Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Венец

Однажды мы с отцом Павлом, старым архимандритом и моим духовником, ехали электричкой в Москву. Батюшка, одетый в простые штаны и рубаху, с огромной седой бородой сидел напротив меня на скамейке, и молча глядел в окно. Даже в такой скромной стариковской одежде он выглядел совершенно царственно, и в нём легко угадывался человек значительный. Во всяком случае, моему воображению не составляло никакого труда мысленно дорисовать к его портрету митру и два креста с украшениями. Тогда вновь образованное Библейское общество только-только принялось печатать Евангелия, вот мы с батюшкой и собрались за книгами. Наконец он оторвал взгляд от окна и произнёс: «Расскажу тебе, брат Сашка, историю об одном человеке. А началась она где-то ещё годах в шестидесятых. Одного юношу, жителя столицы, призвали в армию, и заслали аж на Северный флот». Во флоте тогда служили долго, сам отец Павел в пятидесятые годы вообще провёл в армии пять лет. Не то, что сегодня, один год — это что, срок? Не успел акклиматизироваться, а уж пора домой собираться. Батюшка продолжал: «Человек он был надёжный, порядочный, одним словом, советский, и служил, понятное дело, на совесть. Вот однажды уже году на третьем, увидел он, как высоко в небе играет северное сияние. Сам я его никогда не видел, но все, кто рассказывает об этом необыкновенном явлении, говорят, что это очень красивое, завораживающее зрелище». Поразило оно, как рассказывал батюшка, и молодого моряка, ещё и тем, что среди множества ярких вспышек света и плавных цветовых переливов он отчётливо разглядел изображение храма. Причём храм не просто угадывался в неких гипотетических контурах, а был виден в конкретных очертаниях, с характерными луковицами на куполах, украшенных золотыми православными крестами. Молодой человек успел рассмотреть стены храма, и даже какие окна украшают эти самые стены. Даже будучи человеком неверующим, он понял, что ему было явлено знамение. Вот только, что оно означало, понять не мог. В нашей жизни нередко так бывает, например, проснёшься и чувствуешь, что показано было что-то такое очень для тебя важное, но что бы оно могло означать, не понимаешь. Помню, подходит ко мне один наш прихожанин, как раз у его друга погиб пятилетний сыночек, и говорит: — Батюшка, я ведь не раз видел во сне, что лежит мой крестник на смертном одре, а ты его отпеваешь, но предпринять ничего не предпринял, чтобы предотвратить эту беду. Потому и чувствовал себя человек виноватым, словно и на самом деле мог предотвратить грядущие события. А как их предотвратишь? Ведь не знаешь же ни дня, ни часа, а потом, сам сон может быть неправдой, чего же себя винить-то. Одно только нам и возможно — молиться о наших близких, и полагаться на волю Божию. Так и морячок этот думал-думал, чтобы могло означать явление храма, но так ничего и не надумал, а потом и вовсе о нём забыл. Пришло время ему увольняться в запас, вернулся он в Москву и стал работать в тогдашней ГАИ. Пошёл заочно учиться на юридический факультет университета. Жениться почему-то не стал, хотя и жильё у него было своё, и внешностью располагал подходящей. Прошло несколько лет, и проезжал как-то наш морячёк мимо Елоховского собора, сто раз он мимо него раньше ездил, а вот увидел только тогда. Пригляделся, так вот же он, тот самый его храм из полярного сияния. Что же, значит, на самом крайнем севере в световых сполохах высоко на небе был явлен ему храм, знакомый с самого детства, только в тот момент он его не узнал. Бывает такое, мне вон во сне перед крещением (а крестился я уже взрослым человеком) был показан храм, в котором я не только потом крестился, но и диаконом стал, и даже священником. Точно так же, множество раз проходил я мимо него и не узнавал храм из своего сна, пока в последний вечер священнического сорокоуста, спеша на электричку, не вышел из храма и не повернулся, чтобы, перекрестившись, уйти. Вдруг неожиданно вспомнил свой сон из прошлого, и храм, увиденный мною во сне. Так совершенно случайно и этот человек узнал храм из своего видения. Он вышел из автобуса и пошёл в церковь, зашёл и остался там навсегда. Не сразу, конечно, сперва он просто приходил на богослужения, постигая новую для него духовную премудрость. Потом стал оставаться, помогая наводить порядок после