядя впоследствии на этот отстроенный, наконец, иконостас, он думал уже не столько о трёх годах терпеливого ожидания, сколько о той иной, куда более трудной перемене, что совершилась за это время в его собственном сердце, научившемся, наконец, гасить пламя кротким словом прежде, чем оно успеет опалить кого-либо, кроме самого гневающегося. ________________________________________ Изречение: «Как вылитая вода погашает сильно горящее пламя, так и слово, сказанное с кротостью, утишает гнев, воспламенённый сильнее огня в печи, вследствие чего происходит двоякая для нас польза: этим и сами мы обнаруживаем в себе кротость, и, успокоив раздражительный дух брата, спасаем от потрясения его рассудок.» — Иоанн Златоуст

15 просмотров • 3 недели назад

Победа над собой

истории из жизни покаяние (изменение) сострадание

10:55

Миссионер

Миссионер Случилась с Олегом странная, непредвиденная и очень опасная ситуация. На большой, заполненной людьми площади, на рынке. Его, вероятно перепутав с кем-то, схватил за грудки здоровенный мужик и приставив к животу нож, потребовал большущих денег. Откуда?! Почему? За что?!.. Ошарашено и беспомощно зыркнув по сторонам, конечно же полицейских нет! Кричать, звать – значит быть проткнутым ножом. Схваченный стал жалко, задушено поискивать: – Вы ошиблись? Я вас не знаю… – Что-о!.. – прогудел угрожающе бандит и сильнее ткнул его лезвием ножа. Так, что засочилась кровь. В это время, неожиданно объявился спаситель. Не менее крупный и грозный, чем угрожающий Олегу. Он придержал руку бандита и по-свойски, спокойно сказал первому: – Подожди, крутой. Сейчас он тебе отдаст. Рука у горла Олега ослабла. Он примирительно затребовал: – Пусть отдаёт. Олега взял и отдёрнул к себе тот, второй, спасающий. Сунул ему в руки несколько пухлых пачек красных, пятитысячных банкнот. – Вот! Отдавай ему, – предложил он и указал на налётчика. Машинально взял в руки пачки денег Олег. А тот, второй, старательно прижал их к его рукам. Сразу смекнув, что эти двое – одна команда и выполняют они какую-то общую задачу. Понял, что это для того, чтобы на деньгах остались отпечатки его пальцев. Деньги краденные! Вырваться не дадут. Рядом глубокая яма, внизу сильный, стремительный поток воды. Олег резко оттолкнул протянутые ему деньги туда, вниз. «Спаситель» ошалел. Подельник его тут же, смекнув, что «дело запахло керосином», быстро исчез в толпе. Оставшийся приходя в себя, угрожающе прошипел: – Ты, что наделал?!.. Да я тебя!!.. Олег помчался в страхе от него. Но куда ему!.. Матёрый бандит в два прыжка нагнал его и схватил за ворот куртки. Олег побледнел. Всё! Пропал!!.. Бандит-мошенник почему-то, вероятно для большего, садистского удовольствия, стал успокаивать беглеца: – Не трясись! Бесполезно… Не пытаясь вырваться, или умолять злодея о снисхождении, Олег истово начал крестить себя и просить Бога о помощи. Бандит в недоумении, смотря на горячее устремление и молитвы пойманного им, не знал, как с ним поступить, спрашивает: – Ты что, в Бога веришь? – Да! – на секунду только отвлекшись от молитв, вероятно определив для себя, что это последние минуты его жизни, Олег снова возвратился к пламенному молению. Немного отстранив от себя схваченного, бандит будто впервые, с ещё большим удивлением стал рассматривать его. Потом не веря глазам своим, с удивлением снова спросил: – Так вот веришь в Него?.. – Да! – снова, почти не оборачиваясь к спрашивающему, быстро и резко ответил задержанный, не прекращая молитв своих. Ещё недоуменно посмотрев на него, вспомнив про давно мучивший его вопрос, бандит решил продолжить допрос: – Тогда скажи мне. После смерти есть жизнь? – Есть, – сбитый с толку, но уверенно ответил Олег. – Правду говоришь? – Да. – Докажи! – Как? – остановился в молитве, насторожился задержанный. Бандит огляделся на окружающих торговцев, потребовал у них: – Утюг! Дайте мне утюг. Пошёл среди перепуганных торговцев ропот: – Утюг есть у кого? Ему вот… Зачем?.. – Ну, плутовые! Быстро утюг мне, а то я вам!.. – подстегнул торговца бандит. Утюг нашли. – Включите! С удивлением, но включили. – Вот, работает, – обиделся за качество своего товара, недовольно проворчал продавец-армянин. Бандит переспрашивает его: – Горячий? Чуть не плача от такого недоверия, обжегши даже пальцы, армянин кричит ему, подтверждает: – Конечно – горячий! Сам попробуй, если не веришь!.. Требующий взял утюг, проверил всё же его своим смоченным пальцем. Шипит. Спросил снова, у Олега: – Значит есть, говоришь, жизнь и