Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Как отец Валериан с осуждением боролся

После долгих зимних вьюг в монастырь пришла весна. Яркое солнце, мартовская капель, звонкое пение птиц — все радует душу. Старенький схиархимандрит Захария на сугревке — на крылечке сидит, четки перебирает, на солнышко жмурится. Братия дружно с крыш келий талый снег скидывает, дорожки песком посыпает. Из трапезной уже доносится аромат грибного супа, скоро послушник Дионисий с колокольчиком побежит по обители, собирая иноков на трапезу. Хорошо! Настроение у отца Валериана было радостное, он споро рыл канавку для отвода воды от храма и молился про себя, как и положено иноку. Обернулся на шум мотора и нахмурился: в монастырские ворота въезжал черный блестящий мерседес. За рулем сидел Вениамин Петрович, частый гость и благодетель монастыря. Высоченный, выше и крупнее даже самого отца Валериана, росту которого могли бы позавидовать баскетболисты, Вениамин Петрович выглядел настоящим богатырем. Только был он какой-то вечно хмурый, суровый. Маленькие глазки смотрели на окружающий мир невозмутимо и даже надменно. Впрочем, может, эта надменность только чудилась отцу Валериану? И вот сейчас инок почувствовал, как тускнеет радостное настроение, и проворчал про себя: «Какие люди — и без охраны…» Отец Захария на крылечке привстал, улыбается этому Вениамину как родному, благословляет, спрашивает что-то тихонько. А тот басит в ответ важно на всю обитель: — Да, отче, из Цюриха только что прилетел… Да вот, в монастырь заехал… Поздоровавшись со старцем, Вениамин Петрович отправился в храм. Важно прошествовал мимо инока, легонько головой кивнул — поздоровался, значит. Отец Валериан поклонился в ответ и почувствовал, как в нем растет раздражение: зачем этот Вениамин сюда ездит? В братской трапезной толком не ест — то ли брезгует, то ли после дорогих мирских деликатесов простая монашеская пища не нравится. В храме стоит — толком не перекрестится, на братию сверху вниз смотрит. Успешен, богат — чувствует себя, видимо, хозяином жизни… Ну, летает по своим Цюрихам этот успешный и богатый бизнесмен, и пускай дальше летает, что он в обители-то забыл? Еще старец его привечает… Это уж и вообще загадка… Привечает явно не из-за денег — кроме нескольких икон, духовных книг да плетенки под кроватью со сменой одежды у отца Захарии богатств отродясь не водилось. Да и помнил хорошо инок, как старец не благословил принимать крупное пожертвование на обитель от одного известного политика из области: не всякие деньги монастырю на пользу. В чем тут загадка и за какие-такие достоинства отец Захария и настоятель монастыря игумен Савватий привечают Вениамина Петровича? Отец Валериан тряхнул головой и напомнил себе слова преподобного Амвросия Оптинского: «Знай себя, и будет с тебя». Ну вот, только осуждения ему, иноку, и не хватало! Да еще так мгновенно он впадает каждый раз в осуждение при виде этого бизнесмена! Стал усиленно молиться, чтобы прогнать дурные помыслы, и еще быстрее заработал лопатой. Но искушения, связанные с Вениамином Петровичем, на этом не закончились. Целый день этот самый Вениамин так и попадался на пути у инока. На трапезе бизнесмена почему-то не было, зато когда после обеда отец Валериан, как келарь, занимался подготовкой продуктов для дежурных трапезников на следующие несколько дней, тот появился и уселся за стол. Послушник Дионисий, домывавший посуду, быстро поставил перед гостем тарелку грибного супа, положил на второе тушеную капусту, налил компот. А Вениамин Петрович громко спросил: — Брат Дионисий, рыбы нет? Так что-то рыбки хочется! Отец Валериан даже перестал со своими крупами возиться, только что вслух не фыркнул: «Ишь, рыбки ему!» А Дионисий вежливо отвечает: — Нет, Вениамин Петрович, сегодня рыбу не готовили. Только он так сказал, как дверь в трапезную распахивается, заходит трудник Петр и вносит на чистом листе копченого судака: — Вениамин Петрович, тут ребята отцу Савватию рыбку приготовили, так он благословил вас угостить! Бизнесмен снисходительно кивнул и спокойно принялся за судака. Отец Валериан от удивления дар речи потерял. А тот доедает кусок рыбы и опять громко спрашивает: — А пирожков нет? Сейчас пирожков