служб. Спустя какое-то время его заметили, начали поручать какие-то дела, а со временем пригласили в алтарь. В Елоховском соборе служил патриарх, потому и в алтаре помогать должны были люди проверенные, за которых можно было бы ручаться. Так, незаметно для себя, бывший моряк стал ещё и бывшим гаишником. Теперь во время службы он подавал кадило, выходил с рипидой или жезлом, следил за состоянием облачений и наводил порядок в алтаре. Тогда нашим патриархом стал святейший Пимен. Общаясь со святителем, и желая ему во всём подражать, теперь уже алтарник собора сам захотел стать монахом, благо, что до того дня он так и не женился. Улучив подходящий момент, он подошёл к святейшему и, поведав ему о своей мечте стать монахом, стал просить патриарха постричь его в монашество с именем Питирим. Тогда, в годы гонений, наша церковь была маленькой, и алтарник мог вот так, запросто, по-семейному, обратиться к самому патриарху с просьбой постричь его в ангельский образ. Это было прекрасное время. Общаясь с отцом Павлом, я интересовался у него, а не встречал ли он тогда того или иного известного нам по книжкам подвижника, или исповедника веры, и почти всегда слышал в ответ: — Ну, как же, я его помню, он приезжал к нам в Лавру, или: — Да, однажды мы пересекались с ним на службе в Елоховском соборе. Все они друг друга знали, вместе молились и дружили. Если человек решит стать монахом, значит перед ним обязательно встанет и вопрос о духовном подвиге. Мы читаем о подвижниках древних веков, об их необыкновенных способностях подолгу не принимать пищи, питаясь просфорами раз в неделю, не спать, сутками простаивая на молитве, и ещё множество самых невероятных подвигов, выводящих человека за пределы его возможностей. Такой же вопрос встал и перед новопостриженным отцом Питиримом. Долго он ломал голову о том, на какой подвиг решиться, читал жития преподобных и пришёл к выводу, что ни один из известных ему аскетических подвигов древних подвижников ему не под силу. Тогда он вновь обратился к патриарху, которого избрал своим духовным отцом, за советом и благословением. И святейший, выслушав алтарника, посоветовал: — Современный человек уже не в состоянии подражать древним отцам. Хотя, может, тебе этого и не нужно, делай то, чего миру так не хватает сегодня, прояви любовь, помогай людям. После того разговора отец Питирим и решил помогать одиноким забытым старикам. Сегодня он наверняка бы пытался спасать бомжей, брошенных, никому не нужных детей. Но тогда бомжей у нас не было, и дети находились под присмотром, а вот одиночество — бич всех времён без исключения. Монах перевозил в свой дом немощных старчиков и ухаживал за ними до самой их смерти. Потом сам обмывал и хоронил их. Кто-то жил у него несколько месяцев, кто-то оставался на годы. Отец Питирим не искал ни у кого благодарности, он честно делал то, ради чего стал монахом и просто христианином. И вот однажды взялся он ухаживать за одним стариком. Тот жил недалеко от дома, где была квартира и отца Питирима, поэтому не было нужды перевозить его к себе. Монах каждый день приходил к тому домой, готовил еду, мыл в ванной, стриг волосы и ногти. Спустя какое-то время оказалось, что этот самый старик на самом деле человек известный и имеет большие заслуги перед советским государством, но, как это нередко бывает, позабыт и обойдён вниманием. Отец Питирим стал стучаться в двери высоких кабинетов, рассказывать о незаслуженно забытом герое, о его одинокой старости в маленькой тесной однушке. Не знаю, чего бы он добился сегодня, но тогда государство определило старику персональную пенсию и выделило ему большую квартиру в новом доме. Поскольку отец монах добросовестно ухаживал за своим подопечным, то и вид его изменился, он посвежел, к нему вернулось желание жить, а здесь ещё и такое внимание со стороны властей. Вот тут откуда не возьмись и появилась «невеста». Короче, отказался новоявленный «жених» от услуг добровольного помощника, и, несмотря на все его убедительные речи, решил-таки жениться, и в сердцах прогнал от себя монаха. На этой мажорной ноте и закончить бы историю монаха Питирима, но не прошло и нескольких месяцев, как гонец от «счастливого молодожёна» постучался в двери к алтарнику. Случилось то, о чём он предупреждал — новоявленные родственники, став хозяевами в новой квартире, просто