Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Чудо Христовой Любви

Один верующий человек много раз летал в Иерусалим на схождение Благодатного Огня, но каждый раз возвращался со смешанными чувствами – радости и разочарования... Он радовался, что своими глазами видел великое чудо милости Божьей, и огорчался, когда видел, как находясь рядом с величайшей святыней мира люди разных конфессий оставались нетерпимыми, надменными, подозрительными друг к другу, и вели себя безо всякой любви. Однажды пасхальным утром этот человек снова вернулся из Иерусалима в Москву. Подходит к уличному бистро и просит приготовить себе еды. В это время из-за спины жалобный голос, похожий на скрип: «Муж-ж-жик! Куп-пи пож-жрать чего-нибудь!». Он обернулся, рядом стоял бомж, весь избитый, лицо – один сплошной синяк. Продавщица как его увидела, закричала, чтобы тот убирался, так как мешает работать и распугивает покупателей. А паломник, только что вернувшийся со Святой Земли подумал: сейчас же Пасха, разве можно прогонять человека? И попросил приготовить еду и для него. Когда та нехотя приготовила на двоих, он отдал один пакет с едой бомжу, второй забрал себе и собрался было уходить. Случайно сунул руку в карман – а там нательный деревянный крестик, освященный на Гробе Господнем. И он решил подарить его попрошайке. «Держи, брат! Теперь он твой!». А потом рассказал, что этой ночью вернулся из Иерусалима, и что эта святыня от Гроба Господня, и похоже, именно для него она лежала в его кармане. Взяв крестик, голодный бомж крепко сжал его рукой, поцеловал, неожиданно бросил пакет с едой на землю, упал на колени и зарыдал, повторяя лишь одно: «Слава тебе, Господи! Прости меня, гада, за всё!». Увидев это, продавщица вытаращила глаза, выбежала из павильона, упала на колени, обняла этого опустившегося никому не нужного горемыку и со слезами стала просить у него прощения, причитая, как же она раньше не замечала, что в нем живёт живая душа, и что он не какой-то там бомж, а самый настоящий человек! От этой картины у него подкосились ноги, он упал на колени, обнял этих совершенно незнакомых ему людей, и тоже расплакался. Обнявшись, они стояли втроем на коленях, плача и жалея друг друга. Он вдруг понял, что с ними произошло самое настоящее чудо: больше не было усталой от ночной смены продавщицы, утомленного дорогой паломника и случайного бомжа, а были родные люди, объединенные ЛЮБОВЬЮ ХРИСТОВОЙ. В эту минуту он понял, что в каких бы величественных храмах не находился, у каких святынь не побывал, никакой благодати тебе не найти, если в сердце нет главного, о чем говорил Христос, в чем закон и пророки – любви к ближнему. Он искал благодать и ждал чуда на Святой земле, а оно произошло с ним возле киоска на вокзале, далеко от святынь и храмов. И это чудо, меняющее сердце человека, делая его способным к благодати и Богообщению, называлось ЛЮБОВЬ ХРИСТОВА. Денис Ахалашвили

1 просмотров • 12 месяцев назад

Как-то радостно и тепло

Куда подевались юродивые?