бы! Дионисий опять вежливо отвечает: — Нет, Вениамин Петрович, не пекли пирогов сегодня. Отец Валериан уже на дверь косится. И что вы думаете? Тут снова дверь открывается, и заходит послушник Петр с тарелкой, полной пирожков: — Мама приезжала, пирожки привезла! Одному не справиться —налетайте, братия! Вениамин Петрович, угощайтесь, пожалуйста! И Вениамин Петрович не спеша, с удовольствием ест пирожки и компотом запивает. Отец Валериан опешил. Подумал про себя: «Это что еще за скатерть-самобранка в нашей обители?! Прямо по щучьему велению, по моему хотению… За какие-такие заслуги?!» В общем, сплошное искушение, а не Вениамин Петрович! Поел, встал, помолился, снисходительно кивнул братии и пошел себе из трапезной. Отец Валериан свои дела келарские закончил и в храм отправился в очередь Псалтирь читать. У него очередь как раз перед всенощной была. Читает он, значит, Псалтирь за свечным ящиком, а сам мыслями по древу растекается — все ему бизнесмен представляется. Не выдержал инок такого искушения, прямо за ящиком на колени опустился: — Господи, вразуми, избавь от искушения и осуждения! Слышит — дверь открывается, а кто в храм заходит — из-за свечного ящика не видно. Только слышно — поступь тяжелая. Прошел человек вглубь храма. Выглянул отец Валериан из-за ящика — а это опять Вениамин Петрович. Подошел прямо к иконе Казанской Божией Матери — и на колени встал. Икона та непростая, она явилась людям на источнике в восемнадцатом веке, в обители почитается как чудотворная. Отцу Валериану теперь из-за свечного ящика и показываться неудобно, как будто он специально прятался. Не знает, что и делать. Смотрит за гостем, наблюдает: чего это он по пустому храму разгуливает, не дожидаясь службы? С добрыми намерениями зашел ли? А бизнесмен самоуверенный стоит на коленях перед иконой и молчит. Молчит-молчит, а потом вдруг всхлипывает громко, как ребенок. А в пустом храме все далеко разносится. И слышит инок, как Вениамин Петрович молится со слезами и повторяет только: — Матушка… Матушка… Пресвятая Богородица… Ты мне как Мама родная! Прости меня, дерзкого грешника… Недостойного милости Твоей… Ты знаешь, как я люблю Тебя, Матушка! Знаешь, что не помню я своих родителей… Один, совсем один на земле… Только на Тебя, на Твою милость уповаю и на Сыночка Твоего, Господа нашего! Матушка, а я вот подсветку для храма сделал, старался очень… Хорошо ведь с подсветкой будет… И отец Савватий благословил, разрешил мне пожертвовать на обитель… Прими, Матушка, в дар! Прими от меня, недостойного! Отец Валериан густо покраснел и на цыпочках вышел из храма. Встал на дорожке, как будто он только в церковь войти собирается. Стоит, ждет, когда можно вернуться будет, дальше Псалтирь читать. Стоит и чувствует — а он никогда сентиментальным не был — как дыхание перехватило и слезы близко. Искренняя молитва, от сердца идущая, она ведь касается и того, кто слышит ее. Смотрит инок: старец Захария к храму тихонечко бредет. Он всегда заранее на службу и в трапезную выходит, чтобы не опаздывать. Подошел старец, только глянул на инока и как будто все понял о нем. Улыбнулся ласково. А потом говорит как бы сам с собой: — Да… Вот уж служба скоро… Знаешь, отец Валериан, я иногда за собой замечаю… Часто я людей по внешнему виду оцениваю… Иногда думаю про человека, какой он самоуверенный да надменный… И за что его только привечают в обители… А Господь и Пресвятая Богородица зрят в самое сердце. Человек- то, может, к Пресвятой как ребенок к родной Матери приезжает… От души на монастырь жертвует… И Она его утешает — ласкает, как младенца, по голове гладит… Да… А я в осуждение впал… — Отец Захария, простите, помолитесь обо мне! И старец улыбнулся, благословил инока и положил ему на голову свою большую теплую руку. Из храма вышел Вениамин Петрович, как обычно сдержанный, суровый. Почтительно поклонился отцу Захарии, легонько кивнул отцу Валериану. И в этом легком кивке не было надменности. Просто небольшой дружеский поклон. И отец Валериан тоже дружелюбно поклонился в ответ. А обитель потихоньку оживала: распахивались двери келий, слышались голоса братии — все собирались на всенощную. Источник: https://azbyka.ru/fiction/rodstvennye-dushi-i-drugie-rasskazy/#ch_0_3_4