выгнали ветерана из его дома, и вот он фактически став бомжем, вернулся в свою старую каморку, ключи от которой к счастью всё ещё оставались у него. «Теперь просит тебя вернуться, — передаёт на словах гонец, — и вновь ухаживать за ним». Только ведь и монаха можно обидеть, сколько сил положил он на то, чтобы помочь человеку, квартиру, пенсию тому достойную выбил, а в ответ такая неблагодарность, с другой стороны, каким бы он ни был этот старик, а всё ж таки человек, Божия тварь. Жалко бросать. Прежде чем принять окончательное решение, отец Питирим и решил посоветоваться с людьми духовными. Сперва пошёл он к самому патриарху, как, мол, ваше святейшество, поступить мне с моим неразумным подопечным? Тот подумал и отвечает: «Смотрю, не лежит у тебя больше сердце к этому человеку. Знаешь что, отче, оформляй-ка ты документы и сдавай этого старого большевика в дом для престарелых. Видать, теперь это единственное для него подходящее место». Подумал отец Питирим над словами святейшего и понял, что окончательный выбор решения тот всё одно оставил за ним. Ладно, думает, съезжу я в Лавру и посоветуюсь с отцом N, уже тогда известным всей Церкви старцем. Тот внимательно выслушал отца монаха и повторил слова патриарха: «Вот как святейший благословил, так ты и поступай, а я ничего от себя советовать не дерзаю. Тебе решать». «А я, — продолжает отец Павел, — как раз в тот день был в монастыре, за чем-то мне нужно было туда съездить. Вот мы с отцом Питиримом на выходе из Лавры нос с носом и столкнулись, а знакомы мы были уже давно. Я ведь у святейшего тогда на даче служил, в Переделкино, в Елоховском мы постоянно пересекались. — Что такой грустный? — спрашиваю — от Преподобного и грустный? Непорядок получается. А тот мне свою историю рассказал и тоже спрашивает, как посоветуешь, что мне делать, отец? Я ему и отвечаю: — Конечно, сдать в дом для престарелых можно, но только, вишь как получается, венец-то ты тогда потеряешь. И все труды твои насмарку, обещание-то ты Самому Христу давал, Ему от него тебя и освобождать. И ты знаешь, мне даже показалось, что повеселел человек, во всяком случае, улыбаться начал. Потом вернулся в Москву и забрал своего большевика к себе домой. Снова принялся о нём заботиться, а тот возьми, и через неделю и умри. Вот ведь как Господь распорядился. Важно Ему было, как решит отец Питирим свой вопрос, обидится на старика, или простит, станет за ним вновь приглядывать, или прогонит. Вишь ты, венец-то, оказывается, даётся даже не столько за труды, сколько за любовь. Преодолеть себя, возлюбив ближнего, а через любовь к человеку возлюбить и Самого Христа». Потом поднял вверх указательный палец правой руки и торжественно подвёл итог всей истории: «Вот и смекай, брат Сашка, это тебе почище любой математики будет, такие дела». Рассказал мне батюшка эту историю и вновь принялся смотреть в окно, мы продолжали ехать молча. Только уже перед самой столицей я задал отцу Павлу вопрос: — Батюшка, а какова дальнейшая судьба отца Питирима, он так и продолжает за болящими ухаживать? — Ты знаешь, как похоронил он того большевика, вскорости и сам болеть начал. К врачам обращаться не стал, мол, на всё Божия воля, как Он решит в отношении своего монаха, так оно и будет. Прошло, наверно, времени с год, поболел сердешный и скончался. Царство ему Небесное, — пожелал отец Павел и перекрестился. Да и чего ему тут делать-то на земле? Течение своё он совершил, веру сохранил и приумножил, а главное, венец стяжал. Плод созрел, и нечего ему тут пылиться. Это нам, нерадивым, ещё придётся землю топтать, ради венца-то». — Ладно, вот мы уже и приехали. Давай, веди, показывай, где тут у них Евангелия дают. И не дожидаясь подсказок, размеренным, по-крестьянски степенным, шагом стал спускаться передо мною в метро. Источник: https://azbyka.ru/fiction/vozljubi-blizhnego-svoego-svjashhennik-aleksandr-djachenko/4/

23 просмотров • 2 месяца назад

Жертвенная любовь

24:44

Анекдот