В сентябре 1980 года мы с женой приехали в Псково-Печерский монастырь и после литургии оказались в храме, где отец Адриан отчитывал бесноватых. В ту пору каждый молодой человек, особенно городского обличия и одетый не в поношенное советское одеяние полувековой давности, переступая порог храма, привлекал к себе внимание не только пожилых богомольцев, но и повсюду бдящих строгих дядей, оберегавших советскую молодежь от религиозного дурмана. Внимание к нашим персонам мы почувствовали еще у монастырских ворот: человек с хорошо поставленным глазом просветил нас насквозь и все про нас понял. Строгие взгляды я постоянно ловил и во время службы, но при отчитке несколько пар глаз смотрело на нас уже не просто строго, а с нескрываемой ненавистью. Были ли это бедолаги-бесноватые или бойцы «невидимого фронта» – не знаю, да теперь это и неважно. Скорее всего, некоторые представляли оба «департамента». Я был вольным художником, и мои посещения храмов могли лишь укрепить начальство в уверенности, что я совсем не пригоден к делу построения светлого будущего. А вот жена преподавала в институте и могла лишиться места. Так что мысли мои были далеки от молитвенного настроя. Мир, в который мы попали, был, мягко говоря, странным для молодых людей, не так давно получивших высшее образование, сильно замешенное на атеизме. На амвоне стоял пожилой священник с всклокоченной бородой и в старых очках с веревками вместо дужек. Он монотонно, запинаясь и шепелявя, читал странные тексты. Я не мог разобрать и сотой доли, но люди, столпившиеся у амвона, видимо, прекрасно их понимали. Время от времени в разных концах храма начинали лаять, кукарекать, рычать, кричать дурными голосами. Некоторые выдавали целые речевки: «У, Адриан-Адрианище, не жги, не жги так сильно. Все нутро прожег. Погоди, я до тебя доберусь!» Звучали страшные угрозы: убить, разорвать, зажарить живьем. Я стал рассматривать лица этих людей. Лица как лица. До определенной поры ничего особенного. Один пожилой мужчина изрядно смахивал на нашего знаменитого профессора – знатока семи европейских языков. Стоял он со спокойным лицом, сосредоточенно вслушиваясь в слова молитвы, и вдруг, услыхав что-то сакраментальное, начинал судорожно дергаться, мотать головой и хныкать, как ребенок от сильной боли. Рядом со мной стояла женщина в фуфайке, в сером пуховом платке, надвинутом до бровей. Она тоже была спокойна до определенного момента. И вдруг, практически одновременно с «профессором», начинала мелко трястись и издавать какие-то странные звуки. Губы ее были плотно сжаты, и булькающие хрипы шли из глубин ее необъятного организма – то ли из груди, то ли из чрева. Звуки становились все громче и глуше, потом словно какая-то сильная пружина лопалась внутри нее – с минуту что-то механически скрежетало, а глаза вспыхивали зеленым недобрым светом. Мне казалось, что я брежу: человеческий организм не может производить ничего подобного. Это ведь не компьютерная графика, и я не на сеансе голливудского фильма ужасов. Но через полчаса пребывания в этой чудной компании мне уже стало казаться, что я окружен нашими милыми советскими гражданами, сбросившими маски, переставшими играть в построение коммунизма и стучать друг на друга. Все происходившее вокруг меня было неожиданно открывшейся моделью нашей жизни с концентрированным выражением болезненного бреда и беснования. Так выглядит народ, воюющий со своим Создателем. Но люди, пришедшие в этот храм, кричавшие и корчившиеся во время чтения Евангелия и заклинательных молитв, отличались от тех, кто остался за стенами храма, лишь тем, что перестали притворяться, осознали свое окаянство и обратились за помощью к Богу. Когда отчитка закончилась, мне захотелось поскорее выбраться из монастыря, добраться до какой-нибудь столовой, поесть и отправиться в обратный путь. Но случилось иначе. К нам подошел Николка. Я заприметил его еще на службе. Был он одет в тяжеленное драповое пальто до пят, хотя было не менее 15 градусов тепла. – Пойдем, помолимся, – тихо проговорил он, глядя куда-то вбок. – Так уж помолились, – пробормотал я, не совсем уверенный в том, что он обращался ко мне. – Надо еще тебе помолиться. И жене твоей. Тут часовенка рядом. Пойдем. Он говорил так жалобно, будто от моего согласия или несогласия зависела его жизнь. Я посмотрел на жену. Она тоже устала и еле держалась на ногах. Николка посмотрел ей в глаза и снова тихо промолвил: – Пойдем, помолимся. Уверенный в том, что мы последуем за ним, он повернулся и медленно пошел в гору по брусчатке, казавшейся отполированной после ночного дождя. Почти всю дорогу мы шли молча. Я узнал, что его зовут Николаем. Нам же не пришлось представляться. Он слыхал, как мы обращались друг к другу, и несколько раз назвал нас по имени. Шли довольно долго. Обогнули справа монастырские стены, спустились в овраг, миновали целую улицу небольших домиков с палисадниками и огородами, зашли в сосновую рощу, где и оказалась часовенка. Николка достал из кармана несколько свечей, молитвослов и акафистник. Затеплив свечи, он стал втыкать их в небольшой выступ в стене. Тихим жалобным голосом запел «Царю Небесный». Мы стояли молча, поскольку, кроме «Отче наш», «Богородицы» и «Верую», никаких молитв не знали. Николка же постоянно оглядывался и кивками головы приглашал нас подпевать. Поняв, что от нас песенного толку не добьешься, он продолжил свое жалобное пение, тихонько покачиваясь всем телом из стороны в сторону. Голова его, казалось, при этом качалась автономно от тела. Он склонял ее к правому плечу, замысловато поводя подбородком влево и вверх. Замерев на несколько секунд, он отправлял голову в обратном направлении. Волосы на этой голове были не просто нечесаными. Вместо них был огромный колтун, свалявшийся до состояния рыжего валенка. (Впоследствии я узнал о том, что у милиционеров, постоянно задерживавших Николку за бродяжничество, всегда были большие проблемы с его прической. Его колтун даже кровельные ножницы не брали. Приходилось его отрубать с помощью топора, а потом кое-как соскребать оставшееся и брить наголо.) Разглядывая Николкину фигуру, я никак не мог сосредоточиться на словах молитвы. Хотелось спать, есть. Ноги затекли. Я злился на себя за то, что согласился пойти с ним. Но уж очень не хотелось обижать блаженного. И потом, мне казалось, что встреча эта не случайна. Я вспоминал житийные истории о том, как Сам Господь являлся под видом убогого страдальца, чтобы испытать веру человека и его готовность послужить ближнему. Жена моя переминалась с ноги на ногу, но, насколько я мог понять, старалась молиться вместе с нашим новым знакомцем. Начал он с Покаянного канона. Когда стал молиться о своих близких, назвал наши имена и спросил, как зовут нашего сына, родителей и всех, кто нам дорог и о ком мы обычно молимся. Потом он попросил мою жену написать все эти имена для его синодика. Она написала их на вырванном из моего блокнота листе. Я облегченно вздохнул, полагая, что моление закончилось. Но не тут-то было. Николка взял листок с именами наших близких и тихо, протяжно затянул: «Господу помолимся!» Потом последовал акафист Иисусу Сладчайшему, затем Богородице, потом Николаю Угоднику. После этого он достал из нагрудного кармана пальто толстенную книгу с именами тех, о ком постоянно молился. Листок с нашими именами он вложил в этот фолиант, прочитав его в первую очередь. Закончив моление, он сделал три земных поклона, медленно и торжественно осеняя себя крестным знамением. Несколько минут стоял неподвижно, перестав раскачиваться, что-то тихонько шепча, потом повернулся к нам и, глядя поверх наших голов на собиравшиеся мрачные тучи, стал говорить. Говорил он медленно и как бы стесняясь своего недостоинства, дерзнувшего говорить о Боге. Но речь его была правильной и вполне разумной. Суть его проповеди сводилась к тому, чтобы мы поскорее расстались с привычными радостями и заблуждениями, полюбили бы Церковь и поняли, что Церковь – это место, где происходит настоящая жизнь, где присутствует живой Бог, с Которым любой советский недотепа может общаться непосредственно и постоянно. А еще, чтобы мы перестали думать о деньгах и проблемах. Господь дает все необходимое для жизни бесплатно. Нужно только просить с верой и быть за все благодарными. А чтобы получить исцеление для болящих близких, нужно изрядно потрудиться и никогда не оставлять молитвы. Закончив, он посмотрел нам прямо в глаза: сначала моей жене, а потом мне. Это был удивительный взгляд, пронизывающий насквозь. Я понял, что он все видит. В своей короткой проповеди он помянул все наши проблемы и в рассуждении на так называемые «общие темы» дал нам совершенно конкретные советы – именно те, которые были нам нужны. Взгляд его говорил: «Ну что, вразумил я вас? Все поняли? Похоже, не все». Больше я никогда не встречал его прямого взгляда. А встречал я Николку потом часто: и в Троице-Сергиевой лавре, и в Тбилиси, и в Киеве, и в Москве, и на Новом Афоне, и в питерских храмах на престольных праздниках. Я всегда подходил к нему, здоровался и давал денежку. Он брал, кивал без слов и никогда не смотрел в глаза. Я не был уверен, что он помнит меня. Но это не так. Михаил, с которым он постоянно странствовал, узнавал меня и, завидев издалека, кричал, махал головой и руками, приглашая подойти. Он знал, что я работаю в документальном кино, но общался со мной как со своим братом-странником. Возможно, принимал меня за бродягу-хипаря, заглядывающего в храмы. Таких хипарей было немало, особенно на юге. Он всегда радостно спрашивал, куда я направляюсь, рассказывал о своих перемещениях по православному пространству, сообщал о престольных праздниках в окрестных храмах, на которых побывал и на которые еще только собирался. Если мы встречались в Сочи или на Новом Афоне, то рассказывал о маршруте обратного пути на север. Пока мы обменивались впечатлениями и рассказывали о том, что произошло со дня нашей последней встречи, Николка стоял, склонив голову набок, глядя куда-то вдаль или, запрокинув голову, устремляя взор в небо. Он, в отличие от Михаила, никогда меня ни о чем не спрашивал и в наших беседах не принимал участия. На мои вопросы отвечал односложно и, как правило, непонятно. Мне казалось, что он обижен на меня за то, что я плохо исполняю его заветы, данные им в день нашего знакомства. Он столько времени уделил нам, выбрал нас из толпы, сделал соучастниками его молитвенного подвига, понял, что нам необходимо вразумление, надеялся, что мы вразумимся и начнем жить праведной жизнью, оставив светскую суету. А тут такая теплохладность. И о чем говорить с тем, кто не оправдал его надежд?! Когда я однажды спросил его, молится ли он о нас и вписал ли нас в свой синодик, он промяукал что-то в ответ и, запрокинув голову, уставился в небо. Он никогда не выказывал нетерпения. К Михаилу всегда после службы подбегала целая толпа богомолок и подолгу атаковала просьбами помолиться о них и дать духовный совет. Его называли отцом Михаилом, просили благословения, и он благословлял, осеняя просивших крестным знамением, яко подобает священнику. Поговаривали, что он тайный архимандрит, но поверить в это было сложно. Ходил он, опираясь на толстую суковатую палку, которая расщеплялась пополам и превращалась в складной стульчик. На этом стульчике он сидел во время службы и принимая народ Божий в ограде храмов. Я заметил, что священники, глядя на толпу, окружавшую его и Николку, досадовали. Иногда их выпроваживали за ограду, но иногда приглашали на трапезу. Во время бесед отца Михаила с народом Николке подавали милостыню. Принимая бумажную денежку, он медленно кивал головой и равнодушно раскачивался; получая же копеечку, истово крестился, запрокинув голову вверх, а потом падал лицом на землю и что-то долго шептал, выпрашивая у Господа сугубой милости для одарившей его «вдовицы за ее две лепты». В Петербурге их забирала к себе на ночлег одна экзальтированная женщина. Она ходила в черном одеянии, но монахиней не была. Говорят, что она сейчас постриглась и живет за границей. Мне очень хотелось как-нибудь попасть к ней в гости и пообщаться с отцом Михаилом и Николкой поосновательнее. Все наши беседы были недолгими, и ни о чем, кроме паломнических маршрутов и каких-то малозначимых событий, мы не говорили. Но напроситься к даме, приватизировавшей Михаила и Николку, я так и не решился. Она очень бурно отбивала их от почитательниц, громко объявляла, что «ждет машина, и отец Михаил устал». Услыхав про машину, отец Михаил бодро устремлялся, переваливаясь с боку на бок, за своей спасительницей, энергично помогая себе своим складным стульчиком. Вдогонку ему неслось со всех сторон: «Отец Михаил, помолитесь обо мне!» «Ладно, помолюсь. О всех молюсь. Будьте здоровы и мое почтение», – отвечал он, нахлобучивая на голову высокий цилиндр. Не знаю, где он раздобыл это картонное изделие: либо у какого-нибудь театрального бутафора или же сделал сам. Картина прохода Михаила с Николкой под предводительством энергичной дамы сквозь строй богомолок была довольно комичной. Представьте: Николка со своим колтуном в пальто до пят и карлик в жилетке с цилиндром на голове, окруженные морем «белых платочков». Бабульки семенят, обгоняя друг друга. Вся эта огромная масса, колыхаясь и разбиваясь на несколько потоков, движется на фоне Троицкого собора, церквей и высоких лаврских стен по мосту через Монастырку, оттесняя и расталкивая опешивших иностранных туристов. Те, очевидно, полагали, что происходят съемки фильма-фантасмагории, в котором герои из XVIII века оказались в центре современного европейского города. Самая замечательная встреча с отцом Михаилом произошла в 1990 году. На Успение я пошел в Никольский храм и увидел его в левом приделе. Он сидел на своем неизменном стульчике. Николки с ним не было. – Александр, чего я тебя этим летом нигде не встретил? – спросил он, глядя на меня снизу вверх хитро и задорно. – Да я нынче сподобился в Париже побывать. – В Париже? Да чего ты там забыл? Там что, православные церкви есть? – Есть. И немало. Даже монастыри есть. И русские, и греческие. – Да ну!.. И чего тебе наших мало? – Да я не по монастырям ездил, а взял интервью у великого князя. – Какого такого князя? – Владимира Кирилловича, сына Кирилла Владимировича – Российского императора в изгнании. – Ух ты. Не слыхал про таких. И чего они там императорствуют? Я стал объяснять ему тонкости закона о престолонаследовании и попросил его молиться о восстановлении в России монархии. И вдруг Михаил ударил себя по коленкам обеими руками и закатился громким смехом. Я никогда не видел его смеющимся. Смеялся он, что называется, навзрыд, всхлипывая и вытирая глаза тыльной стороной ладоней. Я был смущен и даже напуган: – Что с Вами? Что смешного в том, чтобы в России был царь? – Ну, ты даешь. Царь. Ишь ты. Ну, насмешил. Царь! – продолжал он смеяться, сокрушенно качая головой. – Да что ж в этом смешного? – Да над кем царствовать?! У нас же одни бандиты да осколки бандитов. И этого убьют. *** Недавно я рассказал о том, что хочу написать о знакомых юродивых моему приятелю. Я описал ему Михаила и Николку. – Да я их помню, – сказал он. – Они у нас несколько раз были. Ночевали при церкви. Его отец был священником. Сам он ничего толком рассказать о них не мог, но обещал отвезти к своему отцу. К сожалению, и отец его не смог вспомнить какие-нибудь интересные детали. – Да, бывали они в нашем храме. Но тогда много юродивых было. Сейчас что-то перевелись. Любовь русских людей к юродивым понятна. Ко многим сторонам нашей жизни нельзя относиться без юродства. Вот только юродство Христа ради теперь большая редкость. Таких, как Николка и отец Михаил, нынче не встретишь. Многое изменилось в наших храмах. Прежнее большинство бедно одетых людей стало меньшинством. В столичных церквях появились сытые дяди в дорогих костюмах с супругами в собольих шубах. Вчерашние насельники коммунальных квартир вместе с некогда счастливыми обладателями номенклатурных спецпайков выходят из церкви, приветствуют «своих», перекидываются с ними несколькими фразами и гордо вышагивают к «Мерседесам» последних моделей, чтобы укатить в свои многоэтажные загородные виллы… Я не завидую разбогатевшим людям и желаю им дальнейшего процветания и спасения. Многие из них, вероятно, прекрасные люди и добрые христиане. Вот только когда я сталкиваюсь на паперти с чьими-то холодными стеклянными глазами, почему-то вспоминаю Николку с его кротким, застенчивым взглядом, словно просящим прощения за то, что он есть такой на белом свете, и за то, что ему очень за нас всех стыдно. Где ты, Николка? Жив ли?

