Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Старая треуголка
11:22

Старая треуголка

Ермек приехал в родной аул погостить всего на неделю — краткая передышка между зимней и весенней сессиями, — и вот теперь, стоя посреди двора родительского дома, разбирал старый сундук на веранде, куда мать вечно складывала всё, чему, по её словам, "ещё найдётся применение". Он копался в этом сундуке скорее от скуки, чем по надобности, перебирая пожелтевшие тетради, обрывки старых газет, детские игрушки, давно им забытые, — и вдруг рука его наткнулась на что-то мягкое, свалявшееся, пропахшее сундучной пылью и временем. Это была старая войлочная шапка-треуголка, потёртая, с обломанным краем, — такая, какие носили пастухи в дальних отгонах, вдалеке от посёлка, месяцами не бывая дома. Ермек замер, держа в руках эту нехитрую вещь, и вдруг, с той внезапностью, с какой прошлое иногда настигает человека посреди самого обыденного занятия, вспомнил всё — вспомнил так ясно, будто это было вчера, а не пять лет назад, когда он сам был ещё восьмиклассником, а не студентом столичного университета, гордостью всего аула, как любила повторять мать соседям. В те годы был у них в ауле человек по имени Бекет — пастух, уже немолодой, немного странный на вид, с той особой, замкнутой в себе неторопливостью движений и речи, какая часто отличает людей, проводящих месяцы напролёт в одиночестве степи, наедине со скотом и небом. Бекет плохо говорил — не заикался, но подбирал слова медленно, тяжело, с долгими паузами, отчего многие в ауле, особенно молодёжь, считали его недалёким, чуть ли не блаженным. Именно эту самую треуголку он и носил — Ермек узнал её теперь безошибочно, по характерной заплате на боку, пришитой суровой ниткой. Ермек в те годы учился превосходно, был первым учеником в классе, готовился к олимпиадам, и в сознании подростка, уже начавшего вкушать сладость собственного превосходства над сверстниками, прочно поселилось убеждение, что ум и знание дают человеку право свысока смотреть на тех, кто этим умом обделён. Бекет со своей неторопливой, косноязычной речью, со своими пропахшими дымом и овчиной руками, казался ему воплощением той самой отсталости, из которой сам Ермек твёрдо намеревался вырваться, — и он не упускал случая продемонстрировать это своё превосходство, то передразнивая пастуха за спиной перед смеющимися одноклассниками, то бросая ему в лицо небрежные, обидные словечки, когда тот, по обыкновению, неторопливо и путано пытался о чём-то расспросить его, встретив на улице. Особенно ярко вспомнился теперь Ермеку один случай — тот самый, что, видимо, и дремал всё это время где-то на дне памяти, дожидаясь своего часа, чтобы всплыть при виде старой войлочной шапки. Дело было поздней осенью, когда Ермек с двумя приятелями отправился в степь, за дальний холм, где, по слухам, водились куропатки, — отправился, как водится в этом возрасте, без должного снаряжения и без ведома взрослых, понадеявшись на собственную самоуверенность больше, чем на здравый смысл. Погода в тот день испортилась внезапно, как это часто бывает в казахстанской степи: небо потемнело, поднялся резкий, пронизывающий ветер, а следом повалил густой, слепящий снег — ранний, не по сезону, но оттого не менее опасный. Мальчишки быстро потеряли направление. Холм, ещё недавно служивший ориентиром, скрылся в белой мгле, и то, что казалось прежде недолгой прогулкой, обернулось внезапно самой настоящей бедой: они шли, как им казалось, к аулу, но с каждым часом становилось всё очевиднее, что идут они в противоположную сторону, вглубь безлюдной степи, где до ближайшего жилья было много вёрст, а мороз, спускавшийся вместе с сумерками, начинал уже не пугать, а по-настоящему угрожать. Один из приятелей Ермека, самый младший, начал плакать от страха и холода; сам Ермек, при всей своей прежней самоуверенности, чувствовал, как эта самоуверенность стремительно тает, уступая место липкому, доселе незнакомому ему ужасу. И тогда, в этой белой, воющей мгле, вдруг возникла перед ними тёмная фигура — Бекет, оказавшийся неподалёку со своей отарой и, заметив неладное — то ли услышав крики, то ли просто почуяв беду чутьём человека, всю жизнь проведшего в степи, — пошёл на поиски заблудившихся мальчишек, ориентируясь в этой снежной круговерти с уверенностью, недоступной никому из городских или даже аульных жителей помоложе. Он нашёл их уже в сумерках, обмороженных, обессиленных, потерявших всякую надежду, и, не тратя слов на упрёки, укутал младшего в свой собственный тулуп, а Ермеку с другим приятелем велел держаться за пояс его старой шубы и идти след в след, — и так, шаг за шагом, в темноте, сквозь снег и ветер, вывел всех троих к дальней зимовке, где имелся очаг и куда позже, уже под утро, добрались обеспокоенные родители. Той ночью, отогреваясь у огня, Ермек украдкой взглянул на своего спасителя — на его усталое, невозмутимое лицо, на ту самую войлочную треуголку, облепленную снегом, — и почувствовал вдруг нечто, чему не сразу смог подобрать название: жгучий, почти физически ощутимый стыд. Стыд за все те насмешки, за передразнивания, за небрежные обидные словечки, — за всё то презрение, которое он, мальчишка, возомнивший себя умнее и выше простого пастуха, столько раз выказывал человеку, только что спасшему ему жизнь ценой собственных, немалых усилий, ничего не требуя взамен и даже не упоминая о прежних обидах. Наутро, когда буря стихла и опасность миновала, Ермек, всё ещё дрожа — не столько от холода, сколько от пережитого потрясения, — подошёл к Бекету и, впервые в жизни не находя в себе прежней лёгкости и самоуверенности, тихо, запинаясь, попросил у него прощения — не только за вчерашнее, но за все прежние насмешки, копившиеся годами. Бекет посмотрел на него долгим, спокойным взглядом, помолчал, как всегда, подбирая слова, а затем ответил медленно, но на удивление просто: "Степь всех равняет, сынок. Что умный, что глупый — замёрзнуть могут одинаково. А кто кого спасает — не от ума зависит, а от сердца". И, сказав это, отвернулся к своей отаре, будто ничего особенного не произошло. Эти простые слова засели в душе Ермека куда глубже, чем все прежде усвоенные им премудрости учебников, — и, вспоминая их теперь, спустя годы, держа в руках ту самую потёртую треуголку, он с ясностью осознавал, сколь многое переменилось в нём с того зимнего дня. Именно тогда, в той снежной степи, рухнула впервые прочная стена его самоуверенности — стена, за которой он, сам того не замечая, отгородился от простых, не блещущих учёностью людей, окружавших его с детства, — и на месте этой рухнувшей стены родилось нечто иное: осторожное, выстраданное уважение к тому, что не измеряется дипломами и олимпиадными грамотами. Он бережно отложил треуголку в сторону, решив непременно вернуть её — вернее, показать Бекету, что помнит, что не забыл, — и вышел со двора, направляясь через весь аул к дальней окраине, где, как он знал, старый пастух по-прежнему жил один в своём небольшом доме, доживая свой век среди отары, давно уже, впрочем, поредевшей от старости хозяина. Бекет, теперь совсем поседевший, сидел на низкой скамье у ворот, щурясь на неяркое зимнее солнце, и, увидев подходящего к нему статного молодого человека в городской одежде, не сразу узнал в нём того самого подростка из своей памяти. Узнав же, слегка улыбнулся — той же медленной, спокойной улыбкой, что и много лет назад, — и сказал только: "Вырос, значит. Студентом стал, слыхал". Ермек, стоя перед ним, вдруг снова, как и тогда, в детстве, почувствовал себя маленьким и незначительным — но на этот раз чувство это было не унизительным, а, напротив, освобождающим, будто именно в этом смирении перед простой мудростью старика и заключалась подлинная, невыдуманная взрослость, недоступная никаким университетским отличиям. Они проговорили в тот день долго, до самых сумерек, — и Ермек, вопреки давней своей привычке говорить больше, чем слушать, теперь больше молчал, внимая неторопливым, скупым словам старого пастуха о жизни, о степи, о людях, — и думал о том, сколь верны оказались слова, читанные им однажды в институтской библиотеке, в сборнике древних поучений, где говорилось: "Будь как царь в сердце твоем, сидя на высоком престоле смирения". Тогда, читая эти строки впервые, он не вполне понимал их смысл — казалось, что царственность и смирение исключают друг друга. Но теперь, глядя на спокойное, исполненное подлинного достоинства лицо человека, которого он когда-то презирал за невзрачность и косноязычие, Ермек начинал понимать: истинное превосходство человека измеряется вовсе не тем, сколько он знает, но тем, насколько способен он в нужный час склониться перед чужой правдой — и в этом добровольном, невынужденном смирении обрести куда более прочный, куда более царственный покой, нежели тот, что даёт любая гордыня собственным умом.

18 просмотров • 4 недели назад
Как-то радостно и тепло
дети испытания
Ступеньки
10:39