Каждое время являет своих героев, и те, кому поклонялись, и пытались подражать ещё лет пятьдесят тому назад, сегодняшними поколениями могут быть не поняты и даже освистаны. Последним островком консерватизма, где предпочтения к героям не меняются уже столетиями, остаются наши монастыри. Может, именно, потому от одного монастырского послушника я и услышал эту историю. Не знаю, насколько она подлинна и будет ли у неё продолжение, может, через десятилетия рассказ обрастёт чудесными подробностями и превратится в такую же легенду, как и легенда о знаменитом разбойнике Кудеяре, покаявшемся и окончившим свои дни в монастыре под именем монаха Питирима. Не берусь гадать, время покажет. А начиналось всё в Москве ещё в самом конце восьмидесятых годов прошлого столетия. В то время в нашем отечестве был взят курс на перестройку, быстрыми темпами стало расти кооперативное движение, вышли из тени подпольные производители и появились первые легальные миллионеры. Тогда же параллельно с кооперативным движением, подобно цепной реакции, начался и вполне ожидаемый рост бандитских формирований. Ещё бы, должен же был кто-то получать дивиденды с растущего класса богачей. И ещё стали восстанавливаться храмы и монастыри, а люди массово приходили в церкви и требовали креститься. Вся территория Москвы была поделена между бандами на отдельные участки. Один из таких секторов и «обрабатывала» бригада Марата. Как его звали на самом деле, я не знаю, только послушник называл мне именно это имя, уточняя, что Марат по национальности был татарином и имел маленького сына десяти лет. Матери у мальчика не было, и отец воспитывал его сам. Когда-то, очень давно, Марат приехал в столицу из Казани, окончил институт, и остался здесь навсегда. Вопросы веры никогда прежде его не интересовали, и потому он в одинаковой мере не мог считать себя ни мусульманином, ни православным. Группировка Марата железной рукой поддерживала «порядок» на своём участке. Большинство предприятий, которые «крышевали» бандиты, исправно делились с пацанами, и те не бедствовали. Конечно, порой приходилось ставить на место зарвавшихся кооператоров, из тех, что пытались упорхнуть из-под тяжёлой руки «защитников». Случалось иногда отбиваться и от наглых вечно голодных выскочек, что стремились выбить ребят Марата с их территории, и прибрать к рукам нажитое нелёгким бандитским трудом. Так что ухо им приходилось держать востро. Вот на разборку с очередными конкурентами на его московский участок и ехал Марат в то дождливое осеннее утро. Стрелку забили за городом, так что добираться пришлось прилично. Они мчались кортежем из трёх больших чёрных машин. Марат сидел и молча смотрел в окно, он уже привык к подобным встречам и не боялся разборок. Его окружали испытанные бойцы, хорошо вооружённые и закалённые в многочисленных стычках, до последнего вздоха преданные своему «крестному отцу». Редкие прохожие шли сутулясь, кутаясь в плащи, или держа над головами раскрытые зонтики. Но ни плащи, ни зонтики не спасали от промозглости хмурого утра и ещё от какого-то всепроникающего чувства осеннего неуюта и одиночества. Среди спешащих людей и машин взгляд Марата выхватил на секунду одинокую фигурку человека в чёрном. Он стоял на обочине в надежде поймать машину, но никто не останавливался. Оно и понятно, кому охота в свой маленький тёплый мирок впускать вслед за случайным попутчиком вдобавок ещё и уличную слякоть. Тот человек в чёрном что-то держал в руках. Это что-то, завёрнутое в тряпицу и полиэтиленовую плёнку, одной рукой он бережно прижимал к себе, а другой устало взывал к сочувствию. А ещё у него не было ни зонтика, ни плаща. Кортеж крестного отца по началу было пронёсся мимо одинокой просящей фигурки, и вдруг тому нестерпимо захотелось узнать, что же такое ценное прижимает к себе этот человек, что даже не имея зонта, пытается собой защитить это что-то от дождя. И Марат, сам не ожидая, вдруг закричал: — Остановка! Всем стоять. Потом дал команду сдать назад, и его автомобиль поравнялся со странным незнакомцем. — Садись, брат, — предложил ему Марат, — нам по пути. Незнакомец в длинной мокрой одежде скромно присел на самый краешек заднего сиденья. Было видно, как не по себе находиться ему в этом богато отделанном салоне. Он сидел, продолжая прижимать к себе всё тот же большой плоский свёрток. В нелепой чёрной одежде с небольшой седеющей бородой, человек резко отличался от хорошо одетого, ухоженного хозяина автомобиля. С нескрываемым любопытством неприлично долго рассматривая попутчика, Марат наконец спросил: — Ты кто? — Я священник. Священников тогда ещё было немного, и пересекались с ними редко, потому Марат никак не мог сообразить, кто это перед