Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Контакт
14:39

Контакт

Мой хороший приятель, отец Виктор, бывший спецназовец, рассказывал мне, как он в первый раз в своей жизни надел на себя подрясник. И не только надел, но и пошёл в нём по Москве. Он ещё не был рукоположен в сан, но получил благословение на право ношения священнической одежды. «И вот иду, — говорит, — а навстречу мне выходит дядька лет шестидесяти, здоровенный такой, и пиво на ходу из бутылки пьёт. Поравнялся он со мной, и вдруг, ни с того, ни с сего, как даст мне по носу. И сломал его, а так как, нос у меня был сломан уже раз двадцать, то кровь не пошла, но всё равно, было больно и очень обидно. За что? Ведь даже не глядел в его сторону. Раньше бы убил его, просто. Но сейчас-то я уже стал христианином, да ещё и подрясник на мне. Сдержал себя, хотя было очень трудно. Запомнил я того мужика, благо дело было в моём районе. Встречаю его через пару дней, остановил и спрашиваю: «Ты чего же, отец, меня по носу ударил, что я тебе такого сделал»? И представь, он отвечает: «Ты меня прости, сам не пойму, какая муха укусила? Ведь я до последней минуты не собирался тебя бить, а как поравнялись, словно сила какая-то развернула, и я ударил, пьяный был. Стыдно мне, сынок, сил нет как стыдно, уж прости меня старого». Мне тоже иногда вспоминаются такие забавные, и немного странные случаи из моей жизни. Как-то едем в автобусе, полдень, народу немного, только сидячие места и заняты. Я в подряснике с крестом, стою на задней площадке. Едем. На одной из остановок в салон заходят трое молодых ребят, лет по семнадцати, весёлые, вроде трезвые, смеются. Оно и правильно, молодые должны смеяться, потом наступит время забот и проблем, а пока можно и повеселиться. Однако замечаю, что эта смеющаяся троица начинает постепенно смещаться в мою сторону и потихоньку так зажимать меня в угол салона на задней площадке. Вдруг один из ребят, как бы случайно, падая на спину, прижимает меня к стенке. Они уже вовсю хохочут, я отхожу в другой угол, а юноша бьётся об меня уже боком. Чувствую, назревает драка, что делать? Я не могу их бить, каноны не позволяют, а на мне ещё и крест. Смотрю на людей, что едут вместе с нами. Видят же, что молодёжь над священником куражится. Думаю, может, кто заступится, ведь я же не в Москве, я же к себе в посёлок еду, и эти люди должны меня знать. А народу забава, мужики в проход со своих мест повылезли, шеи вытянули и с неподдельным интересом ждут, будет драка, или нет. Ладно, думаю, раз драки не избежать, тогда так, если успеем к ближайшей остановке подъехать, я выйду, а если не успеем, ну, куда деваться, сниму крест и начнём публику веселить. Но всё «испортила» одна пожилая женщина, она сидела к нам боком и держала перед собой большую сумку на колёсиках и инвалидную тросточку. Так вот эта самая бабушка и закричала на молодёжь: — Вы что же это делаете!? Как вам не стыдно, на священника руку поднимать! И что вы думаете? Ребятки поутихли, отошли от меня в сторонку и так же похохатывая, вышли на первой же остановке. Понятно, что потом подошёл я к моей спасительнице, поблагодарил её и спрашиваю: — Матушка, почему ты за меня заступилась? Вон ведь, здоровые дядьки едут, а никто и пальцем не пошевелил, а ты закричала? — Ой, батюшка, всё просто. Нас с родителями, когда мне было всего пять лет, выслали, как семью кулаков, на север и загнали голых и босых на болота. Нас, таких семей, там много было. Сказали, мол, хотите — живите, не хотите — подыхайте, как хотите. Вот тогда, если бы не помогали мы друг другу, не заступались бы один за другого, не выжили бы. Там и молиться научилась, все мы тогда только на Бога и надеялись, и выжили. А сейчас я даже рада, что смогла вот хоть на старости лет за священника заступиться. Так на душе радостно. Живём мы, сельские священники, скромно. Может перед кем и стоит проблема, как и во что одеться, где и какую одежду покупать, а вот у меня такой проблемы нет вовсе. Меня полностью, за исключением мелочей, одевает секонд хэнд. Люди приносят в храм много тряпок, что уже не хотят носить, а что-то от усопших осталось. И моя староста Нина, молодец такая, никогда не забывает про батюшку. А я человек к одежде не притязательный, за модой не гонюсь, так что за всё, слава Богу. Но вот как-то матушка решила, что мне обязательно нужно купить зимнюю непродуваемую куртку. Ну, раз нужно, значит нужно, поехали на рынок. Там у одного армянина сторговали коричневую замшевую куртку, с зимним воротником на заклёпках, и подстёжке на молнии. Одно было подозрительно, уж больно мало торговец просил за неё. Когда мы уже отдали деньги, он мне сказал: — Понимаешь, брат, такие куртки уже из моды вышли. И их никто не покупает. Ну, вышли, и вышли, мне всё равно, главное, чтобы куртка была тёплая и ветер не продувал. До сих пор я её ношу, сноса ей нет. Вот однажды иду после занятий в семинарии на автовокзал в своей новой замшевой куртке. Надел я её прямо на подрясник, наверно, поленился его снимать. Иду в здание областного автовокзала и краем уха слышу, как кто-то кричит: — Нет, ну вы полюбуйтесь на этого гада! Полюбуйтесь, вот он, кровосос проклятый на нашей шее. На вокзалах, что железнодорожных, что авто, всегда обитало несметное полчище бездомных алкашей, поэтому к таким крикам и разборкам все давно привыкли, и не обращают внимания. Я тоже не обратил на них внимания, и напрасно. Оказалось, что «гад» с «кровососом» — это я. А поводом к негодованию стала моя новая замшевая куртка с искусственном зимним воротником на заклёпках. Неожиданно подбегает ко мне нетрезвая тётенька средних лет и хватается за мою куртку. — Снимай, паразит! Люди, люди, смотрите, как эти попы нас дурят, обжирают! Смотрите, в каких шмотках ходят, на мерседесах ездят, а мы, простой народ, что же, с голоду должны подыхать!? Ну, думаю, попал, вот ведь, угораздило меня в подряснике пойти, поленился снять его в семинарии, теперь получи. Тётка, хоть и пьяная, а сильная и тяжёлая, повисла у меня на руке и не отпускает. Но здесь меня выручили другие пассажиры. Двое молодых ребят, видя в какую я глупую ситуацию попал, тут же подбежали и оторвали от меня тётку. — Мать, — предлагают, — чего ты хочешь? Давай мы тебе хлеба купим? Угомонилась. А однажды со мной произошла ну очень смешная история. Летом, иду по улице небольшого городка, что рядом с нашим посёлком. Мне нужно было зайти к одному моему знакомому, а тот жил в пятиэтажке. Подхожу к его подъезду, возле входа в подъезд на лавочке две бабулечки раскладывают стопки журналов. Заглянул, а это уже до тошноты знакомая «Сторожевая башня». О как, думаю, иеговисты. Дай-ка я с ними немного пообщаюсь. И забыл, что на мне подрясник и крест. Для иеговистов — это всё равно что для быка красная тряпка. Бабушки, в ответ на какой-то мой невинный вопрос, развернулись — и на меня. Две таки миленькие старушечки, маленькие и худенькие, обе в береточках, у одной золотая фикса во рту. Оценив ситуацию, они не сговариваясь, вытянули ко мне свои кулачки и бросились в драку. Честное слово. Это было так неожиданно. Им не хватало только боевого клича, типа: «банзай» или «Иегова, вперёд»! Конечно, мне ничего не стоило бы справиться с зарвавшимися пропагандистами, наверняка из числа бывших активисток годов этак 60-х, но я не забывал, где на тот момент находился. А находился я во дворе, куда стекались подъезды четырёх, стоящих квадратом, пятиэтажных домов. И за мной в это время могли наблюдать десятки и десятки любопытствующих глаз. И вот представьте себе картинку. Люди с высоты своих этажей смотрят, как поп с крестом на груди дерётся с двумя интеллигентного вида старушками. Кого обвинят, их или меня? Ну, конечно же меня, и скажут, а если и не скажут, то подумают: «Совсем уже эти попы распоясались, мало им храмов, уже по дворам старух достают». Ведь ни у кого не сработает, что хулиганят — то как раз эти самые «божии одуванчики». А им, наверно, лестно, может, это у них за мученичество считается — от попа подзатыльник получить. Так что, друзья мои, не нашёл я больше ничего лучшего, как бежать. Бежал позорно, как писал классик, «подобно лани», с предложенного мне поля боя. Почитай, что каждый год мне приходится бывать зимой в Москве на Рождественских чтениях. Встретился там с одним знакомым батюшкой, и тот мне рассказал, что ему накануне вечером какие-то молодые люди в метро угрожали, и даже преследовать начали, хорошо, говорит, что успел до милицейского поста добежать. — Ты вечером подрясник не одевай, разные люди в Москве живут, будь осторожен, — предупредил он меня. Наша секция проходила в самом центре города, в Историческом музее, что на Красной площади. Работа секции подходила к концу, а музей ещё был открыт, поэтому я решил пройтись по залам посмотреть экспозицию, тем более, что всегда любил и люблю историю. Гуляю, рассматриваю разные древности, и замечаю, что за мной ходят и явно хотят заговорить, но не решаются, две ещё совсем нестарые посетительницы. Тогда я улыбнулся и первым обратился к ним. Оказалось, что обе они из Петербурга, и отбывают на родину этим вечером, что-то около полуночи. Чем-то я им приглянулся, и захотелось им сделать мне что-нибудь приятное. И они предложили сходить с ними посмотреть балет в Большом театре. — Это же дорогое удовольствие, девушки. Те в ответ снисходительно улыбаются. — Сразу видно, что ты не театрал. Кто же из настоящих ценителей будет покупать билеты в Большой театр? Никаких денег не хватит. Пойдем, мы тебя так проведём. Оказывается, в билетных кассах можно попросить билет на «место неудобное», он стоит всего-то 20 рублей, правда с него ничего и не увидишь. А и не надо, нужно немного подождать, и как прозвучит третий звонок, смело идти в зал и любезные смотрительницы предложат тебе занять свободное место. Вот таким образом я в первый раз в своей жизни смотрел балет в исполнении труппы нашего замечательного театра. Помня наставление моего друга, я планировал разоблачиться ещё по выходу из музея. Но, когда представил себе, как затрапезно буду смотреться без подрясника на фоне людей, специально собравшихся в Большой, то решил повременить, тем более, что был не один. А по окончании представления настолько оставался под впечатлением от увиденного, что и вовсе забыл обо всём. Потом мы гуляли по Красной площади, они рассказывали мне о своём городе, в котором я ещё никогда не был, а потом мы расстались. Оставшись один, я спустился в подземный переход возле гостиницы Москва, чтобы пройти в метро. Странно, но вокруг почти никого не было, иду один, и вдруг в одном из тупичков большого перехода я увидел их. Наверно, именно об этих людях мне и рассказывал мой знакомый батюшка. Сложно описать чувства, охватившие меня в ту минуту. Зато теперь я точно знаю, о чём думал несчастный капитан Кук в последние мгновения своей жизни. Передо мной стояло с десяток молодых людей в совершенно невообразимой одежде с раскрашенными лицами и зелёными ирокезами. Я остолбенел, молодые люди тоже замолчали и во все глаза уставились на меня. Мы стояли и с нескрываемым удивлением рассматривали друг друга. Внезапно, один из них несмело пошёл мне навстречу, и тогда я тоже пошёл к нему. Мы остановились, и как-то одновременно протянули друг другу руки. — Здравствуй, — сказал я ему. — Здравствуй, — ответил он, и мы улыбнулись. Прошло уже много лет с той встречи. А я всё с благодарностью вспоминаю тех женщин из Питера, что неожиданно сделали мне такой подарок — балет «Анюта» на новой сцене Большого театра. Рассказываю вам про тех забавных ребят, что встретил в подземном переходе, и думаю, а может тот самый мальчик, что пошёл мне навстречу, сам сейчас рассказывает кому-то: — Представляешь. Ночь. Подземный переход, мы стоим, никого не трогаем. И тут из-за угла такой страшный бородатый поп, весь в чёрном. Останавливается и смотрит на нас. Мы оторопели, куда бежать. А он, не поверишь, вдруг подошёл ко мне, улыбнулся и говорит: «Здравствуй». Источник: https://azbyka.ru/fiction/vozljubi-blizhnego-svoego-svjashhennik-aleksandr-djachenko/33/