Ступеньки

К моим молодым соседям Селивановым бабушка привела няню: – Завтра Наташа начнет работать, а правнучка Павлушеньку не с кем оставить, я ведь с ним ездить не могу, слаба стала, – доверительно рассказала она мне на кухне. – А няня хорошая? Бабушка неопределенно усмехнулась: – Мы с ней из одного города, девушками вместе гуляли. Озорница она была, и очень красивая; цену себе знала. Потом, как жизнь ее ни шугала, она все же спеси не потеряла. Было время, что она у моей дочки Володю нянчила, а теперь пущай его сына доглядывает. Да вот она и сама, знакомьтесь. В кухню вошла старая женщина, невысокая, полная, с подслеповатыми глазами. – Здравствуйте! Как вас звать-величать, не знаю, а меня – Нина Петровна. Стол-то наш где? Энтот? А уж и грязной, да и крант-то у вас будто никогда не чистили. А картошка у них где? Нету? Володька! – пронзительно позвала она Селиванова. – Возьми сумку, принеси картошки. Да чай-то у вас есть? Я только индейский пью, возьми две пачки. Наташа, ты иди с Павлушенькой гулять, пущай на ночь нагуляется, лучше спать будет, а я крант начну чистить. На кухне сразу стало тесно и очень шумно: гремели кастрюли, лилась вода, и слышался громкий голос Нины Петровны. – Уже нагулялись? Чтой-то быстро, идите еще. А почему он плачет? Ты же мать, забавь ребенка, а мне некогда, убираться надо. Принес картошку? Выложи в ящик, да не мусорь, вот веник, подмети, и чайник поставь, а то у меня без чаю душа мрет. Да еще сбегал бы ты в гастроном за колбаской. Уважь старуху, я ведь тебя, дурака, нянчила. – Вот это няня! – шепнул мне сосед по квартире, скромно возясь у своего кухонного стола. – Совсем такая, как по радио Райкин рассказывал. Вскоре Нину Петровну знал весь дом. Называть ее стали, вслед за маленьким Павликом, «бабой Ниной». – Смотри, совсем старуху из меня сделали, – недовольно ворчала она. С появлением бабы Нины жизнь в нашей тихой квартире изменилась: из комнаты Сели- вановых все время слышался ее крикливый голос, она или пилила Павлика, или спорила и отчитывала своих добродушных хозяев. Все было не по ней, а по выходным дням она ездила жаловаться на них бабушке. На кухне баба Нина играла первую роль: критиковала уборку, презрительно наблюдала за тем, кто как готовит, авторитетно вмешивалась во все разговоры и всех поучала. Я иногда не выдерживала и сердито говорила: – Баба Нина, мы живем все вместе много лет и друг друга уважаем, а вы – без году неделя, и хотите всеми командовать. – Не учи вас – пропадете, – ворчала она в ответ и обиженно уходила из кухни. – Ну, как вы с бабой Ниной живете? – спрашивала бабушка, приезжая иногда навестить внуков. – Воюете? – Воюем. – Да, она настырная и никого не боится. А о божественном она с вами говорила? – Всего было. – Про то, что ей Христос являлся, рассказывала? – Нет, до этого дело еще не дошло, да я такого вранья и слушать не стану.Л.  С.  Запарина.  «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 89 – Ниночка что хотите придумает. Вот жила во Фрунзе и давай в церкви старухам рас- сказывать, что ей Христос явился и сказал, что через два месяца конец света будет. Потом предсказывать начала, да так ловко, что народ к ней повалил. Она денег много набрала и жила припеваючи, но когда подошел тот срок, что она указывала, как конец света, пришлось ей из Фрунзе удирать, а то бы ее народ за вранье изувечил. Она на те деньги, что набрала, золотой заем купила, у нее до сих пор еще три облигации есть. – В Бога баба Нина верует? – Вроде верует, а вот деньги были нужны, она и наврала. – Зачем вы ее к Павлику привели, она ведь вредная старуха? – А что делать? Я старая, они оба работают, в ясли Павлика не берут, а хорошую няньку где достанешь? Наступил Великий пост. – Ну, теперя, Нина Петровна, шалишь: ни мяска, ни рыбки, ни молочка сорок девять дней в рот не возьмешь, – объявила баба Нина, поливая уксусом вареную картошку с луком. – А когда вы говеть думаете? – спросила соседка. Баба Нина нахмурилась: – Душно в церкви, я не могу в духоте стоять. За пост она очень похудела и несколько раз показывала нам, какими широкими стали на ней платья, но в церковь так и не пошла. Один раз совсем было собралась отговеться, накануне в баню сходила, а утром неожиданно сказала Наташе: – Не могу идти, будто меня кто не пускает. Как-то баба Нина до того меня рассердила, что я повысила голос, и мы поссорились. И день и два я ходила с испорченным настроением и старалась не выходить на кухню, когда она там бывала. Потом меня начал раздражать даже звук ее голоса. Я почувствовала, что дело плохо, и пошла к своему духовному отцу. Мы сидели в его кабинете, и я жаловалась на вульгарную, противную старуху. Отец Савва слушал меня внимательно. Я откинулась в кресле и вопросительно посмот- рела на него. Отец Савва помолчал, потом провел рукой по волосам и тихо спросил: – У вас какое образование? – Незаконченное высшее, – оторопело ответила я. – Ваш отец был инженером? – Да. – Кажется, вы читаете много духовной литературы? – Читаю… Сейчас у меня «Аскетические опыты» Брянчанинова. – Хорошее дело, – похвалил отец Савва. – А вот интересно: баба Нина грамотная? – Нет. Она может подписать только свою фамилию. – Родители ее, надо полагать, люди простые? – Ну, конечно! – В слове Божием ее кто-нибудь наставлял? – Сильно сомневаюсь. Отец Савва сжал руки вместе и пристально посмотрел на меня: – Так вот, дорогая Зинаида Павловна, подумайте, сколько ступенек социальных и духов- ных между ней и вами… Она лежит где-то внизу этой сияющей лестницы, надо сказать, на брюхе, не боится даже Христовым именем спекулировать, а вы стоите на таких ступенях духов- ного развития, что можете читать епископа Игнатия. Как вы думаете, может баба Нина под- няться до вас, заговорить вашим языком и поступать так, как надлежит интеллигентному чело- веку? Убежден, что нет. А вот вы со своих ступенек можете сойти в ее темноту и понять ее первобытное развитие. Но сойти, конечно, не для того, чтобы уподобиться ей, а чтобы лучшеЛ.  С.  Запарина.  «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 90 понять, пожалеть и не осудить. Короче говоря – я на стороне бабы Нины, а вам скажу одно: во всех неприятных столкновениях с людьми первым долгом ищите свою вину. Я вышла от отца Саввы с ощущением полученного подзатыльника. Муж был в длительной командировке, и мне не хотелось возвращаться домой. Я бродила тихими переулками и, когда стемнело, вернулась к себе. На кухне бабушка Селивановых мыла посуду. – Ниночка-то наша заболела, – сообщила она. – Во всем теле нервные боли, слышите, как стонет? Да и как не болеть, если жизнь ее была тяжелейшая! – Бабушка вздохнула и покачала головой. – Родилась на барже, отец – бурлак, мать от родов померла, растила старшая сестренка. Кругом – пьянство, мат, драки. Ее ведь не Ниной зовут, это она сама себе имя придумала, она Степанида, и ее все Степкой звали. Когда выросла, со второй сестрой пошли к старшей жить, а та бардачок держала. Приходили мужчины, сестры с ними гуляли, а ночью своих кавалеров обворовывали. Потом один артельщик женился на Ниночке за ее красоту. Но что за жизнь была! Бил он ее всем, что под руку попадалось. Глаз вышиб, заметили? Она ведь подслеповатая. Два ребра сломал. Но она его любила без памяти и никому не жаловалась, фасон держала. Под конец он ее бросил, и пошла она с другими путаться. Но его до сих пор ждет, думает, что вернется, и каждое утро на него карты бросает. Я ушла в свою комнату и, не зажигая огня, долго стояла у окна. Потом вынула из буфета банку с земляничным вареньем и пошла к Селивановым. Баба Нина лежала укутанная ватным одеялом, лицо у нее было бледное, губы сжаты. Увидев меня, она отвернулась к стене. Я поставила банку на стол, присела возле ее кровати и, сунув под одеяло руку, сжала ее пальцы: – Пожалуйста, простите меня, баба Нина, что я на вас шумела. Она быстро открыла глаза. – Ну, что там, Павловна, я не сержусь. – Я вам вашего любимого варенья принесла. – Неужто земляничного? Вот разутешила! А мне будто лучше стало… Вот полежу часок и сядем с бабушкой чай пить. Приходите и вы, Павловна. Я больше никогда не ссорилась с бабой Ниной, она тоже остерегалась. Год спустя Селивановы устроили Павлика в детский сад и поспешили с ней расстаться. Уезжала она от нас очень грустная, хотя старалась не показать этого. Мы с соседкой пода- рили ей красивый голубой платок. Не знаю, вспоминает ли меня баба Нина, но мне на память она приходит часто. Источник: Лидия  Запарина, "Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям"

22 просмотров • 1 месяц назад
Слова назидания
бабушка дети семья
Мать и сын
5:36

Мать и сын

Подошла Мария Степановна после службы к священнику. Благословилась, как положено. И со слезами на глазах говорит: — Батюшка! Отец Михаил! Помогите! Сын у меня погибает, а я ничем не могу ему помочь! — А в чём, собственно, дело? — с участием посмотрел на неё священник. — Он что — болен серьёзно? — Да нет, здоров как бык! — даже отмахнулась от этих слов женщина. — Тогда, значит, пьёт? — Случается иногда, особенно по светским праздникам, да когда дружки позовут. Но меру свою знает! Во всяком случае, пьяным я его, слава Богу, ещё никогда не видела! — Гм-м... — задумался вслух священник. — Тогда что же он у тебя — блудит? То есть гуляет? — И это тоже бывает. Но — хуже, батюшка, хуже... — Да что может быть хуже, чем этот смертный грех, который уже и за грех принимать перестали? — с упрёком покачал головой священник и напрямую спросил: — Он что у тебя — наркоман? — Боже упаси! — в страхе перекрестилась женщина. — Так что же тогда с ним?! — Я ж говорю: гибнет! — Ничего не пойму! А, впрочем... Священник внимательно посмотрел на женщину, прищурился, что-то припоминая, и сказал: — Сына твоего я немного знаю, порою встречаю на улице. А вот в храме ни разу не видел. — Вот в том-то и всё дело... Мария Степановна прижала ладони к груди и зачастила: — Я — старая, глупая, как у нас веру в стране разрешили, то и в церковь пошла. И молитвам на церковнославянском научилась. Правило утром и вечером читаю. Исповедуюсь, причащаюсь... — Это я знаю, ты — про дело, суть говори! — слегка поторопив женщину, кивнул священник. — Вот я и говорю. Я, грешная, по милости Божьей, спаслась. А он, полную школу, а после неё институт окончивший, такой ум имеющий, что на работе эти, как их... компьютерные программы составляет, — ни в какую не хочет! Уж я и так с ним, и эдак! Каждую вашу проповедь, когда после службы домой возвращаюсь, пересказываю. Так нет — сразу же начинает зевать и обрывает на полуслове. Книги духовные, с закладками в нужных местах, словно невзначай — то на прикроватную тумбочку, то на стол перед едой — он у меня, когда ест, уж очень читать любит — подкладываю. Только он их — всегда в сторону и за свои детективные романы опять принимается. Я к нему и с лаской, объясняя, как хорошо спасённым в раю. И с угрозами про ад. А он знай себе только смеётся. В раю мне, говорит, пожалуй, скучно будет. Уж если тут того нельзя, да это не делай, то представляю, что будет там, да ещё на целую вечность. Нет, я лучше, если он и правда есть — в аду, со своими привычками и друзьями! Женщина горько вздохнула и, безнадёжно махнув рукой, продолжила: — Уж я ему объясняла, что это он так про ад говорит, потому что даже представления не имеет, каково там на самом деле. Ну, помните, как вы в проповеди говорили однажды: что самые жгучие, страшные, жуткие муки на земле не сравнить с самой малой мукой в аду! Что она гораздо нестерпимее, сильнее... — Это не я, это святые так говорят. Я только повторил... — строго приподнимая указательный палец, уточнил священник. — Ну, а я, как уж могла, — вас... — прошептала Мария Степановна и, заканчивая, беспомощно развела руками: — Ну что мне ещё сделать? Каждый день говорю ему о вере и Боге, и никакой пользы! Скорее, даже наоборот... — Так вот оно в чём дело! Священник внимательно посмотрел на женщину и чуть приметно усмехнулся в густую бороду: — Ты ведь, Мария Степановна, совсем не то делала! — Как это? — не поняла его та. Священник немного помолчал, словно вспоминая нужные, скорее всего тоже почерпнутые у святых слова, и весело сказал: — А то! Ты говорила с сыном о Боге. А надо было — с Богом о сыне! Уразумела? — Да... кажется... я попробую! — кивая, проговорила женщина. И вместо того, чтобы, как обычно, заспешить домой, к сыну, купив самую большую свечу, медленно направилась к светлой чудотворной иконе Спаса Нерукотворенного... ...Что было дальше — это уже отдельная история. Главное, что через два-три месяца Мария Степановна снова, только на этот раз перед службой, когда вот-вот готова была начаться исповедь, подошла к отцу Михаилу. И они снова побеседовали. Но на этот раз не так долго. И не только потому, что священнику пора было читать подготовительные к таинству молитвы. Всё дело было в том, что за её спиной стоял, переминаясь с ноги на ногу и, с непривычки, осматриваясь по сторонам в храме... её сын. Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