ним. — Так, значит, ты поп?! Вот здорово, — удивился бандит. — Никогда ещё не общался с попами. Ага, ты поп, а я «крёстный отец», так что мы с тобой, как говорится, из одной оперы, — и заулыбался, довольный получившимся каламбуром. — Быть настоящим крёстным отцом нелегко, — не улавливая подвоха, отозвался батюшка. — Это точно, — кивнул головой Марат, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться. — Слушай, поп, а что это у тебя в руках? Я смотрю, ты всё время к себе прижимаешь эту штуковину, наверно, ценное что-то, а? Не жадничай, делись «опиумом» с народом, — и, уже не в силах сдержаться, расхохотался в голос. Священник секунду было помедлил, словно сомневаясь, стоит ли ему это делать, но потом принялся распаковывать мокрый полиэтилен и достал из свёртка старинную икону. Вернее то, что от неё осталось. На иконе почти не различались одежды, да и сама фигура терялась на общем тёмном фоне, но сохранилось прекрасное лицо молодой женщины и её глаза. В них было так много выстраданного покоя, сострадания и любви к мятущейся человеческой душе, что с лица Марата, в руки которому священник передал икону, сошла саркастическая ухмылка, и уже в его собственных глазах читались растерянность и даже страх. — Кто это, поп? — только что и смог выговорить бандит. — Это Пресвятая. Икона, что ты держишь в руках, в наших местах когда-то почиталась чудотворной. В годы гонений её долго скрывали в разных местах, образ пострадал, и сейчас я везу икону в монастырь на реставрацию. Бандитский эскорт на большой скорости за несколько минут домчал до развилки, после которой дороги попутчиков должны были разойтись, но Марат велел сворачивать и ехать к монастырю. — Марат, — возмутился кто-то из его ближайшего окружения, — мы так на стрелку опоздаем. — Плевать, подождут, — ответил тот, с видимым сожалением возвращая икону священнику, — да здесь и недалеко. Батюшка вздрогнул: — На «стрелку» едете? Вы что же, разбойники? — Разбойники? — рассмеялся Марат, — так меня никто ещё не называл. Нет, я не разбойник, скорее пастух, которых пасёт жирных овец, и иногда их стрижёт. Прошло время. После той мимолётной встречи со священником в душе Марата что-то как будто бы сдвинулось с давно устоявшегося фундамента. Он всё чаще и чаще вспоминал образ Пресвятой, Её глаза, такие пронзительные и всепрощающие. Татарин, человек другой культуры, укоренённой в иной вере, никогда раньше не задумывающийся о Боге, вдруг ощутил, что душа действительно существует и даже способна болеть. И эта боль может быть нестерпимой. Однажды ночью он не выдержал, сел в машину и помчался туда, где однажды уже пересекался с человеком в чёрном. Оттуда по инерции проехал в монастырь искать реставратора. Поднял человека ни свет ни заря, а тот уже указал ему место, где служил знакомый Марату священник. Рано утром Марат, наконец, подъехал к каким-то развалинам. Оказалось, когда-то, очень давно, здесь стоял величественный красавец храм, но сейчас от него сохранились только стены. Рядом с храмом крестный отец и отыскал избушку, в которой жил священник. Он подошёл к запертой двери и принялся стучать. Батюшка испуганно выскочил из-под одеяла и поспешил открывать. Марат вошёл, и, даже не поздоровавшись, сразу потребовал: — Поп, где Она? Покажи мне Её немедленно. Священник не удивился и повёл того в храм. Он вёл себя так, будто с минуты на минуту ожидал появления бандита в своём доме. — Вот она, уже поновлённая. Если хочешь, помолись, не стану тебе мешать. — Я не умею молиться, и вообще я из мусульман, хоть и неверующий. — Тогда просто постой возле Пресвятой и помолчи. Марат долго стоял и смотрел на лик Пречистой. Потом оторвал взгляд от иконы и огляделся вокруг. — Нет, в развалинах ей не место. Вечером привезу деньги, и начнём восстанавливать твой храм. И на самом деле, уже вечером бандиты привезли деньги, и Марат высыпал на стол перед изумлённым батюшкой целую гору зелёных долларов. — Здесь много, должно хватить. Нужно будет, ещё привезу. Послушник, рассказывавший мне историю про Марата, дойдя до слов «целую гору зелёных долларов» картинно расставил руки и закатил глаза. Глядя на него, легко представлялась сценка в лицах: батюшка-подвижник сидит за столом, и перед ним целая гора денег. В тот момент я подумал, да, на такую сумму чего только ни сделаешь, и храм можно до ума довести, и