1 просмотров • 12 месяцев назад

Как-то радостно и тепло

алкоголь бандиты ВОВ вразумление дети доброе слово животные истории из жизни исцеление мама молитва моя половинка Папа простая радость семья сострадание сын христианская любовь чудеса школа

Дочь

Мама умерла, когда Насте только исполнилось десять лет. Настя с мамой жили вдвоем, отца она не знала. Мама говорила, что папа погиб еще тогда, когда Настя не родилась. Настя очень любила маму, она никогда не ругалась. Только когда была расстроена из за шалостей Насти становилась немного хмурой. Но этого было достаточно для Насти, чтобы она поняла свою неправоту. Мама умерла как -то неожиданно. Вроде бы она не болела, только в последнее время уставала быстро и все чаще вечерами ложилась на диван. А раньше вечера они проводили вдвоем, за чтением книг, или просмотром мультиков. А теперь мамы нет. Сначала, когда маму увезли в больницу, Настю к себе забрала соседка. Других родных, кроме мамы, у Насти не было. Затем, после похорон, Настю забрали в детский дом. Здесь она пробыла месяц, и вот теперь за ней приехал папа! *** Павел жил со своей женой Марией и воспитывал пятилетнего сына. Он никогда не вспоминал свою юность, а особенно то время, когда встречался с детдомовской девушкой Натальей. Наталья влюбилась в Павла с первого взгляда, а для Павла она была, просто, время провести. Однако это не помешало Павлу перевести отношения в более близкие. Повстречавшись с девушкой чуть более двух месяцев, он без всякого сожаления оборвал с ней всякие связи. Первоначально Наталья пыталась разобраться, что случилось и почему Павел ее бросил. Но после резкого ответа, кому она нужна сирота безродная, побаловались и хватит, Наталья отступила. Сказать о том, что ждет ребенка она не смогла. Через месяц она уехала из села. Никто не мог сказать куда. Не смотря на то, что Павел так грубо обошелся с Натальей, все же он не был отморозком. И чувство вины настигло его достаточно быстро. Но когда он решил попросить прощения у Натальи, та уже уехала. Этот грех он старательно прятал в своей душе, от того и не любил вспоминать юность. И вот сегодня он получил письмо от подруги Натальи из которого и узнал, что Наталья умерла и у нее осталась дочь. Павел сначала скомкал письмо и выбросил его в мусор, но старое чувство вины, так старательно спрятанное в глубине души, сейчас встало во весь свой рост и не оставляло Павла ни на минуту. Достав письмо из мусорного ведра он его разгладил и снова прочел. Вечером он все рассказал Марии. *** Мария, жена Павла была женщиной с очень добрым сердцем. Павел, несмотря на то, что был немного грубоват, рядом с ней превращался в заботливого и внимательного мужа. Рядом с ней было просто невозможно оставаться грубым, таким теплом светились ее глаза. Весть о том, что у Павла есть дочь застигла ее врасплох. Ведь Павел никогда не рассказывал о своей юности. -Нечего рассказывать,- отвечал он каждый раз, как только разговор заходил о прошлом Павла. Проворочившись всю ночь, утром она подошла к Павлу с фразой: -Мы должны ее забрать. -Кого?- не понял Павел. -Твою дочь. Она должна быть рядом с тобой. Однажды ты ее уже бросил, теперь должен исправить свою ошибку. -Я ее не бросал,- разозлился Павел, - я не знал, что она есть. -Это ничего не меняет. Настя должна быть с нами. Так Настя попала в семью Павла. *** К своей новой семье Настя отнеслась с огромным недоверием. За месяц пребывания в детдоме она видела многих ребят, таких же как она, одиноких. Среди них были такие, которых брали в семьи, но через некоторое время возвращали. И она твердо для себя решила, что ей никакая другая семья не нужна. Если это не мама, то никто другой. И когда ей сказали, что за ней приехал ее папа, она категорически отказывалась к нему выходить. Только после длительных и терпеливых уговоров воспитателя детского дома она вышла к отцу. Это был высокий молодой мужчина. Он смотрел на нее с такой же осторожностью, как и она на него. -Ну, что, Настя, здравствуй, я твой папа, - как то неловко и по детски робко сказал Павел. -Здравствуйте,-тихо ответила Настя. -Пойдем домой?- спросил Павел. -У меня нет дома, -ответила Настя. Павел подошел к Насте и хотел взять ее за руку, но Настя ее отдернула. Тогда он взял пакет с ее вещами и сказал:- Я жду тебя в машине. Через два часа они были дома. *** Вот уже полгода Настя жила в семье с отцом. Мария всячески старалась приблизится к Насте, но та никак не хотела никого к себе пускать. Не смотря на замкнутость Насти, Мария искренне полюбила ее. Она выделила для Насти отдельную комнату, купила ей новую одежду, компьютер для учебы, но Настя оставалась все так же холодна ко всем. Брат по отцу Семка, тоже тянулся к Насте, но и его она не хотела подпускать. Она считала не справедливым, что у него есть и мама и папа, а у нее нет никого. Отца признавать она не хотела. Павел сдался первым. -Я не знаю, чего она хочет,- говорил с раздражением Павел. -Что ей еще надо, все для нее, хочешь Настя комнату, на тебе комнату, хочешь платье, на тебе Настя платье, компьютер нужен, купили. Что еще то? -Не кричи,- успокаивала его Мария. Ты на себя то посмотри, сколько раз ты с ней разговаривал? Может обнял ты ее хоть раз или по голове погладил? -Да, как ее погладить-то, если она как волчонок огрызается. Только и слышу, не трогайте меня дядя Паша, даже отцом не называет. -Ну, значит повода у нее нет верить тебе. Предательство трудно простить. -Да, что ж я теперь, всю жизнь у нее буду прощения просить?- взорвался Павел. -В чем я виноват, что не знал, что она родилась? -Нет, не в этом ты виноват, а в том, что мать ее обманул. Поматросил и бросил. Не любил ее, зачем было в постель укладывать? -Маш, давай не будем. Мы все не без греха. И не делай из меня монстра. -Нет, Паша, ты не монстр, но ты слепой. Вот и покупки ей делаешь, а того не понимаешь, что ей не платья нужны, а любовь. Твоя любовь Паша. А ты себе честно признайся, ты ее любишь? Нет, не любишь. А она ведь ребенок и чувствует, что от нее просто откупаются. Тряпками свой грех замаливают. -Слушай, Маш, что ты от меня хочешь? -Хочу я Паша, что бы ты Настю полюбил, она твоя дочь, слышишь твоя. А ты на меня ее сбросил и отстранился. Я для нее чужая, а ты родной. Так почему же ты себя хуже чужого ведешь? Настя весь этот разговор слышала, но не могла поверить, что Маша говорит правду. Если родной отец ее не любит, как может полюбить мачеха. **** Прошло еще два месяца. Все попытки Маши стать ближе к Насти не увенчались успехом. Маше казалось, что вот уже и она готова сдаться. Сегодня она сидела в гостях у своей мамы и плакала от бессилия. -Ты понимаешь мама, я уже и так и эдак, Настенька, доченька, а она только смотрит на меня глазенками своими, как зверек затравленный. Я ее хочу обнять, а она сжимается, словно я ее ударить хочу. Ну, что мне делать? -Потерпи доченька. Это же дитя. Она ведь не куклу потеряла, она мать потеряла, дом потеряла. Ей любовь нужна, ласка и забота. Ты вот цветочек из одного горшка в другой пересадишь, он и то болеет сколько пока приживется, а это ребенок. Что ж ты ждешь от нее, что она раз и полюбит тебя, твой дом? Дай время доченька. Она отогреется, обязательно. -Мама, как с тобой хорошо. Ты все так правильно говоришь. Маша обошла стол, подошла к матери и обняла ее. **** Настя была в школе. Мария убиралась дома. Протирая пыль со стола у Насти в комнате, она подняла книгу, та выскользнула из рук и упала на пол. Из книжки выпала фотография. Это была фотография молодой женщины. Мария сразу поняла, что это Наталья, мама Насти. Они были очень похожи. Те же, немного с грустинкой глаза, вьющиеся волосы. -Какая же ты была красивая, - проговорила вслух Мария. Фотография была сильно потрепана. Видно было, что Настя часто держит ее в руках, по заломам на фото было ясно, что фото Настя нередко носит с собой. Фотография была совсем небольшой, такие раньше делали в фотостудии. И тут у Марии возникла идея. Она взяла телефон и сделала с фотографии копию, а затем положила фото снова на место и продолжила уборку. *** Сегодня у Насти был день рождения. Ей исполнилось 11 лет. Она шла со школы в невеселом настроении. Она вспоминала, что в прошлый день рождения мама испекла торт, он был самым вкусным из всех, что она пробовала. На минуту у нее возникла мысль:- А что мне подарит дядя Паша? И тут же, словно испугавшись своих мыслей стала их гнать от себя. -Да что он подарит то? Он даже и не знает о моем дне рождения. Да и никто не знает. Они же мне чужие и я им чужая. Настя боялась сама себе признаться, что уже полюбила папу и Марию. И Семка ей был симпатичен. Ей и вправду было уже тепло в этой семье, но она очень боялась, что ошибается и все вокруг притворяются. И как только она признается, что полюбила их, они тут же покажут свое истинное лицо. Поэтому она оставалась внешне холодной к своим родным. Настю со школы встретила Мария и Семка. Он почему то не пошел сегодня в садик, а у Марии был выходной. Настя разделась и прошла в кухню. Следом за ней зашли Мария и Семка. -С днем рождения Настя, -сказала Мария. -С днем рождения, - повторит Семка и протянул ей открытку сделанную своими руками. На ней корявыми детскими буквами было написано: "Настя, с днем рождения! Твой брат Семен!" Настя взяла открытку, подняла глаза на Марию, ей было очень приятно, а Семка вдруг подошел к ней и обнял. Настя от неожиданности растерялась. Мария смотрела на Настю с улыбкой. -У меня тоже для тебя есть подарок, вернее от нас с папой. Пойдем со мной. Мария взяла за руку Настю и повела ее в комнату. Настя зашла к себе в комнату и остановилась как вкопанная. Со стены на нее смотрел портрет мамы. Фотография была увеличена в несколько раз. Все трещины и заломы были отреставрированы. Фотография была вставлена в красивую рамку. Мама была такая красивая! Настя не могла оторвать глаз от этого портрета. Постояв немного она повернулась и нерешительно подошла к Марии и вдруг обняла ее, а затем сказала: -Спасибо тебе, мама!