24 просмотров • 2 месяца назад
Слова назидания
дети мама молитва сын
Детская молитва
8:20

Детская молитва

Овдовев, Марья Алексеевна осталась с тремя малолетними детьми без средств к существованию. Муж ее был дворянином и добрым отцом семейства, но из-за небольшого жалованья, ничего не скопил для жены и детей. Похоронила Марья Алексеевна мужа и задумалась: чем жить? Нужно хлопотать о месте в каком-нибудь казенном учреждении, где бы дали квартиру и стол. О жаловании уже рассуждать не приходилось, лишь бы приютиться с детьми. В ожидании места, вдова продавала свои пожитки, и на эти деньги кормила детей. Вместе с ней жила старшая сестра, Анна Алексеевна, тоже вдова, уже пожилая женщина. Маленькая квартирка, состоящая из двух комнат, бедно обставленная, производила грустное впечатление вместе со своими обитателями, которые надеялись только на Божью помощь. Но вот — новое горе: заболевает мать семейства. Болезнь начинается с жара и незнакомого ощущения в горле. Больная молчит, боясь напугать своих детей. — Маша, ты вся горишь, — говорит ей сестра. — Да, мне сильно нездоровится, я, должно быть, слягу в постель, но, Бог милостив, может быть, пройдет. Ведь пригласить доктора мы не можем, его нечем поблагодарить, да и лекарства покупать не на что, — отвечала больная. К вечеру она начала бредить. На другой день Анна Алексеевна увидела, что дело плохо, и пошла к знакомому доктору, умоляя его навестить больную. Он пришел на помощь и нашел у Марьи Алексеевны дифтерит. — Сейчас же, не медля, нужно удалить детей, — распорядился он, — для безопасности. — Что вы говорите, доктор, — возразила Анна Алексеевна, — куда же я их дену? Вы же видите, как мы живем. — Куда-нибудь к родным, к знакомым, словом, куда хотите, но удалить необходимо. Тут дети разревелись во весь голос: — Мы не пойдем никуда, мы будем ходить за мамой, мы никуда не пойдем от мамы! — Оставьте их на волю Божию, — попросила Анна Алексеевна, — если умрет мать, то пусть умирают и они все, мне их некуда девать, пусть уж все умирают, — с отчаянием говорила она. — По крайней мере, не впускайте их в эту душную спальню, где лежит больная, ведь вы оставляете детей рядом с заразной, — что мне с вами делать? Вот я пропишу, что нужно на первых порах, а завтра утром приду опять. Но, не ручаюсь, может быть, к утру больной уже не будет в живых. С этими словами доктор уехал, оставив деньги на лекарство. Анна Алексеевна тотчас послала племянника Витю в аптеку, так как он был старший в семье, и велела ему, пока будут готовить лекарство, не дожидаться, а сбегать в часовню Пантелеймона и взять масла из лампады. — Да помолись за больную! — крикнула ему тетка, когда он уже бежал по двору. Девочки, семилетняя Катя и восьмилетняя Маня, находились у постели больной матери, и невозможно было увести их в другую комнату. Они плакали и целовали ее. — Мама, мамочка, проснись, милая мамочка, не умирай, дорогая мамочка, скажи хоть словечко! Анна Алексеевна верила, что невозможное для людей возможно для Бога, и обратилась к Нему с усердной молитвой, тому же научила и детей. — Маня, Катя! Если вы любите маму, то помолитесь Богу, чтобы вам не остаться круглыми сиротами. Встаньте перед иконами и усердно молите Господа об исцелении вашей мамы, молите Царицу небесную и всех святых угодников Божьих, вот у меня есть акафист целителю Пантелеймону, читайте его и молитесь. Девочки опустились на колени. Расстелили печатный лист на полу и начали читать акафист вслух, с горькими слезами. Акафист был напечатан по-церковнославянски, они едва разбирали слова и поливали этот лист горькими слезами. Маня не могла надолго оставить мать, и часто бегала в спальню посмотреть на нее, а Катя, не поднимаясь с колен, с рыданием молилась, склонившись на акафист головой. Слезы застилали ей глаза, поэтому читать она уже не могла, и молилась, повторяя свою собственную молитву: — Господи, спаси нам маму. Матерь Божия, помилуй маму. Святой угодник Божий, исцели нам маму! Анна Алексеевна жалела, что не успела попросить священника причастить умирающую сестру, и сидела, прислушиваясь к хрипу в груди больной, ожидая ее кончины. Вернулся племянник Витя. Он отдал тетке лекарство из аптеки и масло из часовни святого Пантелеймона. Вера породила надежду, и Анна Алексеевна торопливо взялась за целебное масло из часовни, отставив лекарство в сторону. С молитвой начала она натирать маслом все тело больной и продолжала это около получаса, а дети все молились. Вдруг больная открыла глаза и слабым голосом спросила: — Какими это травами ты натираешь меня? уж очень они душисты и так приятны для тела. — Это масло из лампады целителя Пантелеймона. — А, вот что, я не знала, — и больная приподняла руку перекреститься. Анна Алексеевна употребила на растирание все принесенное масло, а затем укутала больную в теплое одеяло. Дети, утомленные слезами и усердной молитвой, скоро заснули на жестком диване, а тетка их сидела возле сестры, не спуская глаз с маленького образочка св. Пантелеймона, висевшего в изголовье больной. Она уже не могла молиться, она только смотрела на образок, как смотрят на врача, в искусство которого верят и отдают ему больного в полное распоряжение. Прислушиваясь к дыханию сестры, она заметила, что та стала дышать ровнее и спокойнее. Так прошла ночь. Утром, часов в восемь, больная попросила сменить белье, потому что сильно вспотела. Она сама села на постели, перекрестилась и попросила чаю. Обрадованная Анна Алексеевна торопливо исполнила все ее требования. В десятом часу приехал доктор и спросил: жива ли больная? — Войдите к ней, ей лучше, — ответила Анна Алексеевна. Он вошел и остановился, не веря своим глазам. Взглянул на нетронутое лекарство и спросил: — Чем вы лечили ее? — Вот, врач, — ответила Анна Алексеевна, указывая на образок св. Пантелеймона, — а вот и лекарство, показала она на пузырек от масла. Доктор осмотрел больную и воскликнул: — Сильна вера ваша! Чудо Бог сотворил. Вы знаете, что у Марьи Алексеевны был сильнейший дифтерит, и я не рассчитывал застать ее живой, а теперь болезни и следа нет. И к лекарству вы не прикасались. — Простите, доктор, — я была в таком отчаянии, что верила только в Божью помощь, и поэтому предпочла это масло вашему лекарству. — Мы молились за маму, — сказала маленькая Катя, — вот Бог и исцелил ее. Скажите, доктор, всем больным, чтобы молились Богу и читали акафист св. Пантелеймону. Ведь вы верите, что это он исцелил нашу маму? — Верю, детки, верю, это первый случай за все время моей практики. Я плохой христианин, но все-таки советую, когда ваша мама совсем поправится, пойдите с ней и отслужите благодарственный молебен. Теперь я смело поздравлю вас, Марья Алексеевна, с быстрым выздоровлением. Только один Бог мог вырвать вас из когтей смерти. С этими словами доктор ушел, радостный и удивленный. А Марья Алексеевна, действительно, скоро полностью поправилась. Источник: https://azbyka.ru/fiction/deti-nebesnogo-grada-i-drugie-rasskazy-zobern/#ch_0_20

26 просмотров • 2 месяца назад
Врачебные истории
врачебные истории дети исцеление мама чудеса
Лёшка-тюфяк
21:59