часовню отстроить, да ещё, пожалуй, и на духовный центр останется. Только тот священник, к которому приехал Марат, был одним из первых «буиих Христа ради», «безумцев», оставляющих спокойную сытую жизнь в столице и забирающихся в глухие спившиеся деревни, чтобы без всякой изначальной поддержки, уповая только на Господа, поднимать из руин осквернённые храмы и строить храмы собственной души. — Откуда такие деньги, Марат? Это что же, шерсть, которую ты состриг с твоих жирных овечек? Думаешь, Она, — он кивнул головой в сторону храма, где хранилась икона, — согласится принять такие деньги? Сомневаюсь, брат, Ей нужна чистая жертва. Марат ожидал какой угодно реакции со стороны священника, представлял, как тот обрадуется такой куче долларов, станет кланяться и благодарить. Он привык к тому, что власть денег в этом мире непререкаема, и представить, что найдётся человек, способный отказаться от такого сверхщедрого дара, не мог. Ладно, если бы им оказался кто-то состоятельный, но этот-то, нищета, голь перекатная, у него даже зонтика своего нет, он-то куда? И всё-таки отказывается. Батюшка, видя, как Марат огорчился, предложил ему: — Ладно, давай поступим так. Посчитаем, сколько за свою жизнь ты заработал честных денег, их и оставим. После тщательного подсчёта с карандашом в руке, учитывая даже то, что было заработано Маратом в студенческих стройотрядах, и обмена бывших советских рублей по курсу один к одному, на столе осталась маленькая кучка долларов. — Вот эти и возьмём, а остальные забирай назад. И впредь, если надумаешь жертвовать, прежде заработай. Все знавшие Марата стали замечать, с ним что-то происходит, а что, он и сам бы не смог объяснить. Среди пацанов пошли слухи, что их шеф по ночам разгружает на станции вагоны. Причём разгружает сам, а охрана в это время привычно наблюдает по сторонам и прикрывает его от возможного нападения. Время шло, Марат принял крещение в храме, который они теперь восстанавливали вместе с тем батюшкой. Невозможно описать привычными словами, как меняется человек под влиянием благодати, и что должно было в нём произойти, чтобы то, что ещё вчера казалось ему смыслом жизни, перестало вообще что-либо значить и превращалось в ничто. Бывший бандит уже откровенно тяготился тем, чем занимался со своими братками, но из этой среды, тем более, если ты в авторитете, просто так не уйдёшь. И Марат стал готовиться к побегу. Для начала он надёжно спрятал сына. Потом постепенно, отходя от дел, передал деньги и бразды правления своим помощникам. Он не хотел уходить от бывших друзей так, чтобы те потом плевали ему в спину, да и повода к мести тоже давать не хотелось. А потом он исчез, чтобы объявиться в одном из северных монастырей. Может, на Валааме, может, на Соловках, или Конь-острове. Да это и неважно, где. Послушник рассказывал о каких-то забавных ситуациях, при которых Марату приходилось вспоминать своё бандитское прошлое и выручать монашествующих. Я запомнил историю, как на остров, где подвизались монахи, нагрянула толпа пьяных молодцов. Они приехали отдохнуть, немного расслабиться на природе, водочки попить, а тут монахи. А что им монахи, куда этим святошам против таких качков? Тогда к братве и подошёл Марат, скромный послушник в потёртом подрясничке со скудной растительностью на лице. Что он им сказал? Не знаю, только ребята, извиняясь, мгновенно убрались с острова. Зато известие, что лидер одной из могущественных бандитских группировок скрывается в таком-то монастыре, докатилось до Москвы. И бывшие друзья Марата засобирались в путь. В это время сам Марат, внезапно тяжело заболевший, лежал и умирал в своей келье. Понимая, что жить ему осталось совсем немного, игумен монастыря предложил умирающему принять постриг. До этого отец игумен сомневался, стоит ли ему вообще принимать разбойника в число братии. Насколько искренен человек в своём покаянии, мало ли, что у него на уме… Может, поблажит несколько месяцев, а потом к старому вернётся. Но тяжёлая болезнь заставила поторопить события. И чуть ли не в тот же день в монастырь нагрянули бандиты. Что ожидало Марата в случае этой встречи? Не думаю, что хорошее, у тех людей свои законы и своё понятие о чести. Но когда они увидели бывшего товарища умирающим, то, сменив гнев на милость, в свою очередь, стали уговаривать его немедленно лететь в