17 просмотров • 3 недели назад
Чудесная история
бабушка бандиты испытания
Старец Иоанн и Иисусова молитва
14:31

Старец Иоанн и Иисусова молитва

«Ты охраняешь меня от скорби, окружаешь меня радостями избавления» (Пс. 31: 7). В черном урочище на Кавказе, чуть повыше того места, где Бзыбь выходит из узкого скалистого ущелья в долину, неподалеку от дороги на горные пастбища, жил богобоязненный юноша Василий с престарелым отцом. Мать Василия давно оставила этот свет, отнявши у него все силы непосильной работой, и юноша перебивался со стариком, как мог. Старик был уже совсем дряхлый. У Василия от трудов, а надо сказать, он носил на себе продукты, картофель и кукурузу для обмена в город, где приобретал инструменты, одежду и прочее, образовалась внизу живота грыжа. Она, бывало, болела так сильно, что даже во сне он постанывал, с трудом сдерживая себя и стараясь не выдать отцу своих страданий, зная, что тому и вовсе живется несладко. А старик начал всё больше хворать и, ослабленный болезнью, не мог более вставать с постели. Он почти перестал принимать пищу, считая, что достаточно пожевал за свою жизнь грубо смолотой кукурузной каши, называемой «мамалыга», да тяжелой красной фасоли, от которой он часто мутило. И думал только о рыбной ухе. Река протекала от их дома не близко, а глухо воровалась в ущелье где-то внизу, и спуск к ней был не из легких. Поэтому старик с сыном рыбачили редко. Но Василий, всегда отличавшийся преданностью родителям, не стал откладывать ни на минуту, и, смастерив удилище, отправился к реке, мечтая наловить форели больному отцу. Вначале рыбная ловля шла плохо, но, изловчившись, юноша, пробравшись по крутым камням, нашел удачное место, и вскоре несколько десятков рыбешек уже поблескивало на его кукане. Поднимаясь из ущелья и балансируя рыбьей и удилищем, Василий оступился на скользком камне и больно подвернул правую ногу. Вдобавок разыгралась гроза. Юноша со стоном присел возле камня и не мог больше ступить ни шагу. Уже смеркалось. Тропа начиналась подальше и уходила круто вверх. Оттуда вдруг посыпались мелкие камешки. Кто-то спускался прямиком, невесть откуда взявшись в этом пустынном месте. К Василию приблизился монах, белый как лунь, опиравшийся на кизиловый посох. — Что, паренек, идти-то не можешь? — спросил он незлобивого рыбка, присев рядом. — Да-да, дедушка, совсем не могу! — ответил тот со стоном. Монах достал из-за пазухи бутылочку с святым маслом и смазал Василию живот и ушибленную ногу. Затем перекрестил его и велел попробовать подняться и идти к тропе. У юноши не только прекратились боли, но он почувствовал себя значительно крепче и здоровее прежнего. Он не знал, как благодарить монаха, кланяясь ему в пояс снова и снова. Тот поинтересовался, кому юноша несет пойманную рыбу. Василий, со слезами на глазах, поведал старцу, что болен его отец и зачем он оказался у реки в этом глухом месте. Монах выслушал его сбивчивую речь, качая сочувственно головой: — Что ж, тогда поспеши, сынок, пока ночь не застигла тебя на тропе! А если отцу понадобятся лекарственные травы, ищи меня у желтых скал на Пшице... — Странно, ведь там давно никто не живет! И никакого дома я там не видел... — задумавшись, вслух сказал рыбак. — Живут, живут, слава Богу! — улыбнулся старик. — И дом есть. Как же, но не про всяку честь... А зовут-то тебя как? Он благословил Василия медным крестом, сказав, чтобы искал на Пшице монаха Иоанна, простился с ним и исчез в темноте. При свете звезд Василий вернулся домой, сварил рыбу и накормил отца. Тому стало значительно лучше, а через несколько дней он совсем поправился. Однако беда нагрянула с другой стороны. В холодную осеннюю непогодь старик, чтобы не сидеть без дела, взялся чинить во дворе деревянную колоду, из которой поили скот. Его сильно продуло на ветру, он занемог, раскашлялся, и ему вновь стало очень худо. Василий спешно отправился на поиски монаха Иоанна. Добрался до Пшицы, но где находится дом, найти было невозможно. Пока он метался туда и сюда, время шло, а вечернее солнце уже заступило себе в золотые усы черный сосновый гребень. Ущелья пересекались в разных направлениях, и видимость была уже такая, что ногой на ногу наступить и не заметишь. Василий намерился забраться на ближлежащую вершину, чтобы оттуда увидеть хоть какой-нибудь огонек. Кое-как, хватаясь за кусты, начал взбираться. Однако, как ни озирался вокруг, никакого строения не было видно. Юноша поспешил вниз, но сбился с пути, позабыв, где поднимался. Вспоминая с отчаянием об оставшемся дома больном отце, молился сквозь кусты почти наугад, не представляя, куда выйдет. На свое счастье нащупал ногой узенькую тропу, только чтобы поставить ногу. Глянул вниз — тьма тьмущая, дна не видать. Вскоре он выбрался на крохотную полянку, где смутно угадывались очертания ветхого строения. Из темноты показался свет, мерцающий, словно звездочка, плывущая над землей: кто-то с фонарем шел ему навстречу. — Отче Иоанн, это вы? — осипшим от усталости голосом произнес Василий. Старик взял его за руку и стал говорить радостным голосом: — Как хорошо, что ты пришел сюда, сыне! Бог помог тебе добраться сюда! Оставайся здесь... Юноша начал отказываться, ссылаясь на то, что отец его ждет и он не может долго задерживаться. — Я знаю о болезни твоего отца, — ответил ему монах. — И всё же, какая беда, если помолишься у старика-монаха одну ночь, а утром отправишься обратно? Ведь самое лучшее лекарство — это молитва! Отец Иоанн ввел его в свою старую келью с простыми иконами в углу и большим распятием перед ним, искусно расписанным самим старцем. Он усердно стал потчевать юношу вареным картофелем, доставая его из чугунка, стоявшего на печи, и травяным чаем. Василий в нетерпении упрашивал монаха дать ему лекарственные травы, чтобы поспешить к отцу. — Утро вечера мудренее, сынок! К чему такая спешка? Утром я всё тебе дам и сам тебя провожу... — уговаривал монах Василия. Однако мирские заботы крепко оплели ум бедного парня: — Нет, отче, душа горит, как вспомню об отце! Буду всю ночь идти по тропе, чтобы смерть не унесла моего старика... Поздыхав немного, однако зашуршал сухими травами, собирая их в полотняную торбочку. А юноше захотелось глянуть при свете месяца, что это за место, куда он попал. Тихонько вышел во двор: высоко светила косая луна, а Большая Медведица уже повернула на утро. Обернулся обратно: перед ним глухая скала. Почувствовав острую досаду, полез по кустам шиповника опять куда-то вверх, сорвался, снова полез, раздирая в кровь руки острыми шипами, совершенно сбитый с толку. — Ох, горе мое... — раздался голос монаха. Смотрит Василий, а перед ним опять бренчащая стена кельи и он шарит по ней руками, ища дверь. А тут дверь приоткрылась, и худая рука монаха протянула ему торбу с травой. — Ну, ступай же, ступай к отцу! С Богом! Только когда снова будешь искать меня, знай, что без Иисусовой молитвы меня не найдешь! — А что это за молитва? — спросил юноша. — Молись так: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!». Вот с этой молитвой меня и найдешь. Только поначалу научись говорить ее благоговейно и внимательно в сердце, словно говоришь на ухо Самому Господу, и когда услышишь ответ изнутри, вот тогда и приходи! Ранняя зорька забрезжила в небе. Теперь Василия не заботило, что дорога трудна и опасна. С молитвой Иисусовой легко отыскал он тропинку и, больше не теряя ее в лесных зарослях, вернулся домой. В мгновение ока он был уже дома, обнаружив, что его отец сидит в постели и чувствует себя значительно лучше. — Однако, старый монах совсем рядом живет! — подумалось Василию. — Удивительно! А раньше все казалось по-другому... Затем он напоил больного настоем из душистых трав, собранных монахом. Старик окончательно повеселел, и болезнь отступила. В молитвах и хлопотах прошло несколько лет. Сильное желание повидаться со старым монахом возникло в душе юноши. Помня, что путь к старцу не очень долгий, он вышел, не торопясь, в полдень, чтобы к вечеру быть у старца. Вроде и тропа та же, а путь оказался неблизкий. Два дня добирался Василий до заветной полянки: в росе ночевал, под соснами отдыхал. Но кельи старца, как ни рыскал туда и сюда, не обнаружил. Отчаявшись, пустился в обратный путь. Как вдруг услышал, что его кто-то нагоняет. Оглянулся. Что за диво? Сам старец постукивает, помахивает посошком по камешкам: — Эх, сынок, рановато взялся меня искать! Без молитвы Иисусовой, чтобы сердце само молилось, меня не найдешь. Еще потрудись, не ленись... — сказал эти слова, свернул в лес и пропал. А Василий побрел восвояси один, с унылым видом и теряя ход мыслей. Время, которое мелет дни, словно пшеницу, взяло свое. Отец Василия, одряхлев и ослабев, скончался у него на руках, отойдя в селения праведные, оставив сына один на один с домом и хозяйством. Но прежнего прилежания к суетным делам у юноши уже не было. Иисусова молитва сильно увлекла его, и он проводил в ней дни и ночи. Однажды молился Василий, как учил его старец, говоря слова молитвы словно на ухо Самому Господу, и услышал, как сердце тихонько отвечает ему, словно струна, поющая в тумане: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!». И чем больше говорил Василий молитву, тем крепче она утверждалась в его сердце, пока не поселилась в нем насовсем. — Должно быть, пора отца Иоанна повидать! — решил юноша. — С молитвой теперь не страшно хоть целый год искать старца... И ранехонько на зорьке вышел в путь. Еще солнце не пригрело его русые вихры, как он стоял у двери монаха. Молитва сама толкалась в груди, грея сердце тихим сладким теплом. Вышел старец Иоанн, прослезился, и, обняв юношу, ввел его в дом. — Почему, отче, в первый раз я вообще не смог вас отыскать? — спрашивает. — В первый раз, сыне, ты был далек от духовной жизни, а значит, и от меня. Того, кто стяжал благодатную молитву, обычные мирские люди отыскать никогда не могут. — А почему во второй раз я к вам два дня добирался и встретил вас не у кельи, а на тропе? — Во второй раз ты только начал свой нелегкий духовный путь, поэтому и шел так долго. А то, что встретил меня на тропе, — это для того, чтобы ты понял: старый монах не оставил тебя и идет рядом, наблюдая за тобой. — А сейчас почему так скоро оказался у вашей двери? Из-за молитвы? — Сейчас потому ты так скоро встретился со мной, что между нами нет более ни преград, ни расстояний, которые нужно преодолевать. Если душа с душой встречаются во Святом Духе, то для них нет расставаний, ибо они едины в Господе, как сказано: «да будут все едино» (Ин. 18: 21), ибо «всякий, кто от истины, слушает гласа моего» (Ин. 18: 37). Хочешь ли и сейчас уйти, сыне? — Нет, отче, я пришел к вам навсегда, — ответил юноша, упав в ноги Иоанна. — У вас желаю принять и чин монашеский, если Бог благословит по вашим святым молитвам! Слухами, как говорится, земля полнится. Об этой истории узнали местные люди, повсюду расспрашивали о старце Иоанне и послушнике Василии, но не отыскали ни малейшего следа их пребывания. Любопытные облазили все ущелья и ложбины в окрестных лесах, но отшельников не нашли. Куда они девались, никто не знал. Источник: Иеромонах Симон (Безкровный) - Послушники Царства Небесного - 2018