Лёшка-тюфяк

На послушании в паломнической трапезной Оптиной Пустыни пришлось мне как-то близко общаться с одной паломницей. Она приехала в монастырь на пару недель, как мы обычно говорим, потрудиться и помолиться. Хоть и была Татьяна значительно старше меня (лет около шестидесяти), но общались мы с удовольствием – приветливая, жизнерадостная, Таня оказалась глубоко верующим человеком и чутким, деликатным собеседником. Мы с ней сблизились, и она делилась со мной какими-то воспоминаниями, случаями из своего прошлого. Знаете, как бывает, когда случайный попутчик или сосед по краткому отпуску вдруг понравится, прильнёт душа к душе, и ты рассказываешь то, что, возможно, не стал бы рассказывать человеку из твоей постоянной, повседневной жизни… Было лето, и мы с Таней каждый день после послушания ходили на источник святого Пафнутия Боровского, любуясь Оптинскими соснами-великанами. Как-то раз впереди нас шла мама с двумя малышами: один постарше, другой помладше. Разница между ними была года в два, но старший вёл младшего за руку и опекал его. Таня задумчиво наблюдала за ними, а потом, вздохнув, сказала: – Старший-то – заботливый какой. Добрый. Прямо как мой Лёшка. Лёшка-тюфяк… – Тань, а кто такой Лёшка? И почему он тюфяк? И Таня рассказала мне эту историю, которую я и передаю вам, изменив, по её просьбе, имена героев. Произошла эта история лет пятнадцать назад – в середине девяностых годов. Таня жила в престижном районе, в прекрасной квартире, доставшейся ей в наследство от родителей (папа её был профессором, доктором медицины, а мама домохозяйкой). Родители умерли, и Таня осталась одна. Она не стала врачом, как мечтали её родители, но любила свою профессию ветеринара, много работала и особенно не скучала. У неё был пёсик Дик. Семья Лёши жила в квартире напротив, и жизнь их проходила на глазах Татьяны. Папа и мама занимались бизнесом, владели фирмой. В середине девяностых такие фирмы как грибы росли. Оба высокие, спортивные, подтянутые, деловые. И жизнь у них была такая же деловая. У обоих престижные машины, оба занимаются спортом, следят за собой. Круг друзей ограничен – такие же деловые современные люди, в основном партнёры по бизнесу. Ну, те, с кем дружить полезно. В общем, девизом этой семьи были слова «карьера, бизнес, успех». Да, они действительно были успешны… В семье росли два сына: старший Лёша и младший Дима. Дима хорошо учился, всё схватывал на лету, был спортивным, подтянутым, ловким – похожим на родителей. И по жизни шёл так же, как они: умел поладить с учителями, одноклассниками. Смекалистый, шустрый – в общем, успешный, весь в родителей. А вот старший Лёшка явно портил репутацию семьи: был ни то ни сё… Учился так себе. Биологию любил, а вот по русскому языку, скажем, тройки получал, всё никак не мог с запятыми управиться. Бывало, Димка его учит: так ты спиши диктант-то у соседа! А тот только улыбается. Медлительный, неспортивный, добродушный. Да вдобавок полноват – и непонятно, как такой мог родиться у спортивных Игоря и Ирины. Дома его звали «Лёшка-тюфяк». А иногда и просто: – Ну, что ты еле двигаешься, тюфяк ты этакий! Или: – Сын, ну почему ты такой тюфяк-то? Ты же в жизни так ничего не добьёшься! Не то чтобы они его не любили, но чувствовали какую-то досаду за своё неудавшееся чадо, переживали за его будущее. А Лёшка только молчит да улыбается, всё книжки читает. Ирина иногда в разговоре с соседкой жаловалась на своего старшего, так выпадавшего из семейного стиля. Другие дети как дети: спорт, развлечения, а этот… Правда, было у него одно увлечение: он любил с животными возиться, вечно собирал каких-то бездомных и больных кошек, каких-то драных псов, птиц каких-то полудохлых. – Тань, ну, ты сама знаешь, он же тебе их всё таскает, надоел уже, наверное, смертельно! Ну, так это и не увлечение, а издевательство одно над репутацией нашей семьи. Приедут в гости какие-нибудь важные люди, Дима уж не подведёт, спортивный, подтянутый, выходит из комнаты – поздоровается, улыбнётся. – Сын, ты куда? – На теннис, мамочка! Гости хвалят: – Какой сынок у вас замечательный, на вас похож! А тут из комнаты вываливается наш Тюфяк. Да ещё и с каким-нибудь плешивым котом в руках. У кота уши драные в зелёнке, и сам Тюфяк в зелёнке. Ни улыбнуться толком не может, ни поздороваться так приветливо, как Димка. Да ещё запнётся, как обычно, промямлит чего-то – ну, тюфяк тюфяком. – И этот ваш? Родной? Только и приходится, что краснеть за него. А Тане, наоборот, Лёша нравился больше Димы. Он действительно часто заходил к ней с очередным питомцем под мышкой. Иногда выгуливал Дика, когда Тане было некогда. Ей нравились его доброта, открытость, простодушие. Лёшка не разбирался в «нужности» и полезности окружающих, бегал в магазин для одинокой старушки, живущей этажом выше, здоровался одинаково и с консьержкой, и с крупным бизнесменом из соседнего подъезда… Дима, в отличие от него, со старушками и консьержками вообще не здоровался. Как почти не здоровался он и с ней, Таней, отделываясь лёгким кивком головы. «Подумаешь, ветеринарша», – иногда читалось в его светло-серых глазах. Зато с бизнесменом он свёл короткое знакомство и даже бегал для него за свежими газетами в соседний киоск. Таня пыталась защищать Лёшку и возражала Ирине, но та только досадливо отмахивалась: – Доброта… В жизни нужно быть жёстким, целеустремлённым, деловым, уметь оказаться в нужное время в нужном месте! Только так можно успеха добиться! А доброта в наше время не котируется! Тебе, Таня, хорошо о доброте рассуждать, когда у тебя папа был профессором! А мы с Игорем сами крутимся, всё своим трудом, весь бизнес… Так и не приходили соседки к согласию, оставаясь каждая при своём мнении. Хотя отношения у них были неплохие: видимо, и деловой Ирине иногда нужен был не просто «нужный» человек, а тот, с кем можно по душам поговорить. Годы шли, сыновья стали старшеклассниками. И тут репутация семьи вновь оказалась под угрозой: к удивлению родителей, у Лёшки появилась девушка. Леночка. Маленькая, худенькая, застенчивая, одетая в обноски. Ирина всё разузнала про неё и потом жаловалась Татьяне: девочка эта была из неблагополучной семьи. Отца нет, мать то ли уборщица, то ли посудомойка – в общем, ужас тихий! Ещё младший брат больной, инвалид какой-то. Наследственность явно нездоровая, уже не говоря про маму-поломойку. – Тань, Тюфяк-то наш влюбился! Впервые с Димочкой поссорился. Димка ему всю правду сказал, где, дескать, ты откопал себе такую невесту, на какой помойке. А Лёшка ему так твёрдо отпор дал, что я даже удивилась. Ну, думаю, хоть характер начинает у парня прорисовываться наконец, да только повод-то неподходящий! Я ему, Тань, ничего не сказала, но сейчас всё думаю, как бы от этой Леночки отделаться. А то ведь всю жизнь парню испортит! Они теперь не расстаются. Он уж и в гости её приводил! Конечно, она посмотрела, как мы живём, теперь не отвяжется. Со свиным-то рылом да в калашный ряд! Таня тоже познакомилась с Леночкой: Лёшка привёл её в гости. И Тане девочка понравилась: тактичная, добрая, мягкая. Одета скромно, но аккуратно. А Лёша смотрел на девушку с такой нежностью, так опекал её, что у Татьяны дрогнуло сердце. И она подумала: «Деточки вы мои, оба такие чистые, такие добрые… Как же вы будете дальше-то? Да сохрани же вас Господь от злых людей и ударов судьбы!» После окончания школы Лёшка поступал в медицинский, сдал хорошо все экзамены, но вот русский завалил и пошёл в армию. А год спустя Димка благополучно поступил в университет на экономическую специальность. Так что и тут он оказался успешнее старшего брата. Лёша первое время писал Тане письма, потом письма стали короче. Он очень переживал за Леночку, по его словам, она перестала писать ему. Таня расстроилась и попыталась найти Лену. Спрашивала и у Ирины, но та только отмахивалась: – Пропала и пропала! И прекрасно! Она себе другого жениха нашла, побогаче да поуспешнее нашего Тюфяка. Я его предупреждала насчёт этой Леночки, а вот теперь пускай сам убедится. Письма прекратились. И когда Лёшка вернулся из армии, Таня с трудом его узнала. Больше не было юношеской полноватости, он стал подтянутым, крепким, вот только на висках появилась седина. И взгляд стал другим – не было прежнего простодушного Лёшки, а был какой-то новый, чужой, пока непонятный. Как ни расспрашивала его Таня о службе, но он отмалчивался, поняла только, что пришлось Лёшке несладко. Может, заступался за кого? Может, били? Про Леночку сказал, что не дождалась, вышла замуж, и больше ни слова: ни осуждения, ни жалоб. Он вообще стал немногословен. И теперь прозвище «Тюфяк» совсем не подходило ему. Мало того, Лёшка начал пить, и сердце Тани болело за своего любимца. Родители отселили его на окраину города в комнату коммуналки, оставшуюся после смерти бездетной дальней родственницы. Таня потеряла его из виду, и очень переживала за него. Спросила у Димы, но младший брат только и сказал: – Тюфяк-то? Ну, он у нас теперь алкаш и, можно сказать, бомж! Где работает? То ли санитаром в морге, то ли медбратом в психушке. Между тем жизнь в семье соседей мало-помалу перестала быть успешной. Ирина как-то резко сдала и стала выглядеть на свой возраст – пятьдесят лет с хвостиком. Видимо, это не устраивало Игоря. Не соответствовало, так сказать, семейному стилю. И он бросил стареющую жену и переехал к молодой и красивой женщине. Теперь уже с ней он занимался спортом, ездил отдыхать, и когда шёл рука об руку по пляжу, на него по-прежнему все оборачивались, любуясь его стройной и молодой спутницей и наверняка завидуя его успеху. Он оставил квартиру Ирине и сыновьям, но к фирме, которую они создавали вместе, бывшая жена каким-то образом больше не имела никакого отношения. Жизнь её в одночасье изменилась. Больше не с кем было ходить на теннис и в плавательный бассейн. Денег не было и на прежнюю жизнь – на те продукты, которые она привыкла покупать, на ту косметику, которой привыкла пользоваться. Мало того, на работу по специальности её не брали – кому нужна без пяти минут пенсионерка, когда молодых целая очередь. Куда-то враз пропали все бывшие друзья – «нужные» люди. Дима, окончив институт, уже работал. Он и здесь оказался не промах – устроился на выгодное и перспективное место. Но делиться с матерью своими доходами не спешил. Он вообще перестал обращать на мать внимание и, приходя домой, закрывался в своей комнате. С отцом, в отличие от Лёшки, он общаться не перестал и регулярно навещал его и молодую жену. Сидел с ними вместе за семейным столом, обедали, весело шутили. И отец, прощаясь, обычно давал любимому сыну денег. Ирина заболела, исхудала. Может, от переживаний, а может, давно в ней сидела эта опухоль. Её положили в онкологию, но вскоре выписали. Таня пришла навестить соседку и сразу поняла, что отпустили её домой – умирать. Узнав о болезни матери, приехал Лёшка. Оказалось, что он действительно работает санитаром на «скорой помощи». Ирина слегла, и Лёша стал ухаживать за матерью: стирал, убирал, готовил, ставил уколы, подавал судно. Нашёл пожилую медсестру, которая приходила, когда он был на смене, и платил ей. Зашёл к Тане поздороваться, и она, увидев его какие-то потухшие глаза, тревожно спросила: – Лёшенька, ты выпиваешь? – Было дело, тёть Тань… Пил пару месяцев. Потом работать устроился – на «скорую помощь». А теперь и совсем не до выпивки – я нужен маме. Дима в уходе за матерью не участвовал: брезговал. В комнату к ней почти не заходил и демонстративно прыскал в коридоре у её двери дезодорантом. У него появилась девушка с ростом и фигурой модели и высоким капризным голосом. Знакомиться с Ириной она не стала, появляясь у Димы, сразу же проходила в его в комнату, громко включала музыку. Таня заходила к Ирине, иногда оставалась подежурить у больной, когда Лёша уходил на смену, а медсестры по какой-то причине не было или она опаздывала. Как-то Татьяне пришлось остаться с Ириной в очередной раз. Лёша торопился на смену, и Таня с удивлением отметила его ожившие глаза. Он выглядел странным, очень взволнованным. На её тревожный вопросительный взгляд ответил: – Потом, потом, тёть Тань – опаздываю! Когда он убежал, перепрыгивая по-мальчишески через несколько ступенек, Таня подсела к Ирине, и та, кусая губы и с трудом сдерживая слёзы, рассказала о том, как это она сама своими руками разлучила влюблённых, прибегнув к обману. Леночка совсем и не вышла замуж, её мама поменяла квартиру на другую, меньшей площади, в отдалённом районе, чтобы заплатить за лечение Леночкиного брата. Лёшку как раз должны были перевести на новое место службы, и девушка очень боялась, что с новыми адресами они потеряются. Пришла к Ирине. И та пустила в ход всё своё красноречие. Убедила девчушку, что Лёша её больше не любит и собирается жениться на другой девушке, богатой и образованной, с которой, по легенде Ирины, он познакомился во время увольнения. А ей, Лене, всё никак не может решиться написать об этом, потому что жалеет. – Понимаешь, Тань, я ей сказала: «Если ты его любишь, то должна отпустить и не надоедать письмами, не мешать его счастью!» Она помолчала, а потом так головой кивнула и ушла. Я смотрю ей вслед, на её спинку тоненькую, голову опущенную – и так мне её жалко! Но думаю: я мать, я должна сына защитить. Не пара она Лёшке, не пара! И так тюфяк, а с ней совсем пропадёт! А от чего я его защищала-то?! Я теперь понимаю, Таня, что она его правда любила… Потому что его счастье для неё было важнее собственных страданий. Вот, Тань, что я сделала. Своими руками. Танечка, ну почему я поняла это только сейчас? Где он этот успех, за которым я гналась всю свою жизнь? Это же мираж, Танечка! Мираж… Пустыня и верблюды… И Игорь сейчас где-то там – в пустыне, за миражами гоняется… Я и Димку учила быть таким, каким он стал. Думаешь, я его осуждаю за то, что ко мне не заходит? Что перед отцовским кошельком заискивает? Нет… Ведь это я его таким воспитала! За что же мне его теперь осуждать… Что воспитала – то и получила… Слава Богу, что Лёшка вырос другим! А сколько я его ругала, сколько ворчала… Тюфяком звала… Как мне больно, Таня! – Сейчас, Ирина, сейчас – укол поставлю… – Нет, Танечка, это моя душа болит. Я теперь знаю, как она болит… Я сегодня всё рассказала Лёше. Призналась, что обманула и его, и Леночку. Думаю теперь: не простит мне сынок этого, не простит. Бросит он меня после моих признаний. Ведь я своими руками его любовь разрушила… Ну что ж, думаю, если не простит, значит, так тому и быть. Заслужила я это наказание. Танечка, я так боюсь: Лёшка, он не вернётся. Ирина заплакала. И долго ещё сидела Таня у её постели, долго говорили они, пока после укола обессиленная больная не задремала, откинувшись на подушки. Пришла сиделка. Объяснила, что опоздала из-за болезни мужа. И завтра ей тоже нужно уйти пораньше, не сможет она дождаться Алексея. Таня обещала прийти с утра, подежурить до прихода Лёши. Ночью спала плохо. Переживала: сможет ли Лёшка простить, вернётся ли вообще, не бросит ли мать на произвол судьбы? Утром наспех умылась, есть не хотелось – аппетита никакого не было. Взяла с собой книгу – почитать больной, чтобы отвлечь её как-то от переживаний. Дверь в соседскую квартиру была открыта, Таня вошла и замерла в коридоре. Лёшка был уже дома: видимо, зашёл как раз перед ней. Она затаила дыхание и стала молиться про себя, прислушиваясь. Ирина плакала: – Прости меня, сыночек, пожалуйста! Может, ты сможешь меня простить? Если не сможешь – я тебя пойму… Но может, ты всё-таки сможешь? Ну пожалуйста! Я сделала так много ошибок в своей жизни – теперь я это понимаю… Я высмеивала твою мягкость, я тебя тюфяком звала всю дорогу… Пыталась научить тебя быть жёстким, напористым. Думала, что иначе ты пропадёшь в этой жизни… И никогда не добьёшься успеха… Я Леночку обманула. А она страдала. И ты страдал. Но я хотела, как лучше… Я – твоя мама… И я всегда любила тебя и всегда буду любить. Всегда буду любить тебя, сыночек! Ты молчишь? Наверное, ты не простишь… Я заслужила это твоё молчание. Ты иди, сыночек, иди, ничего, я понимаю, что такое не прощается. Повисла тишина. И Таня напряглась в ожидании – сейчас Лёшка выйдет из комнаты и уйдёт. Уйдёт навсегда и оставит мать одну. Таня прижала руки к горящим щекам и вдруг услышала: – Мам, ну что ты?! Куда я пойду?! Я тебя никогда не брошу! Знаешь, я всегда знал, что ты любишь меня. Но иногда, иногда мне казалось, что я не заслуживаю твоей любви, что я недостаточно хорош для того, чтобы меня любили… Я прогонял эти мысли… Я знал, что на самом деле ты любишь меня… Но хорошо, что ты сказала мне об этом сама! Мам… Мамочка! Я так долго ждал от тебя этих слов! Наступило молчание. Таня почувствовала, что ноги плохо держат её и тихонько сползла по стенке коридора. Потом почувствовала, как поднимают её крепкие руки Лёшки, и обнаружила себя в кресле рядом с кроватью Ирины. – Тёть Тань, милая моя, ну что с тобой?! Сейчас я тебе корвалола накапаю! Не нужно корвалола? А почему ты плачешь? От радости?! Да, у нас с мамой сегодня радость! Праздник у нас сегодня! И знаешь, тёть Тань, сегодня я привезу к нам Леночку – помнишь Леночку? Я её нашёл ночью, вся «Скорая помощь» мне помогала! По телефону час говорили! Поможешь мне, тёть Тань, стол накрыть, ладно? Таня закончила свою историю и – не удержавшись – всхлипнула. Я тоже с трудом сдерживала слёзы. – Танечка, а сейчас ты с Лёшкой и Леночкой общаешься? – Так как же не общаться-то – они меня сюда и привезли на своей машине. Вот приедут в Оптину в выходные – я тебя и познакомлю с ними. Два сынишки у них растут. Да… За пятнадцать лет много воды утекло… Только Лёшка теперь уже не Лёшка, а Алексей Игоревич – уважаемый врач, хирург. Автор: Рожнева Ольга Ссылка на источник: https://azbyka.ru/fiction/optinskie-dnevniki/