Германию лечиться. — Марат, у тебя ещё есть шанс выжить, соглашайся и возвращайся в Москву. — Нет, обратно я уже не вернусь. Если мне суждено умереть, то лучше здесь и умру монахом. Он принял постриг в честь преподобного Агапита, врача безмездного, а ещё спустя месяц чудесным образом поднялся с постели. — Правда, теперь, — рассказывал послушник, — у него часто кружится голова, и ему тяжело нагибаться, но он благодарит Бога и говорит, что это совсем малое наказание за те дела, что в своё время успел натворить. По благословению отца игумена пришлось ему вспоминать то, чему когда-то учился в медицинском институте. Теперь к нему за помощью идут и монахи, и местные жители. — Да, — задумчиво протянул Андрюха, выслушав уже от меня историю покаявшегося разбойника Марата, — ну и дела. Чтобы отказаться от такой кучи бабок, что-то не верится. Вот ты бы отказался? В ответ я только пожал плечами. — То-то и оно, — философски заключил мой собеседник и закурил. Ночь, мы сидим у меня на работе в будке обогрева среди многочисленных путей и вагонов. Андрюха — профессиональный вор, у него несколько ходок в зону, и последнее время он «работает» на железке. — Нет, Шура, ты не подумай чего, сам-то я человек верующий, — он вынул из-под свитера алюминиевый крестик на простой верёвочке, истово на него перекрестился и поцеловал. — Вот он, — указывая на крестик, говорит Андрюха, — Никола Угодничек, без него я ни на одно дело не пойду. Вера верой, а кушать тоже что-то надо. Скажи мне, разве не ради денег мы живём? Пойди, попробуй заработать у нас честным трудом, ничего у тебя не получится. Кругом все воруют, вот и самому по-волчьи выть приходится. Ты чего улыбаешься, я разве не прав? — Андрей, у тебя получается прямо как в том анекдоте. И я рассказал ему один из многочисленных вариантов известного шуточного диалога: — Хвала Богу, какая встреча! Как поживаете? — Бог милует, без куска хлеба не сидим, воруем понемногу. — Помилуй Бог, а что же понемногу? — Бог милостив, бывает и грабим. Только, прости Господи, случаются и накладочки. Бабушку, вон, на большой дороге вчера убили. Жалко бабушку. — Что значит «жалко»?! Не гневите Бога. Вы что же, не доверяете Промыслу Божию относительно этой бабушки? Стыдитесь сомневаться, вы же верующие люди. Я ожидал, что мой собеседник сейчас рассмеётся, но он и не улыбнулся, даже просто из вежливости. Видать, не понял. Андрюха с подельниками частенько заглядывали к нам на огонёк. Начальство знало, что ночью станцию наводняет множество воришек, но реально что-то изменить не могло. Зато нас, работяг, предупредили, если у кого на рабочем месте заметят чужаков, немедленно лишат за месяц всех премиальных. Для моих коллег такая угроза оставалась пустым звуком, воровали на станции почти все. Но для меня угроза лишиться премиальных означала фактически оставить семью без куска хлеба, потому я, наверно, был единственным, кто прогонял воров. Правда, это было небезопасно, потому я не столько их прогонял, сколько просил уйти. Воры знали: Шурик верующий, по их понятиям это означало — Шурик немного того, с приветом, а на таких, слава Богу, не обижаются. Поздно вечером зайдут, поздороваются и обязательно предупредят: — Шура, ты только не волнуйся, мы к тебе транзитно, следуем на другой участок. Идут назад — обязательно отчитаются за «проделанную работу». Иногда предлагали подарить что-нибудь из добычи. Странное было время. Сейчас вспоминаю, удивляюсь. У нас были отличные отношения. Иногда кто-нибудь из них выручал меня взаймы деньгами. Дать дадут, а взять назад отказываются, но я понимал, что не верни им деньги хотя бы раз, мои отношения с ними из равных сразу превратятся в зависимые, потому каждый раз неизменно возвращал долги. Воры всегда имели с собой крупные суммы денег. Андрюха меня даже поучал: — Идёшь на дело, всегда имей при себе бабки на тот случай, если попадёшься. Откупился и иди, воруй дальше, только уже старайся не попадаться. Те, кто с голодухи за мешок картошки в зону угодили, те в основном там и сидят. А у кого есть денежки, отсиживаются условно. Послушаешь, вон, по телевизору: пять лет условно, шесть лет, и даже девять лет условно. Чего ж так не воровать-то? После того как на станции навели порядок, чужаки больше не смели появляться в наших местах. Исчез и Андрюха, и долгое время о нём ничего не было