1 просмотров • 12 месяцев назад

Как-то радостно и тепло

дети дочь животные истории из жизни мама моя половинка Папа покаяние семья сын христианская любовь

Бог делал меня долго

Я красила стену в гараже, а моя 3-летняя дочь рисовала мелками на бетонном полу. Как вдруг она произнесла: “Я так рада, что Бог сделал тебя моей мамочкой”. Я не была готова к подобному и переспросила: “Что?” На этот раз у нее получилась еще более неуклюжая фраза: “Я рада, что ты моя мамочка от Бога”. Мои глаза наполнились слезами. Потом моя малютка начала молиться: “Господи, спасибо тебе за то, что ты дал мне мою любимую мамочку. И спасибо тебе (эту фразу я не разобрала). Спасибо тебе за то, что она всегда готовит мне завтраки, и что мы будем сегодня делать тыквенные бисквитики. Я надеюсь, они у нас получатся”. Потом она открыла глаза и продолжила рисовать. “Кто научил тебя всему этому?”, – начала расспрашивать я, пытаясь перебороть комок, ставший в горле. Ей всего три годика, и я понятия не имела, что в ее маленьком сердечке уместилось столько благодарности. Обычно наша дочь никогда не хотела молиться вслух, даже когда мы поощряли ее сладостями. Поразительно, что ее крохотное сердечко может вмещать в себе больше любви, чем я могла себе представить, а ее мысли охватывают такие понятия, как Бог, любовь и благодарность… Спасибо, Анна, – сказала я, улыбнувшись. — Я очень-очень рада, что Господь послал мне такую доченьку”. Я бы обняла ее, если мои руки не были в краске, и между нами не было бы такого большого расстояния. Я уже подумала, что это конец разговора, но дочь задала еще один вопрос… “Тебе пришлось долго ждать меня, мамочка?”, – спросила Анна. Я уже рассказывала ей эту историю миллион раз, но она хотела услышать ее снова. Я подошла к ней немножко поближе: “Да, дорогая моя. Я просила Бога о ребеночке снова и снова, но он долго не давал его мне. А потом, когда мы с папой узнали, что ты у меня в животике, мы были несказанно счастливы!” “Ты знаешь, почему Бог так долго не давал тебе ребеночка?” – спросила малышка. “Нет, милая, я не знаю”, – растерянно ответила я. “А я знаю, почему”, – сказала дочь. “Потому что он делал меня”. Я посмотрела в ее глубокие голубые глаза, которые казались сейчас просто неземными; ее кудрявые светлые волосы пропускали сквозь себя солнечные лучи. В тот момент мне показалось, что ей тысяча лет. “Он делал меня” – этого ответа мне было вполне достаточно. Ну конечно! В этом было столько смысла! Глядя на нее в тот момент, я поняла, что этот ребенок очень долго спал у Бога на груди, будто небеса не хотели отпускать ее. Я пишу это для всех, кто уже очень долго молиться о появлении детишек. Я пишу это для тех, кто уже потерял надежду когда-нибудь завести ребеночка. Пожалуйста, не отчаивайтесь, не сердитесь на Бога. Он слышит ваши молитвы. Просто пока что он создает вашего ребеночка. Я честно не знаю, появятся ли у вас дети при родах или при усыновлении. Никому не дано понять, как там на небесах все устроено, но, может быть, Бог так долго не дает вам малыша, потому что он творит настоящее произведение искусства. И однажды, совсем скоро, ваш малыш скажет вам: “Бог просто делал меня очень долго”. И это будет вашим счастьем. Просто дождитесь его. Автор: "Счастливая мама"

1 просмотров • 12 месяцев назад

Как-то радостно и тепло

внутренняя сила дети дочь животные истории из жизни мама молитва простая радость сын христианская любовь

Игуменья Павлина

В одном женском монастыре выбирали игуменью. Старая игуменья умерла, а новую надо было выбрать самим сестрам. Были предложены кандидатуры трех монахинь, которые, по мнению сестер, достойны были занять место игуменьи. Пока сестры в трапезной подсчитывали голоса (талончики при тайном голосовании), в коридор вошел старенький архимандрит и, позвав к себе одну сестру, отвел ее в уголок и сказал ей: – Никому не скажешь, чего открою тебе? – Никому, – отвечает сестра. – Слушай, игуменья будет та, – сказал он тихо, – которая будет иметь один голос. – Как так? – удивилась сестра. – Вот увидишь, – сказал старец и пошел в свою келию. Действительно, когда подсчитали голоса, то оказалось, что за двух сестер было подано по 50 голосов, то есть поровну, а за третью – всего один голос. Не зная, что теперь делать, сестры решили вынуть жребий. Они написали три бумажки с именами прежних кандидаток, положили их в клобук и попросили маленькую девочку вынуть одну бумажку. И что вы думаете? Девочка вынула бумажку с именем сестры, получившей на выборах всего один голос. Вот как действует и избирает Бог. Люди избирают человека в большинстве случаев по внешним качествам, они смотрят на лицо, Бог избирает по внутренним качествам, Бог зрит на сердце человека. Так не смущайся, раб Христов, когда ты видишь, что тебя никто не защищает из людей. И ты сам не старайся искать себе сторонников, которые бы за тебя заступились в трудную минуту. Но ищи себе опоры в Боге. Он Один постоит за тебя в правом деле твоем, и, если еще медлит заступиться за тебя, ты все равно верь, что окончательная победа будет за тобой, хотя и никто из людей тебя не поддерживал бы. И вот эта игуменья, которую выбрал «один голос», потом творила великие добрые дела. Так, например, в последнюю (Великую Отечественную. – Примеч. ред.) войну она со своими сестрами спасла более трехсот малых детей. Эти малютки были силой отняты у матерей гитлеровцами, которые хотели увезти их в Германию. Однако им этого не удалось сделать. Советские войска перешли в наступление, и гитлеровцы бросили детей на одном из глухих полустанков Украины. Была зима, суровые морозы. Жители все скрывались по лесам, и дети мерзли и умирали от голода. Игуменье, которую звали Павлина, кто-то сказал, что в тридцати километрах от монастыря погибают дети. Недолго думая, мать Павлина с сестрами обители взяла провизию и отправилась пешком к полустанку. Каждую минуту могли нагрянуть немцы и убить сестер, но они шли и шли, не обращая внимания на опасность. Когда они добрались до эшелона, в котором были дети, то ужаснулись: ребятишки кричали и плакали, зовя на помощь своих мам. Те, которые побольше, вылезли наружу, рваные и голодные. Они замерзли на снегу, не имея сил забраться в вагоны. А малые детишки, лет четырех-шести, не вылезали из вагона. Они от голода и холода умирали на дощатых нарах, лежа на сырой и грязной соломе. На весь длинный эшелон слышались одни вопли, плач и стоны умирающих детей. Мать Павлина со своими сестрами поспешила к ним на помощь. «Мама! Мама! Милая мама!» – закричали в один голос дети, увидев сестер, подбежавших к вагонам. Какая же радость, растворенная плачем, посетила души этих малых страдальцев, когда увидели они ласковые лица сестер и принесенные им хлеб и продукты. Дети плакали, особенно девочки, они обнимали и целовали монахинь, видя их материнскую заботу. Плакали и сестры, сочувствуя горю несчастных детей, брошенных на произвол судьбы. Сестры всех накормили, приласкали и повели детей в свой монастырь. Тех, которые не могли идти, несли на руках. С большим трудом добрались они до своей обители, приютили детей, где только могли, в своих убогих помещениях, помыли их, одели и затем воспитывали их у себя с материнской заботой и любовью. Кончилась война. Дети были переведены в детские дома и приюты разных городов. Сколько было слез и плача при расставании! Многие дети совсем не хотели уходить из монастыря, полюбив сестер своими детскими благодарными сердцами. Прошло несколько лет. В монастырь стали поступать письма благодарности от взрослых ребят и девушек. Они уже учились в вузах, многие из них стали инженерами, техниками, врачами. И мать Павлина, получая эти письма, радовалась со своими сестрами и благодарила Бога, что Господь помог им сотворить такое доброе дело. Автор: архим. Тихон (Агриков)

1 просмотров • 12 месяцев назад

О Великой Отечественной Войне

алкоголь ВОВ врачебные истории дети доброе слово животные испытания мама простая радость семья сострадание христианская любовь

А как вы войну прошли?