22 просмотров • 3 месяца назад
Как-то радостно и тепло
дети испытания истории из жизни мама семья сын христианская любовь
Это не я, это Господь
4:42

Это не я, это Господь

Вот вам факт: как действуют исповедь, причастие и молитва. Не сами по себе, конечно, а по вере нашей, по воле Господа. Но какое же удивительное лекарство дал нам Господь! В 1977 году в Самарканде я стал свидетелем одного из случаев удивительного исцеления после молитв. Привела как-то ко мне мать двух дочерей, одна из них страдала припадками. — Батюшка, быть может, вы знаете, как вылечить Олю? Совсем замучили ее припадки — по два раза в день бьют. — Дочка крещеная? — спрашиваю. — А как же — крещеная... — Ну а крест она носит? Замялась мама: — Батюшка... Как вам сказать... Да только две недели, как надели на нее крестик. Покачал я головой: что за христианин без креста? Все равно что воин без оружия. Беззащитный совсем. Стал беседовать с ними. Посоветовал исповедоваться и причаститься, каждый день по 40 раз читать 90-й псалом — «Живый в помощи Вышняго». Через три дня пришла эта женщина с двумя дочками — Олей и Галей. Исповедовались они, причастились и начали читать ежедневно по 40 раз 90-й псалом, как я им и советовал (этому молитвенному правилу научили меня родители). И — чудо — только два дня почитали всей семьей 90-й псалом, как Олю перестали мучить припадки. Избавились от тяжкого недуга без всяких больниц. Потрясенная, мать пришла ко мне и спрашивает, сколько денег нужно «за работу». — Что вы, мамочка, — говорю, — это не я сделал, это Господь. Вы сами видите: то, чего не смогли врачи, совершил Бог, как только вы обратились к нему с верой и покаянием. С 90-м псалмом связан еще один случай исцеления — от глухоты. Пришел в наш Вознесенский храм в Новосибирске один пожилой человек по имени Николай. Стал жаловаться на скорби: — Батюшка, я плохо слышу, давно уже, с 4-го класса школы. А сейчас совсем невмоготу стало. К тому же и печень, и желудок болят. — А ты посты соблюдаешь? — спрашиваю его. — Да нет, какие там посты! На работе чем накормят — то и ем. А шла пятая неделя Великого поста. - Николай, - говорю ему, - до Пасхи только постную пищу вкушай и читай ежедневно по 40 раз «Живый в помощи Вышняго». После Пасхи Николай приходит со слезами, и брата Владимира с собой ведет. — Батюшка, спаси тебя Господь!.. На Пасху запели «Христос воскресе» - а я не слышу. Ну, думаю, батюшка говорил — постись, Бог поможет, а я как был глухой, так глухим и остался! Только подумал так — тут же у меня будто пробки из ушей выскочили. Сразу, в один миг, нормально слышать стал. Вот что значит — пост, вот что значит — молитва. Вот что значит — читать «Живый в помощи Вышняго», без всяких сомнений. Очень нужна нам чистая, покаянная молитва — больше пищи и воды. Будет водичка в стакане мутная — мы ее пить не станем. Так и Господь хочет, чтоб мы не мутную, а чистую молитву изливали из своей души, ждет от нас чистого покаяния... А для этого нам сейчас дается и время, и свобода. Было бы усердие. Мой дедушка Роман Васильевич любил молиться. Много молитв знал наизусть... Именно он научил меня, как лучше читать 90-й псалом — «Живый в помощи Вышняго». По 40 раз ежедневно, а людям больным (особенно бесноватым), лучше читать этот псалом наизусть. Я много раз убеждался в великой силе этой молитвы, если молиться с верой и сокрушением.