20 просмотров • 1 месяц назад
Чудесная история
монах Папа сын
Украденное добро
10:19

Украденное добро

Задумывался ли ты когда-нибудь, отчего доброе дело, о котором успел рассказать заранее, оставляет в душе странную пустоту — будто ты сделал его не до конца? А дело, исполненное в тайне, наполняет тебя тихой, глубокой радостью, хоть о нём и не узнает никто? Один человек однажды столкнулся с этой загадкой лицом к лицу — и она изменила всю его дальнейшую жизнь. Николай Петрович Аверин работал инженером на заводе в маленьком провинциальном городке — из тех городков, что стоят на равнине между двумя реками, где зимой снег заметает улицы по самые окна, а летом пыльные тополя роняют белый пух на разбитый асфальт. Жил он обыкновенной жизнью советского человека средних лет: работа, семья, редкие вечера с друзьями за чаем, изредка — стопка водки по праздникам. Человеком он был не злым, не жестоким, но и особой добротой прежде не отличался — просто жил, как живут многие, не задумываясь глубоко о смысле своих поступков. По соседству с ним, в покосившемся домике на краю улицы, доживала свой век одинокая старуха — Марья Тимофеевна, вдова фронтовика, потерявшая мужа ещё в шестидесятые. Крыша её дома давно прохудилась, и каждую осень, когда начинались дожди, в сенях появлялись лужи, а зимой сквозь щели тянуло таким холодом, что старуха спала не раздеваясь, укутавшись в три одеяла. Пенсии её едва хватало на хлеб и лекарства — о ремонте крыши не могло быть и речи. Однажды осенью, придя на работу, Николай Петрович разговорился с товарищами в курилке о делах соседских. И, то ли желая показать себя человеком отзывчивым, то ли просто разговорившись, рассказал он о беде старухи Марьи Тимофеевны — и тут же, почти не думая, прибавил: — Вот на днях возьму отгул и покрою ей крышу. Материал у меня с прошлого ремонта остался, шифер лишний. Товарищи его одобрительно закивали, кто-то похлопал по плечу, кто-то сказал: "Молодец, Николай, доброе дело". И весь остаток дня Николай Петрович ходил, чувствуя приятное тепло где-то в груди — тепло от собственной доброты, от того, как хорошо о нём теперь думают сослуживцы. В субботу он и вправду отправился к Марье Тимофеевне с инструментом и листами шифера. Старуха всплеснула руками, запричитала, благодарила, крестила его вслед, когда он лез на крышу. Работал он весь день — от рассвета до сумерек, вымок под моросящим дождём, отбил себе палец молотком, устал так, что вечером едва добрался до дома. Дело было сделано честно, добросовестно, без обмана — крыша больше не текла. Но случилось нечто странное. Вместо ожидаемой радости, вместо того чувства исполненного долга, какое, казалось бы, должно было наполнить его сердце, Николай Петрович ощутил внутри себя какую-то смутную, необъяснимую пустоту. Будто из его поступка кто-то незримо вынул сердцевину, оставив одну лишь оболочку — сделанную работу, но не сделанное добро. Он лежал вечером, глядя в потолок, и никак не мог понять: отчего так? Ведь он помог человеку, ведь старуха теперь не будет мёрзнуть зимними ночами — а на душе не радость, а какая-то смутная растраченность, будто он истратил нечто драгоценное впустую, ещё до того, как успел этим воспользоваться. Он не находил объяснения этому чувству и постепенно забыл о нём, как забывают о мимолётной тени, промелькнувшей по стене. Прошло около двух лет. И вот, поздней весной, когда сошёл последний снег и обнажилась чёрная, влажная земля, узнал Николай Петрович о новой беде — на этот раз с другой стороны улицы, у одинокого старика Фёдора Кузьмича, бывшего фронтового шофёра, разбитого параличом, за которым некому было ухаживать: дети давно уехали в город, а соседи заходили редко, из чувства долга, ненадолго. На этот раз Николай Петрович никому не сказал ни слова. Ни жене, ни товарищам по работе — никому. Просто в один из выходных дней собрался, взял с собой немного еды, кое-какие лекарства из домашней аптечки, инструменты для мелкого ремонта дома — и отправился к старику. Он провёл у Фёдора Кузьмича весь день: прибрался в доме, наколол дров на неделю вперёд, приготовил простой обед, посидел, слушая долгие, путаные рассказы старика о войне, о фронтовых дорогах, о погибших товарищах. Уходя, он не сказал старику ничего особенного — просто пообещал зайти ещё, если будет время, и ушёл в сгущающихся сумерках домой, не дожидаясь благодарностей, не думая о том, как расскажет об этом кому-либо. И вот тогда, идя домой по тихой, темнеющей улице, Николай Петрович вдруг ощутил в себе нечто совершенно иное, чем тогда, два года назад. Не пустоту — но полноту. Не растраченность — но тихую, глубокую, почти невыразимую радость, которая не требовала ни подтверждения, ни свидетелей, ни похвалы. Она жила в нём самом, никому не показанная, никем не увиденная, — и от этого казалась ему во сто крат драгоценнее той мимолётной теплоты, какую он испытал, рассказав товарищам о своём намерении помочь Марье Тимофеевне. Он шёл и размышлял, пытаясь понять природу этой разницы. И постепенно, шаг за шагом, в сознании его стало складываться некое понимание — простое, но от того не менее глубокое. В первый раз, рассказав заранее о своём намерении сделать добро, он тем самым как будто разделил ещё не свершённое дело с другими — раздал по кусочкам ещё до того, как оно было исполнено. Люди похвалили его, одобрили — и он получил свою награду тогда же, в курилке, в виде тёплых слов и одобрительных взглядов. К тому времени, когда он действительно полез на крышу под дождём, само доброе дело было уже наполовину истрачено, наполовину роздано — раздарено похвале, вниманию, чужому мнению о нём. Оставшегося не хватило, чтобы наполнить душу радостью. Во второй же раз, никому не сказав ни слова, он сохранил своё доброе намерение в целости — не разменял его на одобрение, не разделил ни с кем, кроме самого дела и того, кому оно предназначалось. И вся полнота этого поступка, весь его смысл, вся его тихая сила остались нетронутыми, неразделёнными, — и потому наполнили его сердце до краёв. С тех пор Николай Петрович стал иначе относиться к добрым делам, какие случалось ему совершать. Он приучил себя молчать о них — не потому, что стыдился, а потому, что понял: доброе дело, о котором рассказано прежде, чем оно совершено, подобно сосуду с отбитым донышком — сколько ни лей в него воды, всё вытечет через невидимую трещину людской похвалы. А дело, сохранённое в тайне, подобно сосуду целому — оно удерживает в себе всю налитую в него благодать, и человек, совершивший его, несёт эту полноту в себе долго, порой всю оставшуюся жизнь. Много позже, уже в преклонных летах, встретил однажды Николай Петрович в церковной лавке маленькую потрёпанную книжицу — избранные изречения древних отцов. И, перелистывая её, наткнулся на слова, будто написанные о его собственной жизни, будто кто-то из глубины веков подслушал его давнее недоумение и дал на него точный, ясный ответ. Преподобный Антоний Великий, живший семнадцать столетий назад в раскалённой египетской пустыне, писал ученикам своим: "О добром деле, которое ты намерен сделать, не говори никому наперёд, но сделай его. Бойся показывать и труды свои, чтобы грех человеколюбия не принёс пагубы душе твоей. Тщеславие истребляется скрытным деланием". Николай Петрович долго стоял тогда над этой книжицей, и на глазах его выступили слёзы — слёзы не горя, но узнавания. Оказалось, что та простая истина, до которой он дошёл сам, через собственную ошибку и собственное открытие, была известна святым мужам за тысячи лет до его рождения. Оказалось, что человеческая душа во все века устроена одинаково — и подвержена одним и тем же искушениям, и находит исцеление в одной и той же тайной, безмолвной добродетели. И в этом простом совпадении — в том, что путь одного скромного советского инженера из провинциального городка неожиданно пересёкся с путём древнего египетского пустынника — заключалась, быть может, самая глубокая истина из всех, какие постигают люди на своём веку. Потому что добро, творимое в тишине, без свидетелей, без похвалы, без даже собственного любования им, — это добро, принадлежащее уже не человеку, а Богу. И, может быть, именно потому святые отцы, дожившие до глубочайших высот духовной жизни, страшились и оплакивали даже собственные добродетели, как страшатся и оплакивают грехи, — боясь, что тень тщеславия, пусть самая лёгкая, самая незаметная, сумеет похитить у них ту тихую полноту, ради которой стоило прожить всю жизнь в подвиге.