16 просмотров • 1 неделю назад

Победа над собой

12:40

Авва Исаак и Ангел у порога

Древний патерик, гл. 9, п. 5 («О том, что должно остерегаться, чтобы никого не осуждать») В Фиваидской пустыне, что лежала в верховьях Нила, где днём песок обжигал дыханием, а ночью дарил прохладу и такие чистые звёзды, каких не знают города, жил в уединении авва Исаак, родом из Фив. Предание не сохранило ни года его рождения, ни имён его наставников; известно лишь, что был он человеком строгой жизни, привыкшим к безмолвию, к труду рук и к долгой молитве, и что дни его текли ровно и тихо, одинаковые, как зёрна чёток. Но и самым строгим затворникам случается порой покидать свои кельи. По какой нужде оставил однажды Исаак пустыню, предание не говорит; сказано лишь, что пришёл он в киновию. Так называлась обитель, где иноки жили сообща, по одному уставу, под одним кровом, за одной трапезой, в отличие от тех, кто, подобно Исааку, избрал путь уединения. После безмолвия, где слышны были только ветер да собственное дыхание, обитель встретила его ровным гулом человеческой жизни: шагами по каменным плитам, голосами братии, звоном, зовущим на молитву и разливающимся над крышами, запахом хлеба и тёплой глины. Так человек, долго проживший в одиночестве, входит в многолюдный дом: радуется людям, но и чувствует странную тесноту, и глаза его невольно замечают то, что глаза живущих здесь давно перестали видеть. И вот здесь, среди этой жизни, увидел он брата, впавшего в грех. Можно вообразить эту минуту: двор обители, залитый послеполуденным светом, чей-то опущенный взгляд, чья-то неловкая, торопливая походка человека, который знает, что на него смотрят. Падение не нуждалось в объяснениях; оно было видно сразу, как видна трещина на стене, и Исаак, привыкший к ясности пустыни, где всё названо своими именами, не стал отводить глаз. Какой именно это был грех, патерик умалчивает, и в этом молчании заключена, быть может, особая мудрость. Рассказчик словно намеренно отводит наше внимание от чужой вины и направляет его туда, где оно должно быть: ведь важно не то, в чём согрешил тот, другой, но что произошло в душе самого Исаака в ту минуту, когда он это увидел. А произошло то, что случается с каждым из нас и так привычно, что мы почти не замечаем: он осудил. Не было ни гневной речи, ни громкого обличения, ни единого слова не приводит предание, но внутри, в тайнике сердца, был вынесен приговор, быстрый и, казалось бы, справедливый. Ведь грех был очевиден; ведь Исаак, проживший жизнь в строгости, знал цену падению и знал, чего стоит удержаться; ведь так естественно, видя чужую слабость, ощутить рядом с нею собственную твёрдость, и в этом ощущении есть что-то почти приятное, что-то, отчего становится теплее, как от внезапно найденной опоры. Осуждение редко приходит к нам в образе зла. Оно является под видом трезвого суждения, едва ли не добродетельной ревности о правде, и тем опаснее, что совесть, обманутая этим обличьем, молчит. Он возвратился в пустыню. Можно представить себе его дорогу, хотя предание не описывает её: песок, нагретый солнцем и отдающий тепло даже тогда, когда светило клонится к закату, длинные тени, ложащиеся на землю синими полосами, прямая линия горизонта и мерный шаг человека, который идёт домой и ничего не подозревает. Ветер, поднявшись к вечеру, заметал его следы так же тихо, как заметает время иные дни, о которых после невозможно вспомнить, что в них было главным. Он был спокоен, и это спокойствие было самым горьким в его положении, ибо покоя в нём не было вовсе, было лишь забвение о только что свершившемся внутри. Так бывает, когда в доме погашен свет и кажется, что наступила тишина, а на самом деле просто никто не слышит, как тикают часы. Но когда подошёл он к своей келье, у дверей её стоял Ангел Господень. Не гость и не случайный путник, а посланник Божий преградил ему вход, и слова его были коротки и неумолимы: «Не пущу тебя войти». Келья, в которой столько раз находил он тишину и утешение, оказалась закрытой для него; порог, который он переступал привычнее, чем делал вдох, вдруг стал границей, за которую нельзя ступить. Не снаружи заперли эту дверь, а изнутри, и ключ был в его собственной руке, хотя он не помнил, когда повернул его. Исаак остановился, не доходя нескольких шагов, как останавливается человек, внезапно увидевший то, чего не ждал: свет заходящего солнца ложился на плечи Ангела, и тень от двери падала на песок длинной, неподвижной чертой. Он хотел сделать шаг и не смог. Он умолял Ангела сказать, какая тому причина. В этой мольбе не было ни упрёка, ни обиды; он не оправдывался и не спорил, но искренне не понимал, потому что совесть его была ещё слепа. Он искал в памяти день, час, минуту, где могла прятаться