20 просмотров • 4 месяца назад
За пределами логики
врачебные истории дедушка дети дочь за пределами логики

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект
Краеугольный камень
11:41

Краеугольный камень

В конце 60-х мой папа получил назначение в Гродно, и я оказался в замечательном городе, городе двух религий: православия и католицизма. Тогда, помню, службы шли в двух православных храмах, и в двух бывших католических монастырях. Всё остальное было, или закрыто и перепрофилировано на что-нибудь более полезное, психдиспансер там, тюрьма, или, более радикально, — взорвано. Нас мальчишек манили к себе храмы, но не с целью молитвы, а как часть какого-то неведомого нам мира. Мечталось, что в их подвалах хранятся интереснейшие таинственные вещи, и так хотелось пробраться туда и посмотреть. Не так давно уже к нам в церковь пришла целая ватага местных пацанов, нашли меня и просят, вот точно так же, показать им наши подвалы. Говорят, мол, у вас тут старинные гробы хранятся, и ещё, почему-то, целый арсенал оружия. Так что, вспомнив своё детство, пришлось устроить им экскурсию по храму и по подвалам. Нам экскурсий никто не устраивал. В православных храмах постоянно кто-нибудь дежурил, так что нас неизменно отлавливали и выталкивали на улицу, то же самое было и в фарном иезуитском костёле, а вот у бенедиктинцев мы почему-то могли погулять вволю. Там служил старенький ксёндз, и казалось, что он в нём вообще один. Весь комплекс монастыря, его кельи, были приспособлены под общежитие, а, видимо, в его трапезной части размещался городской морг. Уже учась в институте, мы там отмечали свадьбу одной нашей девочки, прямо в бывших монашеских кельях. Келий было много, а туалет один, и наши подвыпившие девчонки тогда пришли и смеялись, рассказывая, как ходили курить в туалет, и долгое время не пускали туда этого самого старичка ксёндза, который тоже жил здесь же в общежитии. Он стоял и терпеливо ждал их, а они подглядывая на него через щель в двери, пускали через неё в его сторону дым от сигарет. Детьми мы облазили все закоулки храма, правда в подвал, так и не попали, но зато в одной из ниш я видел огромные книги на неизвестном языке, сейчас понимаю, что это была латынь. Книги были непередаваемо огромных размеров, они лежали друг на друге, точно элементы гигантского конструктора. И с ужасом представлялось, что если эта стопа на тебя завалится, то точно раздавит. А может просто мы были очень маленькие, и всё, что видели вокруг себя в древнем готическом храме, казалось нам невероятных размеров. Гуляя рядом с костёлом, я впервые узнал и о такой красивой католической традиции, которая называется «конфирмация». Сейчас я могу со знанием дела рассказать о таинстве миропомазания, и его особенностях в католицизме, а тогда мне всё это было непонятно, завораживало. Представляете, в один из тёплых дней конца весны, начала лета весь город внезапно расцветал, словно белыми цветами, маленькими невестами, в красивых белых платьях до пят. И маленькими кавалерами в чёрных костюмчиках, белых рубашках и галстуках бабочках. В сопровождении взрослых дети 10-12 лет собирались в кафедральном соборе. Там, в определённый час начиналась богослужение, при котором сам епископ совершал помазание отроков миром, после которого они имели право принять первое причастие. К этому дню все: и дети, и их родители, и священники напряжённо готовились. Дети в обязательном порядке изучали Священное Писание, катехизис, основы своей веры. Сдавали экзамены преподавателям священникам, а потом проходили свою первую исповедь. Сейчас это официально совершается при всех католических костёлах, а тогда, видимо, учёбу с детьми должны были проводить родители, а потом уже дети проходили испытание в храмах на право принять таинство миропомазания и впервые причаститься. Во дворе костёла стоял большой деревянный крест. У католиков есть такая традиция, устанавливать поклонные кресты. Они их ставят на въездах в сёла, на перепутьях дорог, и вот возле церквей. Такие кресты обычно очень просты в устроении, их сбивают из двух прямых, как мачты, стволов, и указывают дату установки. Крест освящается и верующие, проходя на службу и после неё, прикладываются к нему. Со временем, когда крест приходит в ветхое состояние, его заменяют и ставят новый. Вот, как-то, играя возле костёла, наш старший товарищ, Эдичка, по-моему, ему было на тот момент 13 лет, вдруг предложил: «Пацаны, а давайте крест этот завалим, он уже в земле подгнил, я проверял. Так что если мы на него хорошенько попрыгаем, то он завалится. Вот будет хохма, придут завтра эти «женихи» с «невестами» на службу, а их крест валяется». Эдичка знал, что на следующий день у поляков состоится конфирмация, и детей поведут в храмы. Нас было трое, я не помню, как звали второго мальчика, но он тоже горячо поддержал предложение Эдика. Мы тут же побежали к кресту. Первым разбежался Эдик и ударил по кресту ногами изо всех сил, потом побежал второй мальчик и тоже ударил, а потом наступила моя очередь, и я уже было готовился побежать, но посмотрел на крест, и не смог. Я ничего не знал о Христе, совершенно. В школе мне говорили, что Его нет, и никогда не было, что всё эти разговоры о Нём — только обман и пережитки прошлого, но ударить по кресту почему-то не смог. И даже больше, мне стало как-то неловко, я потерял всякий интерес к происходящему и, словно дистанцируясь от всего, зашёл в храм. В нём шли последние приготовления к завтрашнему празднику. Маленькие католики проходили проверку знаний по Закону Божию, а потом расходились по кабинкам на исповедь. Я видел, как мои ровесники становились на коленки, и что-то горячо говорили священнику, но не на ухо, как это делается у нас, а через деревянную решётку. Мне всё было интересно и непонятно. Это сейчас я знаю, что они делали в тот вечер, а тогда для меня это был «тёмный лес». Папа говорил мне, своему некрещёному сыну, что мы православные, а католичество не наша вера. И я твёрдо знал, что это не наша вера, а мы — православные, хотя, что это такое, тоже не знал. А мои друзья в это время всё прыгали и прыгали на крест, били и били его, но крест устоял. Прошло что-то около месяца с того памятного дня, и мы с Эдиком собрались «пострелять болтами». Это сегодняшним мальчишкам нет нужды делать самодельные бомбы. Заходи в любой магазин и набирай себе полные карманы взрывалок, и взрывай, пока не оглохнешь, или взрослые по шее не надают. А тогда всё приходилось делать самим. Технология забавы была простой. Брались два одинаковых больших болта и такая же гайка. На один болт накручивалась гайка, и в неё нужно было счищать серу со спичек, а потом, сера прессовалась вторым болтом Порой, чуть ли не весь коробок мог уйти, зато уж если жахнет, так жахнет, звук такой, будто граната взорвалась. Мы с Эдиком стали счищать серу. Смотрю, он всё чистит и чистит. «Ты чего, — говорю, — так много кладёшь? Разорвать может. Дели на два раза». Эдик в ответ смеётся: «не дрейфь, мы с тобой сейчас весь дом переполошим». Но случилось то, чего я и боялся. Болты нужно было, размахнувшись, запустить или в кирпичную стену, или ударить об асфальт. До стены было далеко, поэтому он бросил его на дорогу, но то ли рука у него сорвалась, то ли болт заскользил, только рвануло рядом с моим товарищем. Грохот действительно удался на славу, аж, уши заложило, но зато и болты разорвало. Один из кусков, по одному ему известной траектории, полетел и ударил Эдика в лицо, прямо под глаз. Мальчик упал и потерял сознание. Я оттащил его в сторону с проезжей части дороги и побежал к нему домой, звать маму. Недели три Эдик пролежал в больнице с завязанными глазами, а когда повязку сняли, то поняли, что видеть он теперь сможет только одним глазом. Правда, по окончании школы он умудрился поступить в какое-то военное училище. Второй мальчик, время стёрло из памяти и его имя, и внешность, в этом же году, катаясь на велосипеде, попал под машину. Слава Богу, всё обошлось, но мальчик долгое время ходил с костылём. Как сложилась его дальнейшая судьба, я не знаю. Уже много лет спустя, придя в Церковь, я понял, что страдание моих товарищей стало следствием того бесчинства, что творили мы тогда, накануне дня конфирмации. В те годы, понятное дело, все эти события не увязывались у меня в одну логическую цепочку. После того, как я навсегда уехал из города моего детства, только один раз мне повезло снова попасть на праздник конфирмации. И снова нарядные дети. Девочки, словно маленькие невесты, и мальчики, вышагивающие в своих костюмчиках, подобно юным кавалерам, в сопровождении суетящихся взрослых, спешили в храмы. Город преобразился и расцвёл. Как хорошо, что у нас рождаются дети, как хорошо, когда их наставляют в отеческой вере, как радостно видеть их спешащими в храмы. Я специально никуда не торопился, а стоял напротив высокого холма, на котором возвышается готическая громада бенедиктинского собора, и любовался детьми. Все они дружно направлялись к воротам храма, и, проходя мимо поклонного креста, прикладывались к нему и крестились по-своему. Того самого креста, что стал в те далёкие годы для нас с друзьями подобием разделяющего Рубикона. Смотрел и думал о себе, уже священнике, и том мальчике 12-ти лет, ничего не знавшем о Кресте Христовом, которому вменилось в праведность только то, что однажды, собираясь разогнаться и ударить по Кресту ногой, он почему-то не смог, остановился, да так и «не поднял на него пяту». Автор: Дьяченко Александр, священник

19 просмотров • 5 месяцев назад
Вразумление через скорби
вразумление дети
Не просто слова у развалин монастыря
9:36