17 просмотров • 1 месяц назад
Чудесная история
простая радость христианская любовь
Дороги, ведущие в Церковь
8:28

Дороги, ведущие в Церковь

К отцу Александру в храме подошла женщина лет за сорок и спросила: — Батюшка, моя семья разваливается, что мне делать? С мужем вместе прожили двадцать с лишним лет, дети уже взрослые. Хочу с ним повенчаться, а он некрещёный. Почти каждый день его уговариваю: «Пойдём в храм креститься». Сегодня, в пятницу, приходит домой. Я ему в очередной раз говорю: — Пойдём завтра в храм. Я узнавала — по субботам там крестят. А он мне отвечает: — Значит, так: собирай свои вещички и уходи отсюда, или я сам уйду из дома. Выбирай, что тебе больше нужно: муж или крещение. После этих его слов я к вам и прибежала. Что мне делать? — Оставьте мужа в покое, — посоветовал отец Александр. — Попробовали его своими силами крестить — не получилось, ещё хуже стало. Теперь попробуйте молитвой у Бога испросить, чтобы Он Сам привёл супруга к крещению. — Я грешная, — ответила женщина. — Моя молитва к Богу не дойдёт, даже если многие годы буду молиться. — Попробуйте. — А как молиться? Какие молитвы надо читать? — спросила женщина. — Во время утреннего и вечернего молитвенного правила своими словами просите Бога о даровании мужу веры, — сказал отец Александр. Прошло около пяти месяцев. Эта женщина вновь подошла в храме к отцу Александру. — Как ваши дела? — спросил её батюшка. — Ой, что было-то! Мой муж от меня не ушёл, а я, как мы с вами договаривались, о нём каждый день молилась. На прошлой неделе, когда я справляла день своего рождения, он подошёл ко мне и говорит: — Пойдём со мной в храм. Я ему в ответ: — Что тебе там делать? А муж говорит: — Проводи, я креститься хочу. Я от этих слов в обморок упала. — Что, на самом деле с вами обморок случился? — удивился отец Александр. — На самом деле, — подтвердила женщина. Её муж благополучно принял крещение, и на земле появилась новая христианская семья. *** Моё знакомство с Алексеем не было случайным. Мне порекомендовали побеседовать с ним две женщины-иеговистки, которые безуспешно пытались вовлечь меня в свою секту. Алексей — один из старейшин общины иеговистов в Сергиевом Посаде. После нескольких встреч и бесед о том, чья вера истинная, Алексей неожиданно признался, что в своё время принял православие, но оно ему не понравилось. Я поинтересовался, как он принял православие и почему оно ему не понравилось. Дело было так. Друзья пригласили Алексея стать крёстным их ребёнка. Непосредственно перед крещением младенца выяснилось, что Алексей не крещён и поэтому не может быть крёстным отцом. Священник предложил ему принять крещение. Алексей без особого желания согласился — не хотел обижать друзей, которые уже собрали праздничный стол по поводу крещения ребёнка. Во время совершения таинства Алексею не понравилось невнятное чтение священником непонятных молитв. Когда же после крещения совершался чин воцерковления, его совершенно вывело из себя предложение батюшки поцеловать иконы в иконостасе алтаря. Он подошёл к иконостасу и увидел, что иконы находятся за стеклом, к которому, видимо, уже многократно прикладывались другие люди. Алексею, как он сказал, стало противно, однако деваться было некуда, поэтому он с перекосившимся лицом прикоснулся к стеклу, но не губами, а краешком щеки. Так как Алексей крестился не натощак, священник его не причастил, а предложил ему приступить к чаше через несколько дней, соответственно подготовившись. Под влиянием отрицательных эмоций, которые его охватили во время крещения, делать этого Алексей не стал и вообще с тех пор начал относиться к православию негативно. *** Историю крещения Алексея я рассказал рабу Божьему Вячеславу, который, в свою очередь, поделился со мной историей своего крещения. Вячеслав крестился уже взрослым. К моменту крещения он ещё не имел твёрдой веры, но его неудержимо влекло стать членом Церкви. Во время совершения таинства Вячеслава посетили мысли, подобные мыслям Алексея. Ему не понравились, как он посчитал, антисанитарные условия, в которых проводилось крещение. Несколько человек крестили в одной воде, при этом он был предпоследним. Однако после принятия крещения Вячеслав никакими болезнями, которые ему пригрезились, не заболел. Тем не менее неприятность с ним приключилась, правда, носила она промыслительный характер. Занимаясь резьбой по дереву, Вячеслав ножом натёр себе палец. Чтобы не занести в ранку инфекцию, он обработал её по всем правилам гигиены. Несмотря на это, через несколько дней на пальце образовался абсцесс. Вячеславу пришлось обратиться за помощью к хирургу. Абсцесс вскрыли, но после этого рана долго не заживала, и её неоднократно чистили. В процессе длительного лечения больной перенёс много страданий. В конце концов рана зажила, но на её месте остался крестообразный рубец. Теперь, смотря на этот рубец, Вячеслав вспоминает свои мысли во время крещения и благодарит Бога за то, что Он вразумил его таким путём. Наверное, Алексея после крещения Господь тоже неким образом вразумлял и направлял на путь спасения, но он, в отличие от Вячеслава, не заметил или не захотел заметить указующего перста Божия. *** К вере во Христа Владимир шёл долго. При советской власти он многие годы занимал должности начальника цеха и заместителя парторга на крупном заводе. Одно время работал даже в горкоме партии. Занимая должности в партийных организациях, Владимир тем не менее не относился к христианству плохо. Постепенно и во многом под влиянием тяжёлой болезни жены к шестидесяти годам своей жизни он обрёл веру во Христа. Хотя Владимир ещё не посещал храм, его супруга, будучи православной христианкой, купила крестик и повесила ему на шею. Через некоторое время Владимир сказал: — Мне очень трудно носить крестик, он меня давит. Как-то ночью мужчине стало совсем тяжело. Крест так сильно давил, что он, разорвав цепочку, снял его. Перед смертью супруга попросила Владимира отвезти её на исповедь в храм. Придя в церковь и наблюдая за тем, как жена исповедуется, мужчина перекрестился. Тотчас ему стало очень плохо, и он почувствовал, что может упасть в обморок. Чтобы этого не случилось, Владимир был вынужден выйти из храма на улицу. Там он погулял, подышал воздухом, а затем вошёл в храм и опять перекрестился. После этого Владимир вновь почувствовал себя крайне дурно и ещё раз вышел из храма, чтобы не упасть на пол. Вскоре после этого случая жена Владимира скончалась. Он же, познав Христа, с Божией помощью преодолел нападения нечистых духов, которые всячески мешали ему начать христианскую жизнь. Владимир сам приобрёл крестик, надел его на себя и стал регулярно ходить в храм. Теперь он беспрепятственно совершал крестное знамение и при этом чувствовал себя хорошо. *** Случаи явного нападения демонов на людей, желающих войти в Церковь Христову, не редкость. Вспоминается крещение молодого мужчины. Когда я совершал таинство, ему несколько раз становилось так плохо, что он почти в обморочном состоянии опускался на скамейку. Когда его состояние стало совсем критическим, я предложил ему отложить на некоторое время крещение и выйти прогуляться. Мужчина ответил, что не в первый раз пытается принять крещение, но каждый раз впадает в полуобморочное состояние. Сегодня же он решил креститься во что бы то ни стало. Тогда я продолжил совершение таинства, а мужчина, несмотря на продолжительные молитвы, с Божией помощью нашёл в себе силы дождаться момента возрождения своего естества в водах крещения. Из храма он ушёл освящённый духом и телом. Автор — протоиерей Вячеслав Тулупов, «И будет Пасха. Рассказы о чудесных случаях, Божественном смирении и чуде Евхаристии».

18 просмотров • 1 месяц назад
Чудесная история
вразумление испытания молитва
Кши, кши, кши!
15:03

Кши, кши, кши!