его вина, и не находил ничего: ни неисполненного правила, ни поспешного слова, ни нарушенного обета. Великий подвижник не знал, что с ним случилось, потому что осуждение не оставило в его сознании следа, как не оставляет следа лёгкое дуновение, пронёсшееся над водой. Тогда Ангел произнёс то, что стало жалом, пронзившим самую сердцевину осуждения: «Бог послал меня к тебе и говорит: спроси его, куда велит Мне бросить падшего брата?» В этом вопросе была вся глубина случившегося. Не было в нём ни обличения, ни угрозы, лишь недоумённая простота, обращённая к тому, кто присвоил себе право решать. Ибо, осудив, Исаак сделал больше, чем просто подумал дурное о ближнем: он занял место Судии. А где судья, там и приговор, а где приговор, там и исполнение, и вот ему предлагалось самому назвать место, куда надлежит отбросить того, кого он осудил. Довольно было вопроса, чтобы человек увидел собственный поступок целиком, как видит лицо своё в воде, ставшей внезапно неподвижной. Тишина, наступившая после этих слов, длилась недолго, но в ней успела пройти вся жизнь Исаака: годы поста и бдений, все те ночи, когда он был уверен, что приблизился к Богу, и вот оказалось, что можно столько лет идти к Нему и одним взглядом отойти далеко. И он увидел. Увидел, что сам стоит на этом же песке, под тем же небом, нуждаясь в том же милосердии; что не ему известно, какая слеза пролита в тайне, какое раскаяние уже зреет в душе согрешившего, какая милость уже простирается к нему. Всё это было сокрыто от Исаака, потому что не ему принадлежало. Он не стал ни рассуждать, ни искать смягчающих обстоятельств, ни говорить о том, что грех, в конце концов, действительно имел место. Тотчас повергся он на землю, так сказано в предании, и в этом «тотчас» слышится всё: и мгновенность прозрения, и полная готовность сердца, и то, что истинное покаяние не нуждается в долгих приготовлениях. «Согрешил пред Тобою, прости мне!» Не перед братом, не перед Ангелом, но перед Тобою: перед Тем, Чьё место он невольно занял. И Ангел сказал ему: «Встань, Бог простил тебе; но впредь берегись осуждать кого-либо, прежде нежели Бог осудит его». Заметим, как мало слов потребовалось для прощения и как много для урока. Ангел не корит, не напоминает о годах подвига, не взвешивает вину; он лишь возвращает человека на его место, на землю, откуда видно и своё собственное лицо, и лицо ближнего. Прощение здесь приходит так же быстро, как пришло покаяние, и в этой быстроте, словно в зеркале, отражается то милосердие, которое Исаак на мгновение забыл. Так заканчивается эта краткая повесть, и о дальнейшем она не говорит ничего. Не рассказано, что стало с тем падшим братом, каким вошёл Исаак в свою келью и что чувствовал в ту ночь. Мы можем лишь догадываться, что дверь отворилась перед ним, что он вошёл в ту же тесную келью, где стояли циновка и кувшин с водой, где ничто не переменилось, кроме самого хозяина, и что молитва, поднявшаяся в тот вечер из его сердца, была иной, чем все прежние: не ровной и привычной, а тихой, как бывает тиха молитва человека, которому открылась его собственная немощь. Но, быть может, именно потому эта история и запомнилась так надолго: в ней нет ничего лишнего. Один человек, один порог, один вопрос, и целая наука о том, как устроено человеческое сердце. Ни чудес, ни страшных видений, лишь самое обыкновенное, что случается в любой обители и в любом доме: человек взглянул на другого и решил, что знает, чего тот стоит. Мудрость эта выше строгости, потому что строгость, лишённая смирения, легко превращается в суд; она знает, что мера, которою мы мерим других, обращается и на нас, и что Церковь живёт не приговорами, а милостью. Дверь же эта стоит перед каждым. Она может быть в пустыне и в городе, в обители и в доме, и Ангел, преграждающий вход, не всегда виден глазом. Но вопрос его звучит и по сей день, тихий и неумолимый, и тот, кто сумеет расслышать его вовремя, не будет нуждаться в том, чтобы стоять на пороге долго. ________________________________________ Источник: Древний патерик, изложенный по главам (Apophthegmata Patrum), гл. 9 «О том, что должно остерегаться, чтобы никого не осуждать», п. 5. Ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Zhitija_svjatykh/drevnij-paterik/9 Примечание о тексте. Из источника взяты: Исаак из Фив пришёл в киновию, увидел падшего брата и осудил его; по возвращении в пустыню у дверей его кельи стоял Ангел и не впускал; вопрос «куда велит Мне бросить падшего брата?»; немедленное покаяние Исаака; слова Ангела в конце. Всё остальное (описание пустыни, дороги, обители, внутренняя жизнь героя, размышления) литературная разработка. Не названы вид греха, имена других лиц, судьба падшего брата: в источнике этого нет.