Не просто слова у развалин монастыря

В 1996 году Антонина держала в руках своё будущее. Оно пахло типографской краской и лежало на кухонном столе тугой пачкой новеньких, хрустящих банкнот. Деньги от продажи родительской квартиры. Не миллионы, но для того времени, для неё — целое состояние. Сумма, которая могла вытащить её семью из беспросветной нищеты и дать билет в новую жизнь. Но у этих денег была история. И была цена. Семью годами ранее её единственный сын, пятилетний Митенька, умирал. Редкая болезнь крови, врачи разводили руками. И тогда Антонина, обезумевшая от горя, не зная молитв, не ходя в церковь, сделала то, что делают люди на последней грани. Она прибежала к развалинам старого монастыря за городом, упала на колени перед заросшим бурьяном фундаментом и прокричала в небо сделку. Обет. «Если Ты есть, спаси его! — кричала она. — Спаси, и я... я... первое большое, что у меня в жизни будет, — всё до копейки отдам сюда! На эти камни! Только спаси!» Это был крик отчаяния, о котором потом так легко забыть. И случилось чудо. Сына спасли. Врачи нашли экспериментальное лекарство, помогли незнакомые люди, болезнь отступила. Митенька вырос здоровым парнем. А Антонина... она забыла. Нет, не совсем. Она просто отодвинула тот свой крик в самый дальний угол памяти. Как неловкость. Как минутную слабость. Жизнь была тяжелой. Не до монастырей. И вот теперь на столе лежали деньги. Первые. Большие. Она нашла прекрасную двухкомнатную квартиру для сына и его молодой жены. Завтра — сделка. Она смотрела на пачки денег, и в душе шевельнулось что-то холодное. Воспоминание о тех камнях и том крике. Она отмахнулась от него, как от назойливой мухи. «Глупости. Бог — не ростовщик. Детям нужнее». Она пересчитала деньги, сложила их в сумку и легла спать. На следующий день, в офисе у нотариуса, она с гордостью выложила сумку на стол. Продавцы, риелтор — все улыбались. Она достала первую пачку. — Давайте проверять и пересчитывать. Продавец взял в руки купюру. Провел пальцами. Посмотрел на свет. Потом взял другую. Третью. Его улыбка медленно сползла с лица. — Это что за шутки? — спросил он тихо, но в его голосе звенел металл. — В смысле? — не поняла Антонина. — В смысле, — он бросил на стол три купюры, — у них у всех один и тот же номер. Антонина похолодела. Она схватила пачку. Перебрала. Номер серии АЛ 3754419. И на следующей. И на следующей. И на всех купюрах в этой пачке. Она судорожно вскрыла вторую. Там был другой номер. Но он тоже был один на всю пачку. И на третью. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Она сидела перед столом, на котором лежало её будущее. И это будущее было фальшивым. Не просто подделкой. Это была какая-то дьявольская, издевательская шутка. Деньги, которые еще вчера были настоящими, превратились в груду бесполезной, уличающей её в преступлении бумаги. Сделка сорвалась со скандалом. Её не сдали в милицию только чудом, решив не связываться с сумасшедшей аферисткой. Униженная, раздавленная, она притащила сумку с «контрафактом» домой. Она вывалила эти мертвые деньги на пол и завыла. Не от потери денег. А от ужаса узнавания. Она поняла. Это не Бог отнял у нее деньги. Он просто... отметил их. Поставил печать. «Эти — не твои. Эти — Мои». Он не наказал. Он просто сделал невозможным нарушение обета. Он запечатал её предательство в серийных номерах банкнот. Не зная, что делать, трясясь от страха и запоздалого раскаяния, она собрала деньги обратно в сумку. И поехала туда. К развалинам монастыря. Она нашла настоятеля, пожилого иеромонаха отца Филарета, который жил в строительном вагончике. Со сбивчивым, захлебывающимся плачем она рассказала ему всё. И про сына. И про обет. И про фальшивые деньги. В конце она бросила сумку к его ногам. — Вот! Заберите! Я не знаю, что с ними делать! Они меченые! Отец Филарет молча смотрел на неё. Потом медленно наклонился, поднял сумку, достал из нее одну пачку. Взял верхнюю купюру. Посмотрел на неё. Потом на следующую. И на третью. В его глазах не было ни удивления, ни страха. Только бездонная печаль. — Обычные деньги, раба Божия, — тихо сказал он. — Номера разные. Антонина не поверила. Она подползла на коленях, взяла пачку дрожащими руками. Отец Филарет был прав. Номера были разные. Все до единого. Деньги снова стали настоящими. Они были мертвы только в её руках, пока она шла против Бога. И они ожили, как только она принесла их к Его порогу. Она смотрела то на деньги, то на седого монаха. И слезы потекли по её лицу. Но это был уже не плач отчаяния или ужаса. Это был плач души, которая воочию увидела, что каждая клятва, данная Богу, записывается не на небесных скрижалях. Она впечатывается в саму материю мира. И что милость Господня не в том, что Он прощает наш обман. А в том, что Он иногда не позволяет нам его совершить. Мы привыкли думать, что наши слова — это просто звук. Особенно слова, сказанные в отчаянии, в минуту слабости. Мы дали Богу обещание — и забыли. Мы думаем, что Бог тоже забыл, или что Он «слишком добр», чтобы требовать что-то взамен. Эта история кричит нам: нет. Бог не злой и не мстительный. Он не коллектор, который выбивает долги. Но Он — абсолютная Правда. И слово, данное Ему, становится частью этой Правды, вплетается в саму ткань реальности. Что же произошло в этой истории на самом деле? Чудо превращения денег — это не наказание. Это акт невероятной, ошеломляющей милости. Господь не отнял у Антонины деньги. Он не лишил её сына квартиры. Он сделал нечто гораздо более тонкое и милосердное. Он поставил на этих деньгах невидимую «печать», которая говорила: «Это не твое. Ты не можешь этим распорядиться». Он не позволил ей совершить грех клятвопреступления. Он физически заблокировал её возможность пойти против своей совести и своего обещания. Он спас её не от нищеты, а от гораздо более страшной вещи — от предательства собственной души. Деньги не были «прокляты». Они были «зарезервированы» Богом. Они становились нерабочими, фальшивыми в тот момент, когда их пытались использовать не по назначению. И они снова становились настоящими, как только их принесли туда, куда и обещали. Это история не о страхе наказания, а о безмерной любви Отца, Который готов даже «испортить» нам игрушки, лишь бы мы не потеряли душу, играя с ними. И самая главная, самая светлая мысль здесь: даже если мы забыли, Бог помнит. И Он всегда готов не наказать, а помочь нам исправить ошибку. Нужно только принести Ему обратно то, что мы когда-то сами Ему и пообещали. И тогда самые «фальшивые» вещи в нашей жизни снова обретут подлинную ценность. Сергий Вестник. "Православие и мы."

17 просмотров • 5 месяцев назад
За пределами логики
дети испытания исцеление молитва чудеса
Малыш по имени Пончик