– Папа, папка, я покойницу к тебе привела! – с таким кличем открыла дверь своей избы Верка Киселева и ввела за собой пожилую женщину, одетую в синенькое с беленьким горош- ком платье и красный, похожий на куст георгинов, цветастый сарафан. – Ба, Наташка пришла, – удивленно сказал Федот Киселев, строгий, набожный мужик. «Покойницу», юродивую Наташу, знали в шацкой округе многие. Она жила на городском кладбище, и люди часто видели ее молящейся. Но видели издалека, а когда подходили поближе, Наташа неведомым образом исчезала, вернее, ловко пряталась. Так ловко, что найти ее было невозможно. Иногда она ходила по селам – Темёшеву, Шаморге, Новосёлкам. Останавливалась у тех, кто почитал ее за Божию избранницу. А сегодня она пришла в дом к Федоту Киселеву. Вернее, ее привела Верка, которая видела юродивую на кладбище и потому назвала шутливо – покойница. Верка знала, что отец давно хотел видеть юродивую Наташу. – А ты, Федот, тот иль не тот? – спросила, входя в избу, «покойница». – С утра был тот, – усмехнулся Федот. – А сейчас не тот? – И сейчас Федот. – С утра был тот, а после обеда Федот, да не тот! – грозно сказала юродивая. Киселев задумался. Что такое? Почему не тот, да еще после обеда? «Ба, да я ж забыл помолиться перед обедом, – подумал он. – Всегда молился, а нынче впопыхах забыл! Потому после обеда не в своей тарелке себя почувствовал…» – Ну ты проходи, проходи, – проговорил он смущенно, – погости у нас, поживи. Наталья прошла и уселась прямо на пол. Федот знал, что она юродствует, и не удивился. С такой вот необычной сцены и началась в доме Киселевых жизнь юродивой Наташи. Как ее фамилия, никто не ведал. Знали только, что родом она из Путятина, потому и прозвали – Наташа Путятинская. А как и почему попала она на шацкую землю, знать было необязательно. Наталья об этом помалкивала, а выведать про ее прошлую жизнь никто не решался… С того дня как Вера Киселева привела ее в родительский дом, Федот и его супруга Мела- нья потеряли покой. К ним в дом каждый день стали приходить разные люди и рассказывать Наташе о своих житейских делах. А какие дела-то? Муж скандалит, сын хулиганит, соседка вредит… Как-то пришла Надя Иванова с мужем Лешей, горьким пьяницей. Леша трясся мелкой дрожью и находился в полуобморочном состоянии. – Наталья, сделай что-нибудь с ним, – попросила Надя. – Совсем не дает мне покоя. Юродивая вдруг как заорала: – Кши-кши-кши! Я тебе не колдунья, чтобы что-то сделать твоему мужу! – И, обращаясь к Леше, внезапно ласковым голосом позвала его: – Подойди ко мне, подкаблучник. Запустив руку в длиннющий карман своего георгинового сарафана, юродивая достала оттуда шкалик со святой водой, отпила глоток, а остальное дала допить Надиному мужу. Пока он пил, юродивая крестила его и приговаривала: – Кши, кши, кши. Жадно выпив, Леша сразу перестал трястись. Лицо его, дотоле мертвенно-бледное, поро- зовело. – Радуйся, штука-злючка, – сказала юродивая его жене, – жить будет! Пить бросит. Что тут началось! Надька действительно оказалась злючкой и, подумав, что юродивая опохмелила ее мужа, стала ругаться. Потом, схватив Лешку за руку, с бранью поспешила восво-И.  В.  Евсин.  «По кому палка плачет? Рассказы о рязанских юродивых» 75 – Кого ты к нам привела? – тайком спросил как-то Федот свою дочь. – Каждый день крики да ругань. Как нам это терпеть? – Папа, так ведь Наталья-то не просто ругается, а показывает нашим гостям, как они себя порой ведут. И повторяет скверные слова, которыми они бранятся у себя дома, повторяет, чтоб в них совесть заговорила. А «кши, кши, кши» означает, что она прогоняет бесов. – Ты мудреж тут не разводи! «Кши, кши» – не молитва! – А ты, папа, эту ночку не поспи, понаблюдай за ней, тогда поймешь, как она молится. Поздно вечером Киселев лег на кровать и накрылся одеялом. На подушку, чтоб не заснуть, насыпал овса, который покалывал ему лицо. В полночь Наташа встала с лавки, на которой спала, тихо оделась и вышла из дома. Федот так же тихо оделся и вышел вслед за ней. Стоял бесснежный, морозный декабрь. За околицей лежали поля, шершавые, словно кора дуба. Не покрытые снегом озимые погибали. Бесснежный декабрь грозил заморозить и плодовые саженцы. Федот огляделся. Луна заливала всё мертвенным светом, а на небе, словно волчьи зрачки, зеленовато мигали звезды. «Вишь ты, – горестно подумал Федот, – какая бесснежная зима… Холодная, хищная. Сожрет мороз озимые, каково-то будет тогда нашему брату крестьянину? Да где ж эта юрод- ствующая Наташка?» Пройдя за хлев, Федот увидел ее. Но в каком виде! Без платка, с растрепанными воло- сами, в тонкой сорочке, босая, она стояла у овина с воздетыми к небу руками и возглашала: – Господи, пошли снежку, а то пропадут наши крестьяне-христиане! Господи, вонми моей молитве, не за себя прошу. Крестьяне-христиане – они хоть и грешны, но они Твои рабы, а ведь даже раб имеет свою корку хлеба. Не допусти голода, Милосердный. Дай снежку… Подивился Федот и пошел домой. Лег в кровать и задумался. «Вот ведь как получается. Плохо ли, хорошо ли, да молится Наташка. А я “Отче наш…” забываю перед едой прочи- тать…» Наутро Федот проснулся и увидел: избу окутал странный мягкий свет. Взглянув в окошко, Федот приметил завихренные сугробы, похожие на убежавшее из кастрюли молоко. В дом, внося воду, вошла Верка. – Что, батя, такой веселый? Выпил, что ли? – тревожно спросила она. – Снежку радуюсь! С ним какой-никакой, а урожай будет! Вдруг под лавкой кто-то завозился словно кошка. Потом оттуда вылезла юродивая Наташа. Аккуратно причесанная, в красном цветастом сарафанчике. Зацвел георгиновый куст в доме Киселевых… – Вы чего это разленились? – обычным, ругательским тоном заговорила она. – Пора тропку к дороге от снега разгребать да снег у саженцев утаптывать, чтобы мыши кору у ствола не объели…   * * *   Прошло некоторое время, и юродивая по ночам взялась бедокурить. Когда Киселевы засыпали, она бросала в кадку с водой тряпку и подсыпала туда соли. Тут уж и терпеливая Вера не выдержала. Пошла в Ялтуново, к Анне Петриной, с вопро- сом – чтобы это значило? Та ответила, что юродивые так поступают, когда предвидят чью-то внезапную кончину. – Чью же? – вопросила Вера Киселева. – Да, видать, кого-то из твоих родных. – Что же делать?И.  В.  Евсин.  «По кому палка плачет? Рассказы о рязанских юродивых» 76 – Здесь ничего не поделаешь. Чему быть, того не миновать. Без Божией воли ни один волос с головы человека не упадет. А если упадет, так во благо человеку… И если скорбь при- ключится, так и она дается во благо. Если б мы понимали это! Скольких напрасных терзаний избежали бы… Вера ушла успокоенная, но, придя домой, ни отца, ни юродивую Наташу не застала. Отец по надобности неожиданно уехал в Москву, а «покойница» ушла в Новоселки. – Мама, а Наталья чего-либо перед уходом сказала? – с тревогой спросила Вера. – Сказала, что не может больше здесь жить. Одни колдуньи кругом. Вера знала, что колдуньями юродивая Аня Петрина и Наташа Путятинская иногда назы- вают друг друга и тех верующих баб, которые их почитают за праведниц. «Потому и ушла Наташа жить в Новоселки, – подумала Вера. – У нас в Темешево стали говорить о ней как о праведнице. Думают, что это по ее молитвам наши пьяницы стали трез- веть. Дебоширы и сквернословы приутихли. А может, так оно и есть? Скольких болящих она молитвами исцелила, скольких от беды уберегла! Вот и стали ее почитать. А она собралась и ушла от такой славы». Когда Наталья Путятинская стала жить в Новоселках, приехали к ней издалека несколько мужиков. Привезли одержимую нечистым духом женщину. В доме Натальи она стала биться о пол и кричать: – Проклятущая старуха! Вот уж восемьдесят лет ты мучаешь нас. Тебя надо растерзать как драную кошку! Юродивая сидела спокойно, будто ничего не происходит, и лишь крестила бесноватую, которая медленно вращала мутными, словно болотная жижа, глазами. – Кши, кши, кши, – приговаривала Наталья, крестя ее. Женщина вдруг скорчилась в судороге, потом обмякла и повалилась на бок. Подняли ее уже с просветленным лицом и чистым взглядом. Приложилась она ко кресту и Евангелию, лежавшим на столике, и ее увели… Вскоре после этого пришла к юродивой Люба Воронихина из села Шаморга. – Ты чего, Любка, приперлась? – как всегда с наигранным раздражением спросила ее Наталья. – Хочешь благословения спросить на то, чтобы в Шацк сходить? На службу в собор- ный храм? – Да, – робко ответила Воронихина. – Сходи, сходи. Увидишь там отца Кириона, поклончик ему передай. Люба сходила в шацкий соборный храм на всенощную. После службы отец Кирион долго принимал духовных чад. Подошла и Любушкина очередь. – Благословите, батюшка. Я к вам с поклончиком от юродивой Натальи. Отец Кирион встрепенулся: – Благодарствую. Наталья – великая молитвенница. Она с Богом беседует. Да… Такие люди в Царствие Небесное попадают без мытарств, они их уже здесь, на земле, проходят. Потому и слышит Господь их молитвы. Ты от меня в ноги ей поклонись. Пусть помолится, мне ее молитвы нужны очень. Она знает почему. Переночевав в Шацке и помолившись в храме на литургии, Люба пошла обратно в Шаморгу. По пути остановилась в селе Токареве у знакомого верующего – старенького псалом- щика Василия Петрова. Тот сидел за столом нахмурившись и читал послания апостолов. На приветствие кивнул кудлатой головой и кивком предложил присесть на лавку. Люба присела. – Лжепророчица Наташка-то чего мне высказала… Говорит, что я заболеть могу после причастия. И даже умереть, потому как без подготовки причащаюсь. А ведь готовься не готовься, никогда готов не будешь. И видано ли, чтоб от Святых Христовых Таин люди забо- левали? Лжепророчица! После того как я ее так назвал и, хлопнув дверью, ушел, она мне вслед выкрикнула: «Ты ненадолго уходишь. Вскорости сам ко мне придешь…»И.  В.  Евсин.  «По кому палка плачет? Рассказы о рязанских юродивых» 77 – А я вот от отца Кириона иду… – О, это человек высокой духовной жизни. Не то что Наташка. Как он поживает? – Говорит, что юродивая Наталья – великая праведница, и велит ей от него в ноги покло- ниться. – Да ну?! Так и сказал? Иль ты шутки шутишь? – Так и сказал. По всему виду Любы Воронихиной было ясно, что она не шутит и ничего не выдумывает. Василий задумался. – А ты сейчас к Наталье путь держишь? – К ней самой. –  Ну и я с тобой. Ты ей поклончик от Кириона передашь, а я, пожалуй, прощения попрошу. Я Кириону крепко верю. Коль он сказал, что Наталья – угодница Божия, значит, так оно и есть. А я ее оскорбил. Нехорошо, ой как нехорошо… Пришли к юродивой, она встретила их без обычного ворчания. Воронихина рассказала о встрече с отцом Кирионом. – Поклончик передал да сказал, что ты сама знаешь, о чем помолиться за него. – Да уж знаю, знаю, – улыбнувшись, ответила юродивая. Василий Петров, убедившись, что все, о чем ему поведала накануне Люба, сущая правда, прослезился. Подошел к Наталье Путятинской и упал ей в ноги. – Прости меня Христа ради. Я давеча дюже осерчал на твои слова… Нехорошо это, не по-христиански… – Вася, я ж тебе говорила, что ты ко мне придешь. А прощать тебя не за что. Я сама вино- вата. Нельзя было на своем настаивать. Уступить надо было, промолчать. А сказать в другой раз и по-другому. Прости и ты меня, а тебя Бог простит и я прощаю. – Юродивая отвернулась и всплакнула: – Вот если бы все так друг перед другом винились… Рай бы на земле был. Юродивая Наташа Путятинская. Наталья Флоровна. Год рождения и фамилия неизвестны. По месту рождения (пос. Путятино) называлась Натальей Путятинской. Странствовала по Шацкому уезду. В последние годы жила в с. Новоселки Шацкого района. Скончалась 20 февраля 1973 г. Погребена на новоселковском кладбище. Источник: Евсин И.В. - По кому палка плачет Рассказы о рязанских юродивых - 2016