21 просмотров • 3 недели назад

Смиреномудрие

вразумление монах покаяние (изменение) Старец

12:31

Старец Самуил

Слова Господни — слова чистые, серебро, очищенное от земли в горниле, семь раз переплавленное. (Пс. 11: 7) В конце февраля, поближе к весне, когда по ущельям зацветает миндаль, начинается на Афоне обрезка маслин. Ветви, оставшиеся от обрезки, жгут тут же, и если ветер силён, дым от костров, не успев подняться, стелется по горам. В такое время привёз один афонский монах своего престарелого отца, монаха Самуила, на Святую Гору и поселился с ним на Каруле в крохотной убогой каливе. Все последние годы этого Самуила непрерывно сопровождали различные чудеса. Живя ещё в России, он тяжело заболел воспалением лёгких, к которому добавилась ещё и водянка. На теле выступало «красное мясо» — большие незаживающие раны от пролежней. Врачи предрекали старику скорую кончину. Однако после чина Елеосвящения и святого Причащения болезнь неожиданно для всех пошла на убыль. Говорили, что это произошло по молитвам известного русского старца. С благословения афонского духовника старик принял постриг в ангельский чин и стал монахом Самуилом на восемьдесят пятом году жизни. После пострига он круто изменил мирское направление своего ума и полностью отрёкся от мира. Возревновав об афонской жизни и оставив мирское жилище, отец с сыном выехали на Афон. Старик-монах почувствовал тягу к молитвенной жизни и не выпускал из рук чёток. Характер до монашества имел своеобразный: говорил прямо, что думал, невзирая на сан и чин, иногда мог сказать и крепкое словцо. Однако отличался рассудительностью, отвечая на вопросы, вкладывал в слова глубокий смысл. На Каруле к нему стали заходить за советом русские паломники и монахи. Греки, видя благоговейного старца с проницательным взглядом, подходили под благословение. Не зная другого языка, кроме русского, и не умея благословлять, монах с гневом в голубых глазах отталкивал назойливых паломников. Это ещё больше усиливало в них чувство своего недостоинства и греховности. Они с ещё большим рвением, становясь на колени, просили разрешения исповедоваться у русского старца. Он садился на пенёк и молча, насколько хватало его терпения, выслушивал паломника, речь которого была совершенно непонятной ему. Когда терпение заканчивалось, монах Самуил отталкивал паломников, иной раз ругая их крепким словцом, и уходил. Некоторых иногда поколачивал палкой, на которую опирался при ходьбе. Этот толчок или пинок воспринимались паломниками как своеобразные знаки благословения прозорливого и духовного монаха. Слава об этом почтенном старце распространялась далеко за пределами Афона и даже Греции. Паломники, побывавшие у отца Самуила, рассказывали с большим воодушевлением, что именно этот странный русский старец помог им осознать свою греховную природу и полностью изменить личную жизнь. Некоторые рассказывали, что даже один гневный взор молчаливого старца заставлял их рыдать слезами. Паломники, прослышавшие о чудесах духовного исцеления, потянулись к весьма отдалённой от нахоженных троп убогой келье, расположенной на довольно крутом склоне горы. Эта келья, где жили три монаха и два послушника из России, никогда прежде не имела такой популярности среди жаждущих духовного утешения посетителей, поскольку главной