В юности, когда я был алтарником, мне довелось поговорить с одним удивительным человеком — Иваном Петровичем Троицким. Он пел в церковном хоре, носил френч, галифе и сапоги. Война уже давно закончилась, но, видно, не ушла из его сердца. Я решился спросить: — Иван Петрович, глядя на вас, невольно вспоминаешь войну. Как вы её прошли? Ответ удивил меня: — Легко прошёл: ни разу пули не видел, а немцев — только пленных. — Как же так? — А иначе и быть не могло. Когда меня призвали, мама, провожая, благословила иконой святителя Николая. Она и мои две сестры дали обет: пока я на войне, каждый день читать кафизму из Псалтири, молясь обо мне. А мама ещё решила поститься в среду и пятницу сухим постом — даже воды не пить — чтобы Господь сохранил меня живым и невредимым. Так и несли они этот подвиг с моего ухода. Нас, молодых, отправили на передовую. Мне поручили что-то написать. Тогда грамотных было мало, а я писал каллиграфически. Это заметили и отправили в штаб к генералу. Там я и провёл всю войну — писал, оформлял, и письма домой тоже. А мама почти в каждом письме отвечала: «Сынок, дома не гаснет лампада перед иконой Николая Угодника. Обет держим, молимся, постимся...» — Но неужели и правда — ни одного происшествия? — спросил я. — Один раз было. Немцы прорвали фронт, мы оказались в окружении. Мне впервые выдали автомат, и я даже не знал, как его держать. Копали окопы вокруг штаба… Просидели несколько часов, потом — отбой: тревога ложная. Вот и всё. Я был поражён. Он заметил это и добавил: — А я не удивляюсь. Ведь каждый день, с верой, мама и сёстры молились перед Николаем Угодником. Разве могло быть иначе? Это был рассказ живого человека — свидетельства живой веры и молитвы, через которую святитель Николай хранил и в огненное время войны. Помню и другой рассказ — про человека, пошедшего на фронт с молитвой к святителю. — Меня взяли в санитарную роту, — рассказывал он, — мы раненых собирали и умерших хоронили. — А врага лицом к лицу видел? — спросил я. — Один раз. Слышу — в овраге стон. Спускаюсь, раненый. Наклоняюсь — и вдруг спиной чувствую взгляд. Оборачиваюсь — в кустах немец, живой, с автоматом. И мы без слов поняли: шаг в сторону — и кто-то из нас умрёт. Посмотрели друг на друга… и разошлись молча. В таких историях уже не войной пахнет, а миром. Видно, как действует Христос через Своего угодника: не только спасает от смерти и ран, но и бережёт душу, чтобы не осквернилась она убийством. Ведь даже на войне смерть остаётся неестественной для человека. И в этом — ещё одно чудо: Чудотворец хранит не только тело, но и душу надеющегося на него да не погибнет.

1 просмотров • 12 месяцев назад

О Великой Отечественной Войне

алкоголь ВОВ животные за пределами логики истории из жизни мама семья сын христианская любовь чудеса

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

Проси Сына моего.

Вспоминаю случай из своего далёкого детства. Случай, перевернувший всю мою жизнь. Мы были деревенскими, и, когда начался голод, мать не стала ждать, пока все её дети погибнут, а снарядила нас, старшеньких, в город. – Идите, детки, идите, может, и прокормитесь. Что подадут, что попросите. А тут – совсем худо. – Мам, а ночевать-то где? – спросил я. – В подвалах ищите, в конюшнях, а лучше – к Храму Божьему держитесь поближе. Прощание было коротким. Старый армяк на мне, сестрёнке мать дала свой платок. И пошли. Мне в ту пору исполнилось двенадцать, а Маше – семь лет. Город ошеломил нас: крики, суета, всюду движение. Но стоило свернуть с главной улицы, и становилось тихо, как в деревне. Я не боялся, а сестрёнка пугалась, все норовила спрятаться мне в бок, пищала: «Саш, а мож, вернёмся? Мамка дома…» Мамка-то дома, да только не ждёт. С ней четверо остались. Я внимательно оглядывал подворотни. Подвалы закрыты, конюшни и подавно. Тогда я поднял голову и стал смотреть вверх. Немного погодя увидел, как заблестели верхушки куполов. Туда и потянулись. Городской храм – не чета деревенскому. Высокие ступени, белокаменный. Я заробел. Как подойти, как просить? Поодаль, ближе к воротам, стояли нищие: все больше калеки, старички и старушки. Но я не смел стать рядом, мне что-то мешало, внезапно стало душно и тяжело. Из открытых дверей поодиночке выходили люди. День был будничный, обедня, по всему, давно кончилась. Я вошёл, покружил, посмотрел на горящие свечи, полюбовался резными воротами алтаря. Тихо, спокойно. Но что же делать? – мучил вопрос. Вышел из храма. Сестрёнка ждала на ступеньках. Она хотела есть, но молчала, надеялась на меня. Мимо прошла хорошо одетая женщина. Я проводил её взглядом – и вдруг бросился к ней, горячо умоляя: «Матушка, матушка, возьмите меня в работники, я всё умею! Я – деревенский, сильный. Воду носить, дрова колоть, и за лошадьми…» Но женщина заторопилась прочь, оглядываясь на меня чуть ли не в ужасе. Однако я не огорчился, наоборот, обрадовался, потому что, как мне казалось, нашёл решение. Наниматься в работники – это привычно: мать всегда посылала нас по деревне, людям помогать. Нас и накормят, и, бывало, заплатят. Только тут меня никто не знал. Я кидался к одному, к другому – все спешили мимо, оглядываясь подозрительно, с опаской. Время шло. Сестрёнка жалась в платок. Нищие познакомились с нами, стали её учить: «Ты ручку-то протяни, протяни, не бойся». Она вытянула руку. Пальцы посинели от страха и напряжения. Глаза с мольбой смотрели на меня: «Саш!» Мне стало не по себе… Сырая осень загнала солнце за тучи, потянуло ветром. Ни еды, ни ночлега. Ей что-то подали, мелкую монету, и я тут же спрятал её глубже в карман, чтоб не потерять. К вечеру мы совсем отчаялись. Нищие разбрелись кто куда, храм закрыли. Оказавшись за оградой, я почувствовал, что надеяться не на что, взял сестру за руку и пошёл. Купить что-либо на монетку оказалось невозможно: слишком мелкая. Остановился и огляделся вокруг. Окна светились тёплым сиянием огоньков. Столько еды, тепла! Ладошка сестры окоченела от холода. Мы забились в какой-то угол между домами, где ветер не так донимал, я натаскал соломы, разбросанной по переулкам, обнял её покрепче. Зажмурился, а перед глазами – дом. Дрова ещё оставались, и мать топила, и даже когда голодно, всегда находилось место между младшими братьями и сёстрами, чтобы согреться и уснуть. Вернуться? Но её глаза… С ней четверо остались. Я самый старший, а значит, ел больше всех… Через три-четыре дня стало понятно, что нам не выжить, не прокормиться. Подавали так мало, что едва хватало на маленькую лепёшку, пару яблок. Сестра ослабла и уже не могла стоять, она сидела на ступеньках, склонив голову на плечо, и всё время молчала. Ночевали мы за храмом, в кустах, прижавшись к стене: берегли силы. …Той ночью поднялся ветер и выгнал нас из убежища. Взяв сестру на руки, я перенёс её ближе к дверям: здесь было тихо. И задремал. Внезапно дверь храма распахнулась, и из неё вышла Женщина. Я даже не понял, почему проснулся. Просто открыл глаза и увидел Её: невысокого роста, одета в глухое монашеское одеяние, на голове плат. Подойдя к нам, склонилась и глянула мне в лицо. Я похолодел. Вдруг Она открыла уста и тихо сказала: «Что ж ты не молишься? Проси Сына Моего!» Затем повернулась и скрылась внутри. Церковь открыта! – осенило меня. В один миг я очутился у двери. Та была заперта, и большой замок висел так, как сторож оставил его. Я долго дрожал, пытаясь унять страх, и жался ближе к сестре. Пока вдруг слова не ожили в моей памяти: «Что ж ты не молишься? Проси Сына Моего…» Какого Сына?! Едва я дождался утра. Церковный сторож не спеша открывал дверь, а я стоял рядом, подпрыгивая от нетерпения. Вошёл, рысцой обежал храм, заглянул в каждый угол: Женщины не было. И вот, в тот момент, когда я стоял, озадаченный, на меня с большой, во весь рост иконы глянула Богородица. Столько раз я смотрел на этот чистый Лик, но лишь сегодня увидел глаза. Это были те же глаза, и выражение то же! Долго я вглядывался. И чем больше смотрел, тем отчётливее стучало сердце: Она! Её Лик! Мой детский разум не мог понять: как, почему. Я просто смотрел и видел ту же мягкую линию губ, ту же ласку, когда Она сказала: «Проси Сына Моего!» Огляделся, поискал глазами священника. Рассказать? И смутился: да кто ж мне поверит? И тогда я повернулся к Сыну. Молиться я не умел. Когда жив был отец, он всегда серьёзно, неторопливо читал перед едой «Отче наш», и мы все негромко повторяли. Но отец умер, и в доме не молились. Я зашёл за колонну, сосредоточился. «Отче наш, Иже еси на небесех, – начал тихонько, – да святится имя Твое…» Молитва лилась легко, схваченная раз и навсегда прочной детской памятью, но что означали эти слова – я не понимал. Закончил, перевёл дух, и вдруг просто поднял голову, глянул Ему в лицо – и горячо, горячо зашептал. Я рассказал Ему всё: и про голод, и про мамку, и про то, что она не виновата, ведь нас шестеро в семье, а отца давно нет, и лошадь продали, потому что некому пахать. И про сестру, которая там, за дверью, милостыню просит, только не дают, а если и дают, то так мало… Чего только я не наговорил в тот первый раз! Он слушал меня, глядя спокойными, глубокими глазами. А я весь вспотел, несколько раз утирал набегающие слезы, но плакать не хотел, а просто говорил и говорил. И когда закончил, опустился неловко на колени и прижался лбом к холодной стене. Растревоженная душа моя болела, но в неё уже вселилось что-то новое, неизведанное ранее: покой, чувство защищённости. Я не ожидал, что сию минуту в моей жизни что-то изменится, просто не думал об этом, но успокоился, потому что попросил… Времени прошло немало. Когда вернулся к сестре, она стояла, плотно зажав конец платка в кулаке. Так я научил: подадут что – прячь в платок и держи крепко, пока мне не отдашь. Маленькая, ещё потеряет… Она раскрыла ладонь, и я глазам своим не поверил: на тёмной ткани сияла чистая серебряная монета! У меня едва ноги не подкосились. Голод, только что пережитое волнение сделали меня слабым, и я упал на ступени. Отдышался, унял дрожь. Потом резко поднялся и побежал в лавку. Лавочник подал мне белую булку и целую горсть мелкой монеты: сдачу. Сестре я купил леденец. А потом всё потекло. Люди привыкли ко мне и звали помочь по хозяйству, давали маленькие поручения. Сестрёнка просила, а я – целый день то туда, то сюда. Ощущение было такое, будто Кто-то сильный вмешался в нашу судьбу. Ничего не выдумываю, я это видел! Едва начиналось утро, и открывали храм, я входил, прятался за колонны и молился. Я не просил – умолял! Благодарил, рассказывал, сколько заработал, и что нас уже несколько раз звали ночевать добрые люди, и многое другое. Изливал свою радость – и убегал. Уже глубокой осенью знакомая барыня взяла меня в услужение, в свой дом. А Марию в приют устроила. Ей там платьишко дали, шубейку тёплую. А я и вовсе в новом ходил. Хозяйка приказала меня и одеть, и обуть. «Я когда увидела, Саша, как ты молишься, – сказала она мне много времени спустя, – то сразу поняла: такой человек ни обманывать, ни воровать не станет». Так и жил у неё. Старался, как мог, с утра до вечера то по поручениям, то по дому. Мы, деревенские, к работе привычные. Даже не уставал. А когда настала весна, отпросился у барыни на три дня и поехал домой. Нашёл на рынке мужиков из наших мест, заплатил. Погрузил на телегу мешок картошки, муки. Когда добрался, оказалось, мать похоронила двух младшеньких, сестрёнку и брата. Она долго меня обнимала, просила прощения. «Мам, ну, ты что…» – отнекивался я басом. А когда все уснули, рассказал ей про ту Женщину из храма. Она опять заплакала, потом встала на лавку, взяла из красного угла икону Божьей Матери и нежно поцеловала. Елена Черкашина