20 просмотров • 1 месяц назад
Чудесная история
бабушка исцеление семья юродивый(ая)
Тетушкин помянник
25:14

Тетушкин помянник

У тетушки Веры Илларионовны есть очень интересный помянник, завещанный ей мате- рью, нашей бабушкой, которая в течение своей жизни вписала в него две тысячи умерших и почти против каждого имени сделала заметки о характере усопшего или об особых событиях в его жизни. Завещая дочери помянник, бабушка обязала её ежедневно поминать усопших и пополнять его новыми именами. Теперь в нем около трех тысяч записей. Тетя Вера, так же, как и бабушка, записывает не только родных и близких, но и совер- шенно незнакомых людей. На просьбы родных показать им помянник тетя Вера всегда строго отвечает: – Это – не семейный альбом, а сокровенная книга, где мне дорог каждый вписанный человек, и любопытствовать ею, прямо скажу, нескромно. Я – тетушкина любимица, и она сказала, что помянник завещает мне, вот только поэтому я и держу его сегодня в своих руках. Это – толстая тетрадь в кожаном переплете с вытесненным крестом на его верхней крышке. Страницы помянника разделены на две неравные графы: в первой, узкой – имя умер- шего, а напротив – в широкой графе – сведения о нем. Записи неравномерны, есть подробные и совсем краткие, иногда указана только дата смерти. С большим интересом листаю потертые страницы. Как много имен и кого только здесь нет! Вот интригующая запись: «Фаина, скончалась в марте 1959 года. Дочь генерала, прожигательница жизни, львица, жестокая. Умерла всеми покинутая в инвалидном доме». – Тетя Вера, кто эта женщина? – осторожно спрашиваю тетушку. – Ты ее у меня видала. Такая красивая крашеная блондинка с бархатными глазами. Она была дочерью царского генерала, который после революции перешел на сторону советской вла- сти и имел перед ней большие заслуги. Фаина Михайловна смолоду привыкла к богатой и распущенной жизни. У нее было много любовников, было и три мужа. Никого из них она не любила, но помучить умела. Когда умер третий муж, ей пришлось подумать о куске хлеба. Дру- зья устроили ее секретарем в научно-исследовательский институт. Фаине Михайловне испол- нилось тогда сорок девять лет. Работать она не привыкла и держалась только тем, что искусно ладила с начальством. Поработав несколько лет, она заявила друзьям, что ей надоело быть кан- целярской крысой, бросила институт и энергично принялась добиваться персональной пенсии, как дочь прославленного генерала. Но пока шли хлопоты, надо было на что-то жить, и Фаина Михайловна принялась делать займы под обещанную ей персональную пенсию. Вначале она занимала деньги у друзей, а когда они перестали давать, то у кого придется. Вот тут-то мы с ней и познакомились. Мне очень хотелось наставить ее на путь веры. Фаина Михайловна внимательно меня слушала, раза два ходила к Иверской, но потом заявила, что Царица Небесная ее не слышит, и прекратила посещения. Не знаю, как бы она жила дальше, но случилось ужасное. По доносу подруги, возведшей на Фаину Михайловну обвинение в государственной измене, ее арестовали. Судил военный трибунал и приговорил к двадцати пяти годам концлагеря. Следователь, который вел дело и видел всю абсурдность обвинения, успел в последний момент дать ей подписать кассационную жалобу. Больше года провела Фаина Михайловна в лагере, расчищая «бровку» вокруг его тер- ритории 13 , она была даже бригадиром той группы женщин, которые это делали. И вдруг ее 13  «Бровкой» называется полоса взрыхленной земли вокруг лагеря. – Примеч. авт.Л.  С.  Запарина.  «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 105 вызвали к начальнику лагеря. Он сообщил, что ее кассация рассмотрена, и она по ней осво- бождена. Твердым характером обладала Фаина Михайловна, но тут не выдержала и без чувств свалилась на пол. Вернувшись из лагеря, Фаина Михайловна пришла ко мне. Внешне перемена была чрез- вычайная, но внутренне она осталась прежней. Государство вернуло ей стоимость конфиско- ванного имущества, предложило комнату и работу, но, по словам Фаины Михайловны, у нее не было сил, чтобы начинать жизнь сызнова, и она предпочла инвалидный дом. На полученную компенсацию купила себе золотые часы с браслетом, заграничное пальто, вельветовый берет зеленого цвета, еще что-то и с ужасом и отвращением уехала в дом для престарелых, чтобы, как она выразилась, сделаться «богаделкой». Обитательницы дома Фаину Михайловну быстро возненавидели. «Барыня!» – кричали ей вслед. На это она надменно отвечала: – Барыней была, барыня есть и барыней буду, а вы хамками были, хамками и остались. «Каторжная!» – неслось с другого угла, но на такой возглас Фаина Михайловна предпо- читала не реагировать. Рассказывая мне об этом, она добавила: – Индюшки, что они в сравнении со мной видели в своей жизни и узнали?! Ничего! Очень быстро Фаина Михайловна сумела войти в доверие к директору дома, и он пору- чил ей ответственное место общественницы. Теперь те самые бабушки, которые ее так трети- ровали, попали к ней в зависимость. Мне кажется, что свое привилегированное положение Фаина Михайловна использовала с немалой выгодой для себя, так как у нее появились деньги. Но сама она становилась все мрачней, и на лице у нее застыло выражение глубокой муки. От своих друзей она отошла, приезжала только ко мне пожаловаться на жизнь, и как-то рассказала: – Когда мне в доме бывает особенно тяжело, то ухожу отвести душу (я подумала, скажет: в церковь) в парикмахерскую… Вымою голову, сделаю прическу, массаж лица, маникюр, и мне начинает казаться, что я вновь становлюсь человеком. – Дорогая, – уговаривала я ее не раз, – обратитесь ко Господу, только Он может помочь вам. Но Фаина Михайловна не любила подобных разговоров. – В мире существует только одна сила – деньги, а все остальное – тлен, – говорила она. Стала реже бывать у меня, осунулась, начала жаловаться на сердце и слабость. В доме она провела пять лет и умерла от инфаркта. Выслушав эту историю, я пришла в ужас: – Какая трагическая жизнь. –  Да, и умерла ожесточенная, никому ничего не простившая, прожившая жизнь для одной себя. Упокой, Господи ее душу! – перекрестилась тетя Вера. – Разве за таких противных людей можно молиться? Они не стоят этого, – возмутилась я. – Что ты лепечешь! – прикрикнула тетя Вера. – За таких особенно надо молиться, чтобы Господь помиловал их. Твоя бабушка палача в помянник вписала и молилась за него. Мы помолчали, и я принялась листать помянник дальше. – А это что за женщина записана у вас: «Анна скончалась в восьмидесятых годах про- шлого века, прозорливая, необыкновенная личность, известная всему городу»? – Я ее не знала, только слышала о ней много удивительного. Это запись твоей бабушки. – Пожалуйста, расскажите все, что знаете, прозорливые так меня интересуют. – Анна Петровна была известна не только всему городу, в котором жили родители моей мамочки, но и за его пределами. Откуда она в нем появилась – никто не знал. Пришла много лет тому назад, молчаливая, смуглолицая, с черными глазами, одетая во все темное, по самые брови повязанная платком, и попросилась ночевать к одному богатому купцу. Переночевала и осталась жить в его доме до конца своих дней. Почему? Никто не знал и спросить не смел.Л.  С.  Запарина.  «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 106 Относились к ней в семье купца с великим почтением, и без ее совета никто не начинал ни одного дела. С почтением и со страхом относились к ней и жители города, так как не было человека, которому бы Анна Петровна чего-нибудь не сказала. Подойти к ней с вопросом или за советом было бы бесполезно: сверкнет глазами и молча отойдет, надо было ждать, когда сама скажет. А говорила она только тем, кому хотела. Вот, рассказывали, идет она по городу и вдруг останавливается возле одного человека: – Гуляешь, а со двора телку уводят! Беги без оглядки да соседей зови. Человек побежал сломя голову. Оказалось, какой-то франт похитил его дочь, но с помо- щью соседей беглецов задержали. Моя бабушка, Вера Трофимовна, боялась Анны Петровны до ужаса, потому что она к ней как-то зашла в дом (а заходила она к кому хотела, не взирая на лица) и увидела возле нее двух маленьких дочек, прелестных, как ангелы. Посмотрела Анна Петровна на девочек, покачала головой и сказала: – Хороши ваши барышни, только вот эту (она указала на младшую) отдадите Богатой Барыне. Плакать будете, горевать, но отдадите. А ей там хорошо будет, лучше, чем у вас. Повернулась и ушла. А через месяц девочка умерла от дифтерита, тогда ведь прививок не было. Второй случай такой. Кухня у Веры Трофимовны была в нижнем этаже, там находилась и комната для прислуги. Вот как-то вечером заходит на кухню Анна Петровна, кухарка с покло- ном ее встречает, а она кладет на сундук аршин коленкора: – Возьми, он у вас в доме пригодится. И уходит… Кухарка в страхе – коленкором покрывают покойника, аршин – мерка для младенца. Пошли наверх сказать Вере Трофимовне, та – в слезы: дитя умрет. И действительно, ночью заболел ребенок. К утру – хуже, на следующий день – еще хуже. Вызвали врача, тот сказал, что болезнь смертельна. Вдруг на кухне снова появилась Анна Петровна: – Я у вас коленкор оставила, отдайте обратно, он вам не пригодится. Забрала коленкор и ушла. А ребенок выздоровел. Об Анне Петровне рассказывали много чудесного, я сейчас не помню и сотой доли того, что слыхала в детстве. Но еще один случай сохранился в памяти. Дом купца, у которого жила Анна Петровна, находился недалеко от проезжего тракта и был расположен так, что его хорошо было видно со всех сторон. Стояла зима, мели сильные февральские метели. Была глубокая ночь. И вдруг все обитатели купеческого дома и сам хозяин проснулись от сильного дыма. Что случилось? – Спите?! – раздался громкий окрик Анны Петровны. – А там люди с дороги сбились, замерзают, вот-вот умрут. Вставайте скорей, помогайте мне! Все поднялись на ноги и увидели, что дом ярко освещен, занавески на окнах отдернуты, в кухне пылает русская печь, в ней стоят чугуны с кипящей водой, на столе – тесто, и Анна Петровна, озабоченная, строгая, собирается варить галушки с салом. Привыкнув подчиняться ей беспрекословно, все принялись за дело, готовясь к непонят- ной встрече. Вдруг кто-то застучал в окно. – Слава Богу! – перекрестилась Анна Петровна. – Приехали! Идите, открывайте ворота. Вскоре большая кухня и прилегающие к ней комнаты были заполнены полузамерзши-ми, засыпанными снегом людьми в тулупах и валенках. Они топали ногами, терли лица, сдирали сосульки с бровей и усов. Потом начали вносить на руках и класть на лавки тех, кто так око- ченел, что уже не мог двигаться.Л.  С.  Запарина.  «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 107 Анна Петровна бегала, суетилась, помогала раздеть замерзших, вливала им в рот водку, тех, кто мог ходить, торопила сесть за стол, чтобы согреться только что сваренными галушками. – Кто же были эти люди? – Чумаки, везшие из Крыма огромный обоз соли. Сильная метель замела тракт, они сби- лись с пути, блуждали и постепенно замерзали возле утонувшего в ночной темноте города, который к тому же скрывала от них сплошная пелена снега. – Если б не огонь в вашем доме, никто бы из нас в живых не остался, все бы замерзли. А тут увидели огонь и шли на него до тех пор, пока кони в ваш забор не ткнулись. Спаси вас Христос за то, что столько христианских душ от смерти вызволили, – кланялись чумаки в ноги хозяину дома, а Анна Петровна тем временем мыла в сторонке миски из-под только что съеденных галушек. – Замечательно! – восторгалась я. – А как дальше жила Анна Петровна и от чего умерла? – Ничего не знаю, слишком мала была, когда в нашей семье еще жили рассказы об этой необыкновенной женщине. – Тетя Вера, а можно вас попросить вписать в помянник мою знакомую, она недавно умерла? – спросила я. – А кто она? Чем больше я знаю о человеке, тем охотней я о нем буду молиться. – Это мать моей институтской подруги Киры, дочери профессора. Мы начали дружить с первого курса, и я бывала в доме ее родителей. Отец Киры мне не нравился, слишком чопор- ный, а мать, Екатерина Васильевна, была душенька – веселая, энергичная, добрая. Дома я заставала ее редко. – Мамочка у нас – общественница, – с гордостью говорила Кира, – она – редактор стен- газеты «Безбожник» и ведет кружок научно-атеистической пропаганды в клубе «Якорь». Я удивилась: – Разве Екатерина Васильевна – атеистка? – Убежденная, и папа тоже, и мы с сестрой Диной. После института мы с Кирой попали на один и тот же завод, только работали в разных лабораториях. Как-то она пришла ко мне и шепнула на ухо: – У нас горе. – Какое? – Мама тяжело заболела, завтра ее увозят в больницу на обследование. – Не волнуйся, может быть, все обойдется, – попыталась я успокоить Киру. Обследование длилось долго. А когда оно закончилось, Кира вызвала меня из лаборато- рии в коридор и, обхватив за шею, разрыдалась: – У мамы – рак. Холодок пробежал по моей спине. Мы отошли в сторону и сели. – Папа хотел увезти ее домой, но лечащий врач отговаривает, и сама мама не хочет. Уход за ней замечательный, дома такого не будет, там возле нее все время опытная няня, и мама ее полюбила. Таня, поедем сегодня к маме, она о тебе спрашивала. После работы мы отправились в больницу. Одетая в белоснежный халат, я робко шла за Кирой, которая чувствовала себя здесь своим человеком. Мы вошли в светлую нарядную палату с одной кроватью, на которой лежала Екате- рина Васильевна. Целая оранжерея цветов окружала ее. Худенькая пожилая няня с веселыми серыми глазами массировала ей кисть руки. – Вот и гости к вам пришли, – ласково сказала она, увидев нас. Мы пробыли недолго, так как наш визит быстро утомил больную. – Как ты нашла маму? – пытливо глядя в мои глаза, спросила Кира. Я хотела бодро солгать, но вид умирающей Екатерины Васильевны так поразил меня, что я отвернулась и от волнения ничего не могла ответить.Л.  С.  Запарина.  «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 108 Прошло два месяца. Екатерине Васильевне стало хуже. – Боли усиливаются, – рассказывала Кира, – но мама в сознании и переносит их терпе- ливо, только ни на минуту не отпускает от себя тетю Полю, ту няню, которую ты у нее видела. Она самоотверженно ухаживает за мамой, папа сунул было ей в карман деньги, но она рассер- дилась и сейчас же вернула их. Прошло еще несколько дней, и Екатерина Васильевна умерла. Вскоре после ее похорон мы сидели с Кирой в их сразу опустевшей квартире, и она, кутаясь в большой материнский платок, рассказывала: – В тот день, когда маме стало совсем плохо, мне позвонили из больницы на работу и сказали, чтобы я немедленно приехала. Я вошла в палату одновременно с папой, и сразу же за нами приехали Дина с мужем. Мама лежала на спине с закрытыми глазами, сестра только что сделала ей обезболива- ющий укол, она тяжело дышала, и тетя Поля вытирала ей рот, из которого текла сукровица. Здесь же стоял дежурный врач. Вдруг мама открыла глаза, посмотрела, но не на нас, а куда-то вверх и… широко пере- крестилась. Это наша-то мама, которая всегда учила меня и Дину не верить в Бога! Мы с ней от неожиданности схватили друг друга за руки. Прошло еще, верно, полчаса, мама оставалась в забытьи, потом дыхание сделалось едва заметным, и… всё. Кира расплакалась и долго не могла успокоиться. Потом продолжала: – Маму похоронили, но то, что она умерла верующей, всех нас так расстроило, что мы с Диной пошли к лечившему ее врачу и рассказали, как она умирала. – Зачем вы ее нам испортили? – с упреком сказала в конце своего рассказа Дина. Врач посмотрел на нас сердитыми глазами. – Мы?! При чем здесь мы? Это тети Полина работа. Как только в ее руки попадает неве- рующий больной, она обязательно приводит его к вере. А уволить ее невозможно: вы сами видели, что это не работник, а золото. Так мы ни с чем и ушли из больницы. Все это рассказала мне Кира, а я, глядя на ваш помянник, подумала: записать бы сюда Екатерину Васильевну, ведь молиться за нее некому. – Очень хорошо, и давай не только впишем новопреставленную Екатерину в помянник, но и отпоем ее в эту субботу, – сказала тетя Вера. Продолжаю читать помянник, есть удивительные записи. – Тетя Вера, идите сюда, – зову тетушку, которая вышла из комнаты. – Что это за запись: «Неизвестный епископ, служил всенощную в Даниловском монастыре летом 30-го года»? Чем значителен этот архиерей, что попал в ваш синодик? – Кто он был – не знаю, и имя его мне неизвестно. Я тогда была очень далека от Церкви и только вращалась в кругу верующих людей, так как они были гораздо содержательнее и лучше безверов. Вот тогда-то в числе моих знакомых было два закадычных друга – Алеша и Виталий. Оба окончили университет, с увлечением работали каждый по своей специальности, глубоко верили в Бога и часто бывали в Даниловском монастыре. Настоятель монастыря, епископ Феодор 14 , и многие другие из братии были уже сосланы, на свободе оставались наместник и горстка монахов. Вся территория монастыря была занята 14 Архиепископ Феодор (Поздеевский) родился 21.03.1876 г. в Костромской губ. В 1900 г. окончил Казанскую Духовную Академию, рукоположен во иеромонаха. В 1903 г. получил звание магистра Богословия. С 1904 г. – ректор Тамбовской Духов-Л.  С.  Запарина.  «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 109 какими-то гражданскими учреждениями, а монахам временно предоставили один из храмов, в котором хранились мощи св. Даниила, князя Московского, и небольшое помещение, где они все ютились. Кладбище было упразднено, и отсюда вывозили мраморные плиты, памятники, обелиски с пышными, золотом сделанными надписями. Все было перерыто и изуродовано; могилу Гоголя еще не тронули, и я прочла на ней поразившую меня эпитафию из Библии: «Горьким словом моим посмеюся» 15 . Подавленная и еще мало что понимающая, смотрела я на все окружавшее меня в умира- ющем на моих глазах Даниловском монастыре. Запомнились его высокие стены, беспорядок и разруха на всей территории, и среди них, как крошечный островок, – храм, в котором шли службы. Пело в храме два хоpa – смешанный и замечательный мужской. В нем вместе с мона- хами пели миряне. Виталий показал мне игуменское место сосланного епископа Феодора и его настоятель- ский жезл, увитый свежей зеленью, как знак того, что любовь братии к нему не увядает и его игуменская власть остается нерушимой. – Много здешних и приезжих епископов просят у братии монастыря разрешения послу- жить с ними, – рассказывал Виталий, – но братия не дает согласия, они хранят верность своему страждущему игумену. Еще Виталий рассказал, что в потаенном месте монастыря живут два схимника: –  Старенькие, седенькие, с глазами кротких детей. Я подошел под благословение к одному из них, он только коснулся моей головы рукой, и все. Здесь есть еще старец, к нему все стараются попасть на исповедь, он замечательный. Вообще Виталий и Алеша были в монастыре своими людьми, знали всех монахов поименно, заходили к ним в келии, подолгу беседовали. Говорили о них с глубоким уважением. Но особенное чувство восхищения вызывали у них двое юношей (кажется, их звали Коля и Сеня). Один носил полудлинные волосы и подрясник, второй ходил в гражданском костюме. Их очень преследовали за то, что они прислуживали в алтаре и помогали старым монахам, но юноши, ничего не боясь, делали свое дело. В конце лета или в начале осени, в какой-то двунадесятый праздник, мы втроем поехали ко всенощной в Даниловский монастырь. Алеша в храме сразу же куда-то исчез, но вскоре появился и зашептал: – Сейчас к братии пришел только что вернувшийся из лагеря епископ (и он назвал его имя). Он здесь проездом: попросил, чтобы братия разрешила ему отслужить с ними всенощ- ную. Братия долго колебалась, но потом согласилась, и сейчас вынесли для него из ризницы старинное облачение, в котором служил последний раз владыка Феодор. На «Хвалите» вышел приезжий епископ. В Царских вратах он на секунду остановился и посмотрел на народ, блеснули мудрые, чистые глаза. Он весь светился в серебряном, будто кованом, саккосе, блестящая митра сливалась с серебром волос, и мягко лежал на плечах бело- снежный шерстяной омофор, образ заблудшего агнца, взятого Пастырем на Свои плечи. Та всенощная представилась мне как незабываемая симфония, центром которой был вла- дыка. Ярко сохранилось в памяти, как стоял он на солее между Колей и Сеней, одетыми в белые парчовые стихари с перекрещенными золотыми орарями и со свечами в руках. Старец ной семинарии в сане архимандрита, с 1906 г. – ректор Московской Духовной Академии. В тот же год хиротонисан во епископа Волоколамского, викария Московской епархии. 1 мая 1917 г. назначен настоятелем Данилова монастыря Москвы. Был против уступок раскольникам-обновленцам, прежде всего – ценой оставления святителем Тихоном управления Церковью, считая, что в Патриархе все спасение; если же Патриарха Тихона не будет, то власть не попустит вообще в России патриаршества, а без патриаршества для Церкви – крах. В октябре 1923 г. свт. Тихоном назначен управляющим Петроградской епархией, с возведением в сан архиепископа. Назначения не принял. В 1924 г. арестован. Незадолго до своей кончины принял схиму с именем Даниила, в честь прп. Даниила Московского. Скончался вне Москвы в конце 1940-х гг. 15 Иер. 20:8.Л.  С.  Запарина.  «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям» 110 и юноши – это было непередаваемо, и не потому, что красиво, а оттого, что перед толпой лю- дей смело стояли три исповедника. Это все чувствовали и знали, что дни храма, в котором шла эта торжественная всенощная, сочтены, от этого вся служба воспринималась по-особен- ному высоко и печально. Когда она отошла, мы протиснулись сквозь толпу, чтобы увидеть, как будут провожать владыку. Шурша пышной лиловой мантией, сопровождаемый наместником и всей братией, он прошел через весь храм к выходу и остановился. Быстрое движение чьих-то рук, и владыка остается в старой черной рясе. Еще движение, и вместо клобука на его голове – потертая ску- фья, а в руке – деревянный посох. Простой монах… Грустно смотрят лучистые глаза. Низкий поклон всем нам, и стройный, собранный владыка один уходит в темноту настежь раскрытых дверей. Наступая на чьи-то ноги, бежим за ним в толпе выходящих из храма людей. Владыка быстро идет к трамвайной остановке. – Подойдем к нему, – упрашивает нас Виталий. – Неловко, – колеблется сдержанный Алеша. Препираемся, волнуемся, а владыка в стороне поглядывает на нас. Наконец, когда мы нерешительно двинулись к нему, подошел трамвай. Владыка легко, по-молодому поднялся на подножку и вошел внутрь вагона. Нам хорошо было видно его красивое лицо, когда он стоял возле кондуктора, покупая билет. Трамвай вздрогнул и тронулся. Владыка посмотрел в окно на нашу взволнованную группу, что-то мягкое скользнуло в его лице, и… вагон ушел. – Но имя его вы разве не узнали? – разволновалась я. – Конечно, мальчики знали, но тогда оно для меня не звучало. – А теперь нельзя у них спросить? – Нет… Они оба уже записаны в моем помяннике. Обхватив помянник руками, я думаю: вписывала сюда дальних и ближних моя бабушка, вписывает тетя Вера, особенно заботясь о грешных и безродных, буду когда-то записывать сюда и я. Источник: Запарина Л.С. - Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям - 2023