целью насельников был уход от мира для тихой уединённой молитвы. А теперь мир сам ворвался в их безмолвную обитель. Братия как-то пыталась повлиять на это непредвиденное развитие событий. Пытались вешать на калитку замок и даже объяснять паломникам, что монах Самуил никакой не старец, но келиотам никто не верил. Многие настойчиво прорывались к отшельнику, умудряясь перелезать через каменную ограду. В связи с преклонными годами монаха Самуила игумен русского монастыря, который сам был весьма почтенного возраста, выделил братству мельницу преподобного Силуана Афонского, где число желающих увидеть старца значительно возросло. Он, как и прежде, карающей десницей и гневным взором благословлял паломников. Ситуация далее сложилась ещё более удивительным образом: этому братству был предложен для жительства огромный полуразрушенный скит в самом уединённом месте Афона, в густых сосновых лесах над морским побережьем, бывшим прежде обиталищем для значительного числа престарелых русских монахов. Многие поговаривали, что без содействия Матери Божией здесь не обошлось. Этот скит имел шесть храмов, один из которых не был достроен, множество других сооружений, среди них большой трёхэтажный братский корпус, морской причал с двухэтажной гостиницей и больничное здание. Строительство на территории скита, которое осуществлялось под личным контролем российского царя Николая II, было прервано революцией 1917 года. Братия была обуреваема милостью и доверием русского монастыря и греческого Протата, а также такой, казалось бы, непостижимой задачей. Но все же, уповая на помощь Божию, они приступили к восстановлению скита. Немалым утешением для них явилось то, что в чердачных завалах была обнаружена старинная чудотворная икона Пресвятой Богородицы «Отрада и утешение». Старец Самуил продолжал волчествовать ищущих утешения паломников. Он постепенно стал приходить в дивное духовное устроение и отрешенность от всего суетного и мирского: в чтении молитвы и Евангелия проводил дни и ночи. На все ночные богослужения являлся заранее и, неторопливо перебирая чётки, ожидал начала священной Литургии. Кончина его была праведной: он умер на руках монахов, сделал последний вздох и закрыл глаза. На виду изумлённых молящихся братий и врача, присутствующего при кончине, из макушки головы монаха Самуила вышло некое подобие светлого облака и устремилось к небу. До самого погребения тело его оставалось мягким и тёплым и не имело никакого запаха тления, а голова была горячей. В последние годы вид старца производил неизгладимое впечатление на паломников: седой, с широкой белой бородой и голубыми светлыми глазами, он почти всегда пребывал в молчании и никогда не выпускал из рук длинных чёток, называемых трёхсотницей. Паломники, впервые попавшие в скит, случайно встречаясь с отцом Самуилом в коридоре и поражённые его неземным видом, рассказывали: — Отцы и братия, в коридоре нам встретился седой и голубоглазый старец, словно сошедший с иконы. Кто он такой и откуда здесь взялся? Может, это было видение? Успокоившись и поняв в чём дело, они с благоговением подходили под благословение к молчаливому престарелому монаху. По мере наших скромных сил мы попытаемся ниже передать дух и слова удивительного старца Самуила: — Как к вершине Афона, когда штиль и безветрие, подходят