Малыш по имени Пончик

Девушка сидела на кровати, поджав ноги, и раздраженно повторяла: - Он мне не нужен. Я от него отказываюсь. Мне нужен только Андрей, а он сказал, что ребенок ему не нужен. Значит, и мне не нужен. Делайте с ним что хотите — мне без разницы. - Детонька моя! Это же варварство — отказываться от собственного дитя. Даже звери так не делают, — сказала заведующая отделением. - Да плевать, что делают звери. Выпишите меня сейчас же, а то я вам тут устрою — мало не покажется, — исступленно заорала недавно родившая. - Вы, детонька, набитая дура, прости Господи! — заведующая вздохнула. Её опыт подсказывал, что в данном случае медицина бессильна. Эту девушку перевели неделю назад из родильного отделения к ней в детское. Вздорная и скандальная девица. Она наотрез отказалась кормить ребенка сама, как ее ни уговаривали. Только согласилась сцеживать молоко, но тут ей самой деваться некуда было. Лечащий врач ребенка, молоденькая Маша, безуспешно билась с девицей. Та бесконечно закатывала истерики. Маша пыталась объяснить ей, что это опасно для ребенка. Тогда девушка заявила, что раз так, то она сбежит. Растерявшаяся Маша позвала заведующую, и та битый час пыталась уговорить неразумную мамочку. Но та твердила, что ей надо к ее парню, что он ждать ее не будет — уедет без нее. Но заведующая решила не сдаваться, за долгие годы работы она перевидала таких мамаш. Она может подержать девицу здесь еще дня три. Вот пусть полежит, подумает, может, одумается. Услышав про три дня, девушка пришла в ярость. - Да вы совсем сдурели? Андрей и так на меня злится из-за этого чертова ребенка, а вы мне еще подляну кидаете. Не понимаете, если я не поеду с ним на юг, то он Катьку возьмет. Она разрыдалась и кричала, что они тупые и не понимают, что Катька только и ждет, чтобы увести ее парня. Этот ребенок вообще был ей нужен только потому, что надеялась, что женится. Заведующая вздохнула еще раз, отдала распоряжение напоить ее валерьянкой и направилась к двери палаты. Ординатор, которая молчала всё это время, пошла за ней следом. В коридоре она остановилась и тихо спросила: - А вы верите в то, что ребенку будет хорошо с такой матерью? Если ее так можно назвать. - Детка моя, — сказала заведующая. — Ну что делать? Иначе его отправят в дом малютки, а потом детский дом. Все-таки семьи у них приличные: и у девицы этой, и у парня. Может, попробовать с родителями поговорить? Все же взрослые люди, а это у них первый внук. Тем более парнишка-то красавец. Ты разузнай координаты родителей. Надо мне с ними пообщаться. Девица сбежала в тот же день. Заведующая позвонила родителям. В семье молодого человека с ней даже не стали разговаривать. За вещами девушки через два дня приехал отец — хмурый неприятный человек. Заведующая попыталась поговорить с ним, предложила посмотреть ребенка. На это неприятный человек сказал, что его это не интересует. И добавил, что заявление на отказ дочка напишет, а он передаст бумагу через своего водителя. Заведующая сказала, что так не пойдет, девушка должна прийти сама — ее не выписывали. Что должно быть все по правилам, иначе будут проблемы. Услышав эти слова, неприятный человек напрягся. Видно, у чиновников страх уже в крови, и он пошел на попятную. Он сказал, что пришлет жену, и пусть та во всем разбирается. На другой день пришла маленькая бесцветная женщина. Она села на краешек стула и сразу начала плакать. И все время шептала, что это такое горе. Родители этого мальчика срочно увезли его за границу. Семья у них состоятельная, и у них большие планы. А тут такая неприятная история. Дочка рыдает целыми днями, даже кричит ужасные слова, что ненавидит этого ребенка. Сначала звонила родителям этого мальчика, а теперь заявила, что поедет за ним за границу. Узнает, куда его отправили, и никто ее не удержит. Она будет с Андреем, пусть хоть весь мир лопнет от злости. Вот такие слова кричит дочка все время, плача рассказывала маленькая женщина. Заведующая вздохнула и предложила посмотреть на ребенка, надеясь, что хоть у бабушки пробудятся какие-то чувства. Чувства пробудились, но от этого стало только хуже. Женщина смотрела на малыша на руках у заведующей и, рыдая навзрыд, причитала, какой хорошенький. Она бы его с радостью взяла. Но что она может сделать? Муж запретил, дочка не хочет. Маленькая женщина достала новый платочек и еще горше зарыдала. Заведующая произнесла только: «М-да» и велела медсестре напоить женщину валерьянкой, ворча, что из-за этих дурищ в отделении скоро кончатся запасы успокоительного. Она сходила к главному врачу, всё рассказала и сообщила, что намерена пока держать ребенка в отделении. Главный раньше был хорошим педиатром. Увидев малыша, он расплылся в улыбке и спросил, чем мальчика кормят. Такой крепыш, такой бутуз — просто пончик. Так к малышу это имя и приклеилось. Пребывание Пончика затянулось на несколько месяцев. Сначала уговаривали мать ребенка. Она несколько раз приходила, даже играла с ним. Сообщила, что копит деньги на билет, якобы вычислила, где находится ее парень. А пока ей делать все равно нечего, она может и приходить. Казалось, что она привыкает к малышу. Он ей тоже радовался и со временем начал узнавать. Мать ее тоже приходила, охотно возилась с малышом и играла, только, уходя, всегда плакала. Извинялась за дочку, говорила, что та любит своего парня, как ненормальная. Заведующая говорила, что это не любовь, а похоть. Все шло как-то не так. Мать и бабушка приходили, заявление не писали, но и дитя не забирали. Заведующая решила поговорить с ними о ребенке серьезно и сурово, как тут он заболел и очень тяжело. Все переживали, а ординаторша Маша, как только была возможность, сразу бежала к нему. Пончик лежал потный, мокрые волосики прилипли к влажному лобику. Он потерял в весе и стал слабенький, и Маша без устали носила его на руках, приговаривая, что он уже никакой не пончик, а, скорее, блинчик. Но мальчика выходили, он снова набрал вес и стал прежним Пончиком — любимцем всего отделения. Больше всех он радовался Маше, она всегда носила яркие коралловые бусы, а он, сидя на руках и пыхтя, пытался до них добраться и укусить. И когда ему удавалось это сделать, то он заливался довольным смехом. Надо сказать, что оба были счастливы от этой игры. Но в один из дней этой идиллии пришел конец. Девица случайно узнала, её парень на ком-то женился. Она пришла в исступление и в ярости кричала, что все вокруг это специально подстроили, чтобы их разлучить. Она ненавидит всех, а больше всего ненавидит этого ребенка. Если бы его не было, она бы сейчас была с Андреем, и они были бы счастливы. Она видеть этого ребенка больше не хочет. Сейчас же отнесет заявление об отказе, и пусть его отправят в детский дом. А она все равно поедет к Андрею, она уговорит его, он бросит эту дрянь и женится на ней. Она искренне верила в придуманную иллюзию. Только последствия этой иллюзии были реальными — она написала заявление об отказе от ребенка. Принесла его главному врачу и положила на стол. Потом, ничего не говоря, развернулась и ушла. И всё! Главный вызвал к себе заведующую. Когда она вернулась, мрачная и злая, то хмуро сказала: — Всё! Написала заявление. Главный велел оформлять бумаги в дом малютки. Ну что теперь поделаешь? Будем оформлять. Молоденькая ординаторша заплакала. Заведующая села за стол, сняла очки и долго протирала их, что-то бубня себе под нос. Все знали, что если суровая заведующая протирает очки, значит, нервничает. А бывало еще, когда чувства ее совсем переполняли, так она от переживаний терла их полой халата. Она так пыталась скрыть слезы. Но такое случалось крайне редко — женщиной она была строгой. В этот момент Пончик радостно резвился в своей кроватке. К нему в палату пришла медсестра, а он всегда был в восторге, когда к нему кто-то заходил. Медсестра, делая привычно свое дело, агукала ему, а он, счастливый, взвизгивал в ответ, энергично дрыгая ручками и ножками. Вдруг он замер, как будто прислушался или задумался, а потом вдруг притих. Медсестра, которая была с ним в палате, божилась, что так и было. Она подошла к нему проверить, что случилось, и тут он посмотрел на нее. Она не знала, как объяснить, что было в этих маленьких светлых глазенках, но она почувствовала, как что-то заныло у нее в груди, и слезы сами покатились по щекам. Ребенок смотрел на нее, а она плакала. Она не знала, что произошло и почему она плачет. Это потом она узнала, что это случилось в тот момент, когда его мать писала отказную. Она рассказывала об этом, заливаясь слезами, а заведующая сердито буркнула, что нечего ерунду городить. Выдумают всякий вздор, а потом разводят сырость. Всё это глупые сказки, ничего эти младенцы не знают. Суеверие это всё, просто так совпало. Брошенные дети всегда знают о том, что от них отказались. Чувствуют ли они сами или ангелы им шепчут на ухо печальные вести, но они затихают. Как будто стараются с этого мгновения стать незаметными, не мешать никому, не беспокоить. Они словно знают, что скоро мир постарается от них избавиться, стыдливо запихнув в серое унылое заведение. Надо стать тихим и неприметным — ты же никому не нужен. Никому во всем огромном мире. И неважно: голоден ли ты, горячий ли у тебя лобик. Никто не станет читать тебе сказку на ночь, не укроет одеяльцем. Мир к тебе безразличен — он тебя не замечает. Мудрые брошенные дети знают об этом, и их щенячий взгляд полон безысходности. Немилосердный мир, он слишком одаривает одних и всё забирает у других. А бедное дитя будет пытаться долгие годы понять, почему его отвергли, чем он плох, что он сделал не так? Но у тебя есть надежда. Надежда, что тебе повезет, что случай поможет тебе и мир обратит внимание на тебя. В этом бессердечном мире есть добро, только не так много, но оно есть. Ты верь, дитя моё, ты жди и верь. С того дня мальчик тихо лежал в кроватке, он перестал играть, не улыбался в ответ. На все попытки его развеселить просто смотрел в глаза, невыносимо серьезно. Маша безуспешно пыталась его расшевелить: — Пончик, может быть, ты на ручки хочешь? Ну, давай, пойдем на ручки. Смотри, у меня бусы есть, давай поиграем? Она протягивала к нему руки, ободряюще улыбалась, надеясь, что и он протянет, как обычно, руки к ней. Но он отстраненно смотрел на нее — даже не шевелился. Она возвращалась обратно и плакала. Но однажды она сорвалась и закричала: — Мы же его предаем, понимаете, предаем. Сначала эти сволочи, а теперь мы! Он же не виноват, что его угораздило у этих гадов родиться! Ненавижу! Она сидела на диване, уткнувшись головой в колени, и даже не плакала, а как-то жалобно подвывала. Заведующая встала из-за своего стола, подошла и села рядом. Она гладила ее по плечам и говорила: — Детонька, я сама не знаю, что делать. Мне жалко Пончика, ты себе не представляешь, как жалко. Ох ты, Господи! Что за работа такая? — А я не буду сидеть и ждать, я буду действовать. — Ну, тогда и не сиди, — рассердилась заведующая. — А то сидит она тут, воет. Вон халат мне весь замочила. Действовать, значит, так тому и быть. Только не говори мне, что ты собралась его усыновить. Да тебе его и не дадут. Живешь в общаге — раз. Мужа нет — два. Так что даже слушать не хочу. Это эмоциональный порыв. Знаешь, сколько за мою жизнь у меня этих Пончиков было? И не сосчитать, прости Господи, так что давай договоримся. Мы дадим тебе время, а ты ищи ему родителей. Хороших родителей. Вот так, детонька. Прекращай тут сырость и бегом искать. И Маша начала искать Пончику родителей — самых лучших на свете. Она делала всё настолько искреннее и страстно, что этой историей прониклись даже сотрудницы в районо. Но, очевидно, ангелы бывают не только на небе, хоть в этом Пончику повезло. Но и сам малыш ей помогал, по-своему, как мог. Он заболел, обычная простуда, но выписывать и оформлять нельзя. Как сказала заведующая: «Первый раз за всю свою жизнь почти радуюсь, что ребенок заболел. Прости Господи!» И, наконец-то, она нашла такую пару. Лана и Лев. Им было за тридцать лет, своих детей не было. Они много лет мечтали о ребенке, но никак не получалось, поэтому решили, что пришло время усыновить. Лана была милой изящной женщиной, с мягкой улыбкой и мелодичным голосом. Её муж, Лев, был крупным мужчиной, подтянутый и крепкий, он был похож на военного. Было видно, что он обожает жену. У них дома было очень хорошо, светло и душевно. Маша выдохнула, теперь нужно было, чтобы им понравился малыш, поэтому они договорились о визите в больницу. Заведующей они тоже понравились. Она даже присвистнула, когда увидела Льва, но тут же слегка смутилась: — Извините, это я от восхищения. Не каждый день такого богатыря видишь, — и, не удержавшись, полюбопытствовала: — С каким весом родились, детонька? — Простите, — растерялся гигант. — Не понял… А мой вес при рождении? Эти данные нужны для усыновления? Так я у мамы спрошу. — Извините, доктор, он свой день рождения не помнит, а вы такие подробности его спрашиваете, — сказала Лана, а потом, не выдержав, засмеялась. — Он теперь маму замучает вопросами. — Это не нужно для усыновления. Просто вы очень похожи на Пончика, — пояснила заведующая. Перед палатой Лана шумно выдохнула, открыла дверь и решительно шагнула вперед. Пончик спал. Он раскраснелся во сне, разбросав в стороны ручки с нежной кожей и маленькими ноготками, а в уголке глаза застыла крохотная слезка. Вдруг мальчик забеспокоился и приоткрыл глаза. Он сначала бессмысленно переводил взгляд с одного человека на другого, но когда дошел до лица Ланы, то замер. Он сначала нахмурился, потом широко открыл глаза. Лана, не отрываясь, смотрела на него, стараясь рассмотреть каждую черточку. Она протянула к нему руку, и тут он, неожиданно потянувшись, крепко ухватил ее за большой палец. Все облегченно засмеялись, говоря, какой шустрый мальчишка. Только Лана и младенец продолжали, не отрываясь, смотреть друг на друга. Вдруг Пончик неуверенно улыбнулся, едва, чуть заметно. Лана тоже улыбнулась ему и кивнула ласково, а он что-то тоненько пискнул в ответ. Все затихли, понимая, что происходит что-то непонятное, но очень важное. Все терпеливо ждали какое-то время, а потом заведующая кашлянула негромко и сказала: — Давайте на первый раз завершим свидание. Вы пойдете домой, подумаете, посовещаетесь и решите… — Нам не надо думать, — не поворачиваясь к ней, спокойно сказала Лана. — Мы уже всё решили. Заведующая изумленно подняла брови и вопросительно посмотрела на мужа, не зная, что сказать. Гигант удивленно глянул на жену, вернее, на ее спину, но быстро спохватившись, сказал: — Ну да, наверное. Мы уже посовещались и решили. Ну, что хотим именно этого малыша. Лана улыбнулась малышу и потянула свою руку. Пончик напрягся, но не выпустил ее палец. Он перестал улыбаться и не сводил с нее взгляда. Повисла напряженная тишина. — М-да, прости Господи! Вы это, посильнее потяните руку, — сказала заведующая. — У них хватательный рефлекс в этом возрасте сильно развит. — Причем здесь хватательный рефлекс? — так же спокойно сказала Лана, по-прежнему не поворачиваясь. — Он просто боится, что я не вернусь. Она внимательно посмотрела на Пончика и ласково сказала: — Ты отпусти меня, пожалуйста, сейчас. Мне нужно уйти. Но я обязательно вернусь, слышишь. Обязательно! Я тебе обещаю. Ты мне теперь должен верить. Пончик замер на секунду, вслушиваясь в ее мелодичный голос, и… разжал ручку. Потом снова широко заулыбался беззубым ртом и издал пронзительный радостный писк. — Я вам уже объясняла, это рефлексы такие. Я так думаю, да, это явно рефлексы, — сказала заведующая и, сдернув быстро очки, стала яростно протирать их полой халата, что-то бормоча себе под нос. Автор: Елена Павличенко

18 просмотров • 10 месяцев назад
Человеческий поступок
дети семья сильная личность сын
Показано 1-9 из 91 рассказов (страница 1 из 11)