1 просмотров • 12 месяцев назад

За пределами логики

алкоголь внутренняя сила дети животные истории из жизни мама молитва моя половинка Папа простая радость семья сильная личность сын христианская любовь

Она ожила на третий день после смерти

Она увидела свое тело со стороны — лежащим на операционном столе. Вокруг суетились медики. К груди прижали похожий на утюг прибор. — Разряд! — крикнул профессор Псахес. Тело дернулось. Но она не почувствовала боли. Клиническая смерть — Разряд! — Сердце не реагирует! — Разряд! Еще! Еще! Врачи пытались «завести» ее сердце почти полчаса. Она увидела, как молодой ассистент положил руку на плечо профессору: — Борис Исаакович, остановитесь. Пациентка мертва. Профессор стащил с рук перчатки, снял маску. Она увидела его несчастное лицо — все в капельках пота. — Как жаль! — сказал Борис Исаакович. — Такая операция, шесть часов трудились… — Я здесь, доктор! Я живая! — закричала она. Но врачи не слышали ее голоса. Она попыталась схватить Псахеса за халат, но ткань даже не шевельнулась. Профессор ушел. А она стояла возле операционного стола и смотрела, как завороженная, на свое тело. Санитарки переложили его на каталку, накрыли простыней. Она услышала, как они говорят: — Опять морока: приезжая преставилась, с Якутии… — Родня заберет. — Да нет у нее никакой родни, только сын-малолетка. Она шла рядом с каталкой. И кричала: — Я не умерла! Я не умерла! Но никто не слышал ее слышит... Монахиня Антония вспоминает свою смерть с трепетом: — Господь милостив! Он любит всех нас, даже распоследнего грешника… Антония постоянно перебирает четки. Ее тонкие пальцы дрожат. Между большим и указательным видна старая татуировка — едва заметная буква «А». Матушка Антония перехватывает мой взгляд. Я смущаюсь, словно подсмотрел что-то запретное. — Это память о тюремном прошлом, — говорит монахиня. — Первая буква моего имени. По паспорту я Ангелина. В юности страсть какая бедовая была… — Расскажите! Матушка Антония испытующе глядит на меня. Такое ощущение, что она видит меня насквозь. Минута кажется вечностью. Вдруг замолчит, вдруг откажет? Наша встреча не была случайной. В Печоры Псковской области, где вблизи знаменитого Свято-Успенского монастыря живет 73-летняя матушка Антония, я приехал, получив весточку от знакомых верующих: «У нас чудесная монахиня есть. На том свете побывала». Матушка Антония, как оказалось, в недавнем прошлом была строительницей и настоятельницей женского монастыря в Вятских Полянах Кировской области. После третьего инфаркта по слабости здоровья была отправлена на покой. С журналистом «Жизни» согласилась встретиться только после того, как получила рекомендации от духовных лиц. Мне кажется, что она мою просьбу отсылает куда-то наверх. И получает ответ. У меня замирает дыхание. Наконец она произносит: — Расскажу. Не зная моего прошлого, не понять того, что случилось со мною после смерти. Что уж было — то было… Матушка Антония совершает крестное знамение. Еле слышно, одними губами, шепчет молитву. Чувствуется, что возвращение в прошлое требует от нее немалых душевных и физических усилий, словно пловцу, которому предстоит нырнуть в бурлящий водоворот. — Родилась я в Чистополе. Это маленький городок на Каме в Татарии. Папа, Василий Рукавишников, ушел на фронт добровольцем. Погиб на Брянщине, в партизанах. Мама, Екатерина, вновь вышла замуж — за старика, он лет на тридцать был старше ее. Я до того возненавидела его, что убежала из дома. Попала в детдом в Казани. Сказала, что сирота. В конце войны обучили меня вместе с подругами на мотористок и отправили на шахту в Свердловскую область. В первый же день мы бунт устроили — из-за приставаний. Мы малолетки, а шахтеры там ушлые. В первый же день облапали… Ну я и подбила подруг в Москву бежать, к товарищу Ворошилову. Жаловаться. Добирались на подножках вагонов, отчаянные были, смелые. Заночевали в парке Горького, в кустах, прижимаясь друг к другу… Ворошилов — Утром я, как самая маленькая, на вид мне давали лет двенадцать, пошла в разведку. Выбрала на лавочке дяденьку посолиднее. Подошла, спросила, как Ворошилова найти. Дяденька ответил, что запись на прием ведется в приемной Верховного Совета на Моховой улице. Нашли мы эту приемную. Явились туда всей гурьбой. «Куда?» — спросил нас милиционер у двери. — «К Ворошилову!» — «Зачем?» — «Это мы только ему скажем». Милиционер отвел нас в какой-то кабинет. За столом толстый начальник сидит. Глянул на нас строго: «Рассказывайте!». А я как заору: «Бежим, девчонки! Это не Ворошилов!». Такой шум мы устроили, что все сбежались. И тут вижу, как Ворошилов входит. Я его по фотографиям знала. Увел нас с собой. Велел принести бутербродов, чаю. Выслушал. И спросил: «Учиться хотите?» — «Да!» — «Скажите на кого, вам выпишут направление». Я выбрала геологический техникум в Кемеровской области… А там беда вышла — с ворьем связалась. По глупости и от голодухи. Нравилось мне, как они живут: рисково, красиво. Татуировку сделала, чтобы все видели, что я фартовая. Только погулять долго не получилось: нашу шайку поймали… В тюрьме мне не понравилось. — Когда вышла на свободу, дала клятву себе: никогда за решетку не попадать. Вышла замуж, уехала в Якутию — в поселок Нижний Куранах. Работала там в «Якутзолоте». Орден даже заслужила — Трудового Красного Знамени… Сначала все в семье ладно было, сыночка родила, Сашеньку. Потом муж пить начал. И бил из-за ревности. Потом бросил. Горевать не стала — так с ним намучилась! А тут еще болезнь навалилась. Сначала значения не придала, а потом, как уж прижало (несколько раз сознание средь бела дня теряла), к врачам пошла. Обследовали и нашли опухоль в голове. Отправили срочно в Красноярск, в клинику мединститута. Я плачу: "Спасите! У меня сынок один, еще школьник — круглым сиротой останется!». Профессор Псахес взялся прооперировать… Знала, что операция опасная, боялась страшно! Тогда и про Бога вспомнила. Прежде такой атеисткой была, богохульницей, а тут на ум молитва пришла. Вернее, стишок духовный, которому меня однажды в детстве одна женщина обучила. «Сон Богородицы» называется. Про Иисуса, все Его страдания. Почти все Евангелие в этих стихах пересказано… Повезли меня на операцию, а я дрожу и «Сон Богородицы» шепчу. Дали наркоз, сверлить череп стали… Я боли не чувствую, но все слышу — как с головой моей возятся. Долго оперировали. Потом, как сквозь сон, услышала, как меня по щекам хлопают. «Все, — говорят, — просыпайся!» Я очнулась от наркоза, дернулась, хотела встать, подняться, тут сердце и остановилось. А меня словно что-то наружу из тела вытолкнуло — из себя, будто из платья, выскользнула" …Каталку с безжизненным телом отвезли в холодную комнату без окон. Ангелина стояла рядом. Видела, как ее труп переложили на железный топчан. Как стащили с ног бахилы, которые были на ней во время операции. Как привязали клеенчатую бирку. И закрыли дверь. В комнате стало темно. Ангелина удивилась: она видела! — Справа от моего тела лежала голая женщина с наспех зашитым разрезом на животе, — вспоминает монахиня. — Я поразилась: прежде никогда не знала ее. Но почувствовала, что она мне почти родная. И что я знаю, от чего она умерла, — случился заворот кишок. Мне стало страшно в мертвецкой. Бросилась к двери — и прошла сквозь нее! Вышла на улицу — и остолбенела. Трава, солнце — все исчезло! Бегу вперед, а мне дороги нет. Как привязанная к больнице. Вернулась обратно. Врачей, больных в палатах и коридорах вижу. А они не замечают меня. Глупая мысль в голову пришла: «Я теперь человек-невидимка!». Смешно самой стало. Стала хохотать, а меня никто не слышит. Попробовала сквозь стену пройти — получилось! Вернулась в мертвецкую. Опять увидела свое тело. Обняла себя, стала тормошить, плакать. А тело не шевелится. И я зарыдала, как никогда в жизни — ни раньше, ни потом — не рыдала… Матушка Антония