21 просмотров • 1 месяц назад
Чудесная история
бабушка испытания семья

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект
Игра
9:39

Игра

В мою бытность на железной дороге, в нашей смене маневровым диспетчером работал такой Анатолий Иванович. К тому времени он уже заработал пенсию, но все еще продолжал трудиться. По природе своей был он человек незлой. Сам много лет отработал простым рабочим, потом окончил техникум и стал диспетчером. Мы, работяги, находились в его прямом подчинении. Конечно, мы были далеко не ангелы. И, как считал Иваныч, действенным способом удержать нас в рамках дисциплины, было недолгое, но регулярное профилактическое запугивание подчиненных перед сменой добрым матерным словом. Особо любимой фразой нашего маневрового была угроза — предупреждение: «Я вам, сукины дети, лапти-то сплету»! «Сплести лапти» означало выгнать со станции с треском. Но мы прекрасно знали, что никого он не выгонит. Во-первых, потому, что не любил кляузничать, сам был рабочим, и понимал, что труд у нас тяжелый и опасный, а потом, выгони нас, других ещё найти нужно, и не факт, что те будут лучше. Так что старик, в соответствии с должностными инструкциями, беззлобно ругался, а мы на него и не обижались. В это время уже начались повальные грабежи на железке, и Иваныча пугал тот азарт, с каким стали грабить вагоны его сослуживцы, и не только простые рабочие. Будучи человеком порядочным, он все никак не мог уразуметь, что произошло с людьми, которых он знал уже долгие годы, причем в столь короткое время? «Вот, ты сам посуди», говорил он мне, «Мы же все на собрания ходили, и слова какие там высокие говорились: честь, совесть. А теперь партийные беспартийные, все эту совесть потеряли напрочь. Мы же совсем не так жили. Дружили, вместе на футбол ездили, отдыхали, детей в пионерлагерь возили. Ты поверишь, у нас на станции когда-то свой духовой оркестр был. Я с ремесленного училища на корнете играю. Тут недавно говорю, может, вновь духовой оркестр соберем, хохочут, пальцами у виска крутят. Смотрю, каждый стал сам за себя, никто никому не нужен. Я ведь помню мальчишкой, как мы в войну выживали, голодали. Так ведь все-равно старались друг другу помочь». «Иваныч», говорю, «Волчье время пришло. У людей клыки растут, словно у оборотней. Посмотри, вагоны, как кусок мяса, на части рвут, и никто не ропщет. Ты попробуй, глядишь и втянешься»? Иваныч вздохнул, и отвечает: «Мне с прошлой ночной смены сетку лука сунули, а я, старый дурак, и польстился. Иду утром по городу в костюме при галстуке, а на плече у меня эта злополучная сетка висит. И кажется мне, что все люди смотрят на меня и догадываются, что я её украл. Думаю, зайду за угол и брошу. А потом мысль такая: а если кто меня увидит, что я сетку лука выбросил. Ведь точно поймут, что я вор. Так я её домой и принес. Как, помнишь, в каком-то старом кино, человек нес букет цветов любовнице, а пришлось его домой нести. Все хотел от него избавиться, но ничего не получилось. Так и я этот лук домой принес. Поверишь, красный шел, как рак. Но больше нет, уволь, я на это дело не гожусь». Как-то, вышли мы на работу в ночную смену. С утра ещё, помню, собирались за зарплатой идти. Вот ребята наши и решили под зарплату в карты перекинуться. Видать у них договоренность была заранее, потому что денег с собой имели полные карманы. Играть сели в самом начале смены. Сперва, для хорошего настроения, выпили винца, закурили по папироске, и для разминки бросили на кон мелочь. Азарт в игре, как известно, наступает постепенно, и ставки, понятное дело, тоже растут постепенно. Прошло часа полтора и на столе, напротив каждого из игроков, деньги лежали уже солидными горками. А ещё через час другой на кону была годовая зарплата любого из нас. Мы тогда неплохо зарабатывали, но возможность беспрепятственного воровства сделала моих товарищей настоящими нуворишами. Играли умело, рискованно. Я с замиранием сердца наблюдал, как на кон за один ход на стол выбрасывалась моя месячная зарплата. Оно и понятно, деньги шальные, их, в общем-то, и не жалко. Главным для них тогда была игра. Я увидел, что такое азарт. Адреналин вбрасывался в кровь наверно в таких же объемах, что и вино. Понятное дело, при такой игре на работу уже не оставалось ни времени, ни внимания. И, естественно, наши вагоны покатились не туда, куда должны были катиться, и не тем числом, и ни теми номерами. Горка, что говорится, начала безобразничать. По громкой связи понеслись сперва отдельные реплики Иваныча, но вскоре это уже был сплошной вой совершенно непередаваемых ругательств. Его коронное обещание «сплести нам лапти», было из них самым невинным. К этому времени на кон уже пришли доллары, и маневровый мог с таким же успехом орать себе хоть до утра. Для моих коллег он уже не существовал. Иваныч, думая, что работяги перепились, решил придти к нам непосредственно на рабочее место и устроить разнос, как он и прежде это делал. Когда я увидел приближающегося диспетчера и предупредил игроков, никто из них и ухом не повел в мою сторону. Какой может быть диспетчер, когда игра уже приняла такой серьёзный оборот? Пылая гневом, Иваныч подбежал к нашей будке, и распахнул дверь. Он, было, открыл и рот, чтобы предложить «сплести нам к утру по паре лаптей», но, увидев на столе такую кучу денег, остолбенел, не зная, что и сказать. Один из игроков, тот, что сидел спиной к выходу, не сбрасывая карт, взял пальцами свободной руки из кучи несколько крупных банкнот. Спокойно, не вставая со стула, повернулся в сторону Иваныча, и бросил деньги ему в лицо со словами: «Твое. Пошел вон». Потом он отвернулся от диспетчера, и игра продолжилась. Иваныч для них умер. Никто в его сторону даже не смотрел. Я сидел в углу и наблюдал за всей этой картиной. Мне было искренне жаль старика, что он мог сделать? Лишить моих друзей премии, так это смешно. На столе лежало, по меньшей мере, несколько годовых премий на всю нашу бригаду вместе взятую. Уволить нас, а кто будет работать? Молодежь уже тогда к нам особенно не шла, зачем, деньги можно было делать уже по-другому. Иваныч оторопело смотрел на игроков, затем перевел взгляд на деньги, что бросили ему в лицо, потом медленно повернулся и пошел обратно. Я видел, как он закрыл лицо руками, и его уже старческие плечи часто-часто затряслись. Старик шел и плакал. Его обидели те, кого он знал уже много лет, кого он по-своему любил, с кем вместе ходил на демонстрации, праздновал день железнодорожника и просто дружил семьями. Ещё вчера никто бы не посмел так оскорбить старого заслуженного человека. И не только из-за того, что он был пусть небольшой, но все-таки начальник, но ещё и потому, что вчера ещё между нами были человеческие отношения, мы были способны слышать друг друга. Мы на самом деле могли поинтересоваться, как твое здоровье, друг? А теперь нас интересовали только деньги. Утром Иваныч подал заявление на расчет и ушел. Спустя несколько месяцев я, неожиданно для себя, встретил его в наших местах. Оказывается, у него недалеко был домик, ещё от родителей остался. Мы обрадовались друг другу, и разговорились. Я помня давнее музыкальное увлечение Иваныча, спросил его : «Ну, ты как, корнет — то ещё не забросил»? Тот немного помолчал, словно сомневаясь, стоит ли мне об этом говорить, все-таки сказал: «Ты знаешь, в городе в наших клетушках, трубить невозможно, сразу в стенку стучать начинают. Вот, живу летом в деревне. Раньше здесь было вольготно, а теперь москвичи вокруг все дома скупили. Я тут было по привычке начал играть, так мне молодежь соседская и говорит. «Ты завязывай с трубой, дед, а то мы на тебя собаку спустим». Вроде, улыбаются, а шут их знает. У них пес, что твой телок. Но я приспособился: беру корзинку и иду в лес, словно за грибами, а инструмент — в рюкзак. На берегу Клязьмы такое место нашел замечательное, и главное людей там нет. Никому не мешаю». Приблизительно через год случайно узнал, что Иваныч умер. Так и не вписался старик в наше светлое капиталистическое завтра. Источник: https://azbyka.ru/fiction/vozljubi-blizhnego-svoego-svjashhennik-aleksandr-djachenko/27/

17 просмотров • 1 месяц назад
Чудесная история
дедушка