потом? После того… как человек умрёт?.. – Да, есть, – испуганно, но подтверждает Олег. – Клянёшься в этом? – Так это – известная истина. – А ну, прикоснись рукой к утюгу, – требует властно мучитель. Со страхом, Олег осторожно прикоснулся к утюгу и отдёрнул руку от боли. Жестокий допросчик неумолимо требует: – А языком?.. – Да вы что?! Я же инвалидом стану! – вскрикнул в ужасе Олег. – Иначе, мёртвым здесь будешь… – тихо, неумолимо требует инквизитор. Посыпались шуточки, отдельные выкрики окружающих. После чего наступила выжидательная тишина злорадно жаждущих острого зрелища, многочисленных торговцев и рыночных зевак. Олег представил, как они все будут упиваться весельем, когда он совершит то, чего они ожидают. На радость кому он должен страдать? Бандиту?! Торгашам?!.. На потеху им, он станет инвалидом, немым, с искорёженным лицом на всю жизнь… Представил, какая боль пронзит его… Нет! Ни за что!!.. Не доставит он им такой радости. Пусть бандюга прикончит его здесь. Всё равно, жизнь безсловесного человека, с изуродованным лицом – постылая, горькая, не полноценная… Пока он размышлял, окружающие от нетерпения загомонили. – Ну! Давай!!.. – ткнул его бандит в бок острым концом ножа. Все снова выжидающе замерли в предвкушении интересного зрелища. Посмотрев в глаза бандита, не знающие жалости, Олег захотел отпрянуть и отказаться, как почувствовал, что ещё Кто-то присутствует здесь, внимательно следит за происходящим и за тем как поступит он, Олег. Вот этого Наблюдателя он испугался намного более, чем бандита… Замер в нерешительности Олег. Его опять стали подзуживать, поторапливать смешками и криками… Он не двигался. Вспомнил церковь, в которую ходил, добрых прихожан. Страшась предать, посрамить веру свою, которую он вот уже семь лет, старательно взращивал в себе, посещая службы, стараясь исполнять всё, что предписано. Чувствуя над собой склонившегося и пристально наблюдающего за его выбором Того, Кого он почитал более всего и всех на свете. Страшась Его, Невидимого, более чем бандита, Олег не двигался… В нём происходил главный выбор!.. Вспомнил он во мгновение и то, как не артачась, сами всходили в горящие печи, на кресты и на орудия смерти мученики Христовы. Ради веры в Распятого за всех Спасителя, отдавали себя в полную власть мучителям… «Будь, что будет…», решился Олег, неотрывно соединив себя с Тем, наблюдающим сверху. Отдав себя в безраздельную волю Его, страшась предать, отречься от веры в Него. Медленно приблизился он к пышущему жаром утюгу. Закрыв глаза, осторожно придвинулся лицом к утюгу, выставив вперёд дрожащий от страха кончик своего языка… Шипение. Он с громким воплем отскакивает в сторону. На лету его ловит и пылко обнимает бандит: – Убедил! Убедил!!.. Молодчага! Целует упирающегося Олега, не сразу выпускает его из своих объятий, тащит за собой: – Пошли! Отметим это дело. Увлекая Олега, на ходу объясняет: – Ты не представляешь, что ты мне сейчас дал. Не представляешь!!.. В восторге делится с ним: – Новую жизнь ты мне дал!.. Вот что!!.. Поверил я в неё. И пойду по ней! Усаживая его в ресторане, продолжает: – Старая – остобрыдла, опостылела. Завяжу с ней! Начну заново. Я уж кончать себя собрался. Ты – спас меня!!.. Подзывая официанта, сделав заказ, говорит Олегу: – Ты настоящий, как это… кто убеждает, учит других вере. – Мишионел… – еле выговорил обожжённым языком, придерживая рукой пораненный рот, прошепелявил Олег. – Вот! Настоящий!!.. – радостно подтвердил бандит. – Я тебе поверил, а через тебя в Бога сейчас поверил. Полностью! Ты убедил меня. Скольких слушал… и в церквях священников, и других, мудрёных всяких – не верил, а тебе вот – поверил. Да, Бог есть! И другая жизнь есть! Ты – на деле доказал, что вера – не просто болтовня о ней! – Да уж, – жалуюсь, заливаясь слезами от боли, прошепелявил опять, через горсточку руки у рта Олег. – Ладно. Не плачь. Это надо было, – стал оглаживать его бандит. – Для наглядности, убедительности. А то молоть-то языком все умеют. Только путано и лукаво, а ты вот, этим языком… молодец! Делом доказал. Настоящий проповедник! – Мишионел! – попытался улыбнуться Олег, но только скривился в горькой гримасе из-под руки прикрывшей израненный рот. Больше никак он не мог выразить благодарность от выраженного ему комплимента. Источник: Священник Виктор Кузнецов - Нельзя отчаиваться - 2017

14 просмотров • 3 недели назад

Человеческий поступок

бандиты внутренняя сила жертвенность испытания не верю

Показано 1-9 из 294 рассказов (страница 1 из 33)