рассказывает: — Вдруг рядом со мной, как из воздуха, появились фигуры. Я их для себя назвала — воины. В одежде, как у святого Георгия Победоносца на иконах. Почему-то я знала, что они пришли за мной. Стала отбиваться. Кричу: «Не трогайте, фашисты!» Они властно взяли меня под руки. И внутри меня голос прозвучал: «Сейчас узнаешь, куда попадешь!» Меня закружило, во мрак окунуло. И такое нахлынуло — страсть! Боль и тоска невозможная. Я ору, ругаюсь всяко, а мне все больнее. Про эти мучения рассказать не могу — слов таких просто нет… И тут на правое ухо вроде как кто тихонечко шепчет: «Раба Божия Ангелина, перестань ругаться — тебя меньше мучить станут…» Я затихла. И за спиной словно крылья почувствовала. Полетела куда-то. Вижу: слабенький огонек впереди. Огонечек тоже летит, и я боюсь отстать от него. И чувствую, что справа от меня, как пчелка малая, тоже кто-то летит. Глянула вниз, а там множество мужчин с серыми лицами. Руки вверх тянут, и я их голоса слышу: «Помолись за нас!» А я перед тем, как умереть, неверующая была. В детстве окрестили, потом в храм не ходила. Выросла в детдоме, тогда нас всех атеистами воспитывали. Только перед операцией про Бога и вспомнила… Той «пчелки» справа не вижу, но чувствую ее. И знаю, что она не злая. Спрашиваю ее про людей: «Кто это и что это?» И голосок тот же, ласковый, отвечает: «Это тартарары. Твое место там…» Я поняла, что это и есть ад. — Вдруг я почувствовала себя как на Земле. Но все ярче, красивее, цветет, как весной. И аромат чудный, все благоухает. Меня еще поразило: одновременно на деревьях и цветы, и плоды — ведь так не бывает. Увидела стол массивный, резной, а за ним трое мужчин с одинаковыми очень красивыми лицами, как на иконе «Троица». А вокруг много-много людей. Я стою и не знаю, что делать. Подлетели ко мне те воины, которые в морг приходили, поставили меня на колени. Я наклонилась лицом до самой земли, но воины меня подняли и жестами показали, что так не надо, а нужно, чтобы плечи были прямо, а голову склонить на грудь… И разговор начался с теми, что за столом сидели. Меня поразило: они знали все обо мне, все мои мысли. И их слова словно сами возникали во мне: «Бедная душа, что же ты столько грехов набрала!» А мне было ужасно стыдно: вдруг ясно вспомнился каждый мой плохой поступок, каждая дурная мысль. Даже те, которые я давно забыла. И мне вдруг себя жалко стало. Поняла, что не так жила, но не обвиняла никого — сама свою душу сгубила. — Внезапно я поняла, как надо называть Того, Кто в середине сидит, сказала: «Господи!» Он отозвался — в душе сразу такое райское блаженство наступило. Господь Спросил: «Хочешь на Землю?» — «Да, Господи!» — «А посмотри вокруг, как здесь хорошо!» Он руки вверх воздел. Я посмотрела вокруг — и ну все как засияло, так было необычайно красиво! А внутри меня вдруг случилось то, чего я не испытывала никогда: в сердце вошли безконечная любовь, радость, счастье — все разом. И я сказала: «Прости, Господи, я недостойна!» И тут пришла мысль о сыне, и я сказала: «Господи, у меня сын есть Сашенька, он без меня пропадет! Сама сирота, от тюрьмы не убереглась. Хочу, чтобы он не пропал!» Господь отвечает: «Ты вернешься, но исправь свою жизнь!» — «Но я не знаю как!» — «Узнаешь. На твоем пути попадутся люди, они подскажут! Молись!» — «Но как?» — «Сердцем и мыслью!». Будущее — И тут мне будущее открыли: «Выйдешь вновь замуж». — «Кто же меня возьмет такую?» — «Он сам тебя найдет». — «Да не нужен мне муж, я с прежним пьяницей на всю жизнь намучилась!» — «Новый будет добрый человек, но тоже не без греха. С Севера не уезжай, пока сына в армию не проводишь. Потом встретишь его, женишь. А затем суждено тебе брата найти». — «Неужто он жив? Я с войны о Николае вестей не имею!» — «Инвалид он, на коляске ездит. Найдешь его в Татарии и сама туда с мужем переедешь. Ты брату будешь очень нужна, будешь ухаживать за ним и сама похоронишь его». — «А с сыном все хорошо будет?» — «За него не безпокойся. Он, как станет взрослым, от тебя откажется. Но ты не унывай. Помни Господа и расскажи людям о том, что видела здесь! И помни — ты обещала исправить свою жизнь!» Возвращение — Очнулась я уже в своем теле. Почувствовала, что мне очень холодно: я замерзла сильно. Взмолилась: «Мне холодно!» И голос слышу в правом ухе: «Потерпи, сейчас за тобой придут!» И точно: открывается дверь, входят две женщины с тележкой — хотели анатомировать меня везти. Подошли ко мне, а я простыню сбросила. Они — в крик и бежать! Профессор Псахес, который меня оперировал, с медиками прибегает. Говорит: «Не должно быть, что жива». Светит какой-то лампочкой в зрачок. А я все вижу, чувствую, а окоченела так, что сказать ничего не могу, только мигнула глазами. Меня привезли в палату, обложили грелками, закутали в одеяла. Когда согрелась, рассказала о том, что случилось со мной. Борис Исаакович Псахес внимательно выслушал. Сказал, что после моей смерти прошло три дня. — Еще в больнице, — рассказывает матушка Антония, — я написала о том, что со мной произошло, в журнал «Наука и религия». Не знаю, напечатали ли. Профессор Псахес назвал мой случай уникальным. Через три месяца выписали. Отчаяние — Уехала я обратно в Якутию, — рассказывает матушка Антония. — Опять в «Якутзолото» устроилась, я там на хорошем счету была. Работаю, сына ращу. В церковь ходить стала, молиться. Все случилось так, как мне на том свете предсказано было. Замуж вышла, потом сына женила. И старшего брата Николая, с войны потерянного, нашла — в Татарии. Он одинокий был, инвалид на коляске, уже сильно больной. Мы переехали в Нижнекамск, поближе к брату. Квартиру нам с мужем там дали, как северянам. Я к тому времени уже на пенсии была. Ухаживала за братом до самой его смерти. Похоронила, оплакала. А потом и сама заболела. В боку закололо, во рту кисло стало. Терпела долго. По сравнению с адскими муками все земные болячки — как укол булавкой. Уговорили меня сын с мужем в больницу пойти. Из поликлиники отправили на обследование в Казань. А там нашли рак печени. Сказали, что с операцией опоздала, что метастазы пошли. И такая тоска на меня напала — не передать. Грешная мысль пришла: «Кому я нужна такая, всем обуза!». Пошла на мост — топиться. А перед тем как в воду броситься, с небом решила попрощаться. Подняла глаза — и увидела кресты и купола. Храм. Думаю: помолюсь в последний раз перед тем, как утопиться. Пришла в собор. Стою перед иконой Богородицы и плачу. Тут женщина, что в храме убиралась, заметила мои слезы, подошла, спросила, что со мной случилось. Рассказала про рак, про то, что муж начал пить, что никому я не нужна, что у сына своя семья и я ему обуза. Что хотела руки на себя наложить. А женщина мне и говорит: «Тебе надо сейчас же ехать в Набережные Челны. Туда приехал чудесный батюшка, архимандрит Кирилл из Риги. Он все на свете лечит!». Архимандрит Матушка Антония показывает фотокарточку священника, что висит у нее в келье. На снимке — благообразный, осанистый батюшка с двумя крестами на облачении. — Это мой духовный отец, — ласково говорит монахиня. — Архимандрит Кирилл (Бородин). Чудотворец и праведник. При советской власти в тюрьме за веру страдал. Он сам врач по образованию, многих людей исцелил. В 1998 году отошел ко Господу. Мне отец Кирилл не только жизнь спас — душу вымолил. Приехала я тогда в Набережные Челны по указанному мне в церкви адресу, даже домой в Нижнекамск заезжать не стала. Очередь стоит в квартиру, в которой отец Кирилл принимает, длиннющая. Думаю, всю ночь стоять придется. Тут дверь распахивается, выходит священник и меня рукой манит: «Матушка, иди сюда!» Завел к себе. Ладонь на голову положил: «Ах, какая ты болящая!» И вдруг в меня радость вошла — как тогда, на том свете перед Господом… Хотела отцу Кириллу о себе рассказать, про то, что на том свете пережила, но он меня остановил: «Я все про тебя знаю».