облака и остаются на ней, так и в сердце, прямо к Самому Богу, восходит Иисусова молитва и остаётся у Его стола, когда творится в тишине и покое ума. — Прекрасен наш храм, особенно когда в нём служится священная Литургия, вот так же прекрасна и душа человеческая, когда в ней творится Иисусова молитва. — Думаю снова и снова: как грустно жить на земле, даже в самом прекрасном месте, не видя в душе возлюбленного Христа! — Здесь в скиту жить очень хорошо, но сердцу милее всего жить под сенью святой благодати Отца Небесного, ибо там наше вечное пристанище и обитель. — Искры костра, как ни гнет его ветер, упрямо летят к небу. Вот так же и сердце, упоенное благодатью, неуклонно устремляется к Богу, невзирая на ветер ненавистных и суетных помыслов. — Всякое наше благое слово, покинув уста, в какое затем вселится человеческое сердце? Неведом нам путь его, как и наша судьба, ведомая одному лишь Богу. — Весной или осенью, море за окном всегда беспредельно, так и сердце человеческое, живущее в Боге, не ведает перемен. — Зачем я приехал на Афон? Чтобы любоваться всей этой красотой? Нет, но для того, чтобы навеки отречься от этого суетного мира, ибо «кто любит мир, в том нет любви Отчей» (1 Ин. 2: 15). — Как в миру, так и на Афоне, печальна старость. Однако же, только здесь душа моя в старости обрела совершенный покой, который не от мира сего. — Как ветер морской тщетно пытается распахнуть окно кельи, чтобы наполнить её дождём, так помыслы и пожелания тщетно стараются переменить сердце, исполненное молитвы. — Привык я здесь к безмолвию и покою кельи, не привыкну только к тому моменту, когда всё это придётся оставить. — Более восьми десятков лет я прожил, найдя в конце жизни пристанище на Афоне, когда оставил всё, что имел. Вот так и Царство Небесное приходит к тому, кто навсегда оставит всё земное и тленное. — Как солнечный луч глубоко проникает до самого дна моря, так свет Небесный один только может осветить всю глубину человеческого сердца. — Сколько келий мы переменили здесь, живя на Афоне! Этим самым говорит мне Господь, что нет у меня, как и у всех, постоянного дома на земле. — Как рыбачья лодка в бурю стремится поскорее войти в спокойную гавань, так в искушениях сердце стремится поскорее войти в обитель Царя Небесного — в святую благодать. — Если покаянные молитвенные слёзы не умягчили твою душу, значит, она ещё не пробудилась от мирских мечтаний. — Если в миру сожалеют о тех, кто стал монахом, то в монашестве мы ещё больше сожалеем, что прежде жили в миру. — Если мы ждём встречи со Христом, то нам обвинять в своих грехах некого. — Когда мы прекращаем суету, то видим, что всё сияет: светлячки на земле, звёзды на небе, Господь в сердце. — Если мы каждый день читаем в Евангелии, что мир — это похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, и не оставляем его, как не назвать нас безрассудными и бесчувственными? — Немало мирских людей на словах хотят порвать с суетой, однако, чем я лучше их, хоть и стал монахом? — Напоследок хочется сказать всем: творите постоянно молитву, не покидайте сердцем Христа, не променяйте Его на пустые мечтания о лживом мире! Источник: Иеромонах Симон (Безкровный) - Послушники Царства Небесного - 2018

23 просмотров • 1 месяц назад

С горы Афон

монах сильная личность Старец