1 просмотров • 12 месяцев назад

За пределами логики

алкоголь внутренняя сила ВОВ врачебные истории дедушка доброе слово животные за пределами логики испытания истории из жизни мама молитва моя половинка Папа покаяние простая радость семья сын христианская любовь чудеса

Сейчас я мамкиной иконе глаза выколю!

Потрясающая эта история произошла в далёкие уже семидесятые годы двадцатого века в одном из сёл Донетчины. Жила семья: муж, жена и дочь-школьница. Жили небедно. Работали в колхозе, хозяйство держали приличное. Любили, вроде бы, друг друга. А счастья не было. Беда была в том, что хозяин частенько напивался до невменяемости. И тогда становился агрессивным, ревнивым и нетерпимым, да еще и жестоким. Нередко мать с дочерью спасались бегством, ночевали у родственников или соседей. Впрочем, дочку отец очень любил и никогда не бил, - даже в нетрезвом состоянии. Но девочка жалела мать и, поддаваясь материнским просьбам, проявляла солидарность, часто убегая вместе с ней. Если поёт во всю глотку - надо бежать из дому. В тот вечер они занимались своими делами - мать по хозяйству, дочь уроками. А сами прислушивались: не слышно ли знакомого пения на улице. Если поёт во всю глотку, значит надо хозяйке бежать из дому огородами. За делами они, как часто бывало, прозевали приближение пьяного хозяина и услышали, когда тот ревел свою песню на подходах ко двору. Мать схватила кофточку: - Побежали быстрей, Оксана! - Не могу мам... - отозвалась виновато дочка от своего столика. - Уроков на завтра много. Ты беги, меня он не тронет. Не бойся, я ж не сама, а с Матерью Божией остаюсь, - показала она на икону, висевшую над столом. - Ну, ладно, я побегу... - суетливо и в свою очередь тоже виновато сказала мать и, хлопнув дверью, мелькнула за окном. Через минуту-другую в дом ввалился пьяный отец. - Где мамка?! Сбежала, падлюка!? Ну ничего, я ей всё равно устрою! А ты, доця, чем занимаешься? Уроки делаешь? Ну делай, делай, я тебе не буду мешать. Он ушел на кухню, загремел там кастрюлями - ел. Потом опять зашёл к дочери: - А где мамка? Смылась? Ну я ей всё равно... А ты, Оксанка, шо делаешь? А, ну делай, не буду тебе мешать!... Но бес крутил несчастным пьяницей вовсю: уж очень хотелось сделать какую-нибудь пакость жене, - прямо невмоготу. - Во! - подскочил он радостно от пришедшей в башку идеи. Схватил острые ножницы, подставил стул, полез на него: - Щас я мамкиной иконе глаза выколю! Будет знать, паскуда-мамка, как... это самое... На слезы дочери и робкие ее мольбы не делать этого отец внимания не обращал. Раскрыв острые ножницы, он победоносно ткнул Божией Матери в один глаз, сладостно провернул там острый конец. Потом тоже проделал со вторым глазом. Не успел он после экзекуции сложить ножницы, как за спиной истошно, словно ошпаренная кипятком, закричала вдруг Оксана. Схватившись руками за глаза, она сидела на полу и, мотая головой, рыдала от какой-то, по-видимому, нестерпимой боли. - Что с тобой, доченька?! - с ужасом смотрел на нее мгновенно протрезвевший отец, боясь услышать то страшное, о чем он уже догадывался. - Глаза! - громко рыдала дочь. - Режет глаза! Я ничего не вижу! По нормальной человеческой логике этого не могло быть. Но он уже знал, что дочь ослепла по его вине. Это он, пьяная мразь, выколол глаза единственному своему чаду, которое он, как ему казалось, любил больше всего на свете. Хотя он даже не притрагивался к ней этими ножницами. И ничем уже нельзя ей помочь, - ничем. А дочь кричит так, что скоро прибегут соседи, а потом и жена... И... И тогда он пошел в сарай и повесился... Мужа хозяйка похоронила и остались они вдвоем со слепой дочерью. Медики ничем помочь не смогли, глаза девочки были безнадёжно повреждены острым предметом, - они и в самом деле были словно выколоты, хотя их никто не выкалывал. Знающие люди посоветовали матери искать Божьего человека, способного вылечить икону Божией Матери. Оказывается, и такое возможно. Тогда дочь прозреет. Два года ездила мать по церквям, соборам и монастырям. После возвращения из поездок говорила соседкам и знакомым: - Что творится бабоньки! Вырождается и теряет силу церковь! Раньше, говорят, были старцы великие, умеющие исцелять человека даже на смертном одре… А сейчас нет их по грехам, говорят, нашим и церковным!... Да, немало повидала и услыхала женщина всякого, но помочь ей в исцелении иконы и дочери - никто не мог. В отдалённом скиту нашла старца. Но Отец Небесный и Матерь Божия услышали молитвы страдающей матери. В каком-то отдаленном скиту нашла она старца, который согласился помолиться об исцелении иконы с выколотыми у Богоматери глазами. - Хорошо, мать, - выслушав ее рассказ, внимательно взглянул на исстрадавшуюся женщину бородатый старец, - я помолюсь об исцелении иконы и твоего чада. Но при одном условии: ты будешь молиться со мной, не выходя отсюда, столько, сколько будет нужно. Ты согласна? Мать, конечно, согласилась. И они начали молиться. Вначале старец указывал ей то в одной, то в другой книге нужные молитвы и она горячо, со слезами, творила их вместе со старцем. А потом она молилась вместе с ним уже без чтения напечатанных текстов. Она потеряла ощущение времени, словно воспарила в мир иной, ангельский. В чудный мир Божественной благодати, где душа парит в неземном блаженстве, не нуждаясь ни в пище, ни во сне, ни в иных естественных для плоти потребностях. В какой-то момент увидела яркий, не ослепляющий свет, ощутила благоуханный запах роз и прилив удивительной, ни с чем несравнимой радости. До нее четко доносился голос старца, который с кем-то разговаривал. Но голоса его собеседника она не слышала, не понимала смысла слов старца. Пришла она в себя от лёгкого прикосновения руки старца. - Видела, матушка, Царицу Небесную?! - радостно спросил он, словно источая тот благодатный неземной свет. - Нет? Ничего-ничего душа твоя видела и беседовала с нашей Небесной Заступницей и Целительницей. Матерь Божия благословила икону на исцеление. Приедешь домой, пригласи соседей-односельчан и прочитай с несколькими из них вот эти молитвы. Верь всем сердцем в милосердие Божие и дочь исцелится. На прощание старец спросил у нее с улыбкой: - Как думаешь, матушка, сколько мы с тобой молились? - Думаю, часа три... Хотя я смогла бы еще столько же молиться. Такую радость и благодать никогда еще не испытывала, - ответила радостно мать и смущенно добавила. - Колени совсем не заболели, хотя дома я не могла больше пятнадцати минут на них выдержать. - Насчет радости и благодати это ты верно заметила, матушка! - подтвердил старец. - Только молились мы с тобой не три часа, а три дня и три ночи. Трое суток, выходит! - Как?! - потрясенно выдохнула мать и зачем-то выглянула в окно, где набирал силу очередной летний день. - Неужели трое суток: без еды, питья, сна, даже без туалета?! А откуда тогда столько радости и энергии? - А от Бога, милая моя, от Бога! - счастливо засмеялся старец. - Всё ведь от Него... Когда она взяла в руки икону, то увидела, что дырочки от проколов на глазах Божией Матери заметно уменьшились, но не исчезли. Мать вопросительно взглянула на старца... - Сделай так, как я сказал! - твердо ответил он. - И не теряй веры. Вернувшись домой, мать так и сделала. Собрала десятка два живущих поблизости односельчан. С несколькими из них прочитали вслух отмеченные старцем молитвы. Когда закончили последние из них, - воцарилось молчание. И вдруг пронзительно, как от острой боли, закричала дочь, а потом радостно: - Ма-ма! Ма- ма...Вижу, мамочка, вижу! Плакали и обнимались мать и дочь, плакали и обнимались и те, кто читал молитвы, да и у всех присутствующих глаза были мокрыми от слез. Дырочки от проколов в глазах Божией Матери на иконе исчезли.

1 просмотров • 12 месяцев назад

За пределами логики

алкоголь внутренняя сила вразумление дети доброе слово дочь животные испытания истории из жизни исцеление мама молитва моя половинка Папа покаяние простая радость семья сострадание христианская любовь чудеса школа

Показано 10-18 из 47 рассказов (страница 2 из 6)