слышно. Потом я стал священником и уволился со станции. Прошло ещё лет пять, и вот однажды иду по городу, тому самому, куда ездил когда-то целых десять лет работать составителем поездов. А город из тех, что традиционно считаются криминальными. Прохожу по одной из центральных улиц и краем глаза замечаю, как возле меня притормаживает большой чёрный «бумер» и тихонько продолжает ехать рядом. Когда в таком городе тебя вдруг начинает ненавязчиво сопровождать «боевая машина воров», то знай — ничего доброго это явно не предвещает. Что делать, куда бежать?.. Иду и начинаю молиться: — Заступись, Господи! Защити, Господи! Да воскреснет Бог… И вдруг слышу, как из машины меня окликает чей-то знакомый голос: — Шурик, это точно ты? Наконец бумер останавливается и из него выходит Андрюха. Но не тот воришка, которого я когда-то знал, а представительный, хорошо одетый, уверенный в себе мужчина. От прежнего Андрюхи остались только походка и голос, всё остальное было другим. Весь его внешний вид говорил, что передо мной удачливый бизнесмен или высокопоставленный чиновник. Мы обнялись. — Шура, рад тебя видеть. Знаешь, я собирался наводить о тебе справки и искать, где ты служишь. Нет, — смеётся Андрюха, — давно уже не ворую. — Зачем всю жизнь рисковать? Главное — вовремя и правильно вложиться. Теперь у меня своя транспортная фирма, сеть магазинов. Тачка вон, видал, какая? — Зачем искал? Да как сказать, есть у меня к тебе несколько вопросов по твоей же духовной линии. Почему именно к тебе? Ты понимаешь, вот захожу в церковь, хочу к батюшке подойти, вопрос задать, а не могу. То ли робею, а может, потому, что в нём сомневаюсь, а тебе верю. По «железке» тебя ещё помню, ты и тогда, будучи работягой, не врал. Ты понимаешь, вот всё у меня есть, что душа пожелает, то и будет. Бабла невпроворот, а радости никакой. Мы долго сидели у него в машине и разговаривали, потом он проводил меня до вокзала. Прощаясь, мы пожали друг другу руки, и Андрюха сказал: — А тот твой анекдот я понял. Нельзя свою грязь Богом прикрывать. Какой есть, такой и есть, и нечего подличать. Кстати, ты мне ещё тогда историю про Марата рассказывал, помнишь? Это правда? Я уже хотел было ответить ему, как обычно отвечаю в подобных случаях, мол, за что купил, за то и продал. Но увидев в его глазах плохо скрываемое волнение, понял, как для него это важно, и почему-то, совершенно не сомневаясь, ответил: — Да, это правда. — В каком, ты говоришь, монастыре он подвизался? Я ответил, и прежде чем зайти в электричку, сказал ему: — Андрюха, ты видишь, если бы не случай, мы бы с тобой и не встретились. Так что ты, давай, теперь-то не пропадай, заезжай, хотя бы иногда. Он обещал, стоял на перроне, и всё махал мне рукой, пока не тронулась электричка. Больше я его никогда не видел. Источник: https://azbyka.ru/fiction/vozljubi-blizhnego-svoego-svjashhennik-aleksandr-djachenko/2/#ch_0_2

79 просмотров • 2 месяца назад

Слова назидания

бандиты вразумление доброе слово истории из жизни сильная личность

10:36

С чистого листа

Сколько людей — столько путей к Богу. У Петра Нечаева он был такой. Не сложилась у него жизнь. Ну не сложилась — и всё! Все вокруг за глаза, а то и прямо, называли его неудачником. И правда. До пятидесяти четырёх лет дожил, а своего угла так и не обрёл. Снимал квартиру. Точней, даже комнату, потому что так было дешевле. И не столь одиноко. Несколько раз был женат. Но ни одна семья не сложилась. Настолько неуживчивый был у него характер. Хотя во всём, конечно же, обвинял жён. Институт не окончил... Терпения не хватило. Несколько десятков работ поменял — и всё были не по сердцу, точно из-под палки всё приходилось делать. И в итоге нигде и ни в чём не сумел, как любят говорить психологи, реализовать себя. Только заработал на нервной почве целый букет болезней. Но ничего, жил — не тужил. Успокаивал себя тем, что не один он такой. Пока... Однажды — для всех сверкающим и весёлым, а для него почему-то необыкновенно грустным синим декабрьским вечером, дело было как раз под Новый год, — подводя итоги очередной, предъюбилейной вехи своей жизни (довелось ему работать бухгалтером, и после этого укоренилась привычка во всём сводить дебет с кредитом), Пётр Нечаев вдруг заодно нечаянно пролистнул и все предыдущие годы. Словно посмотрел на себя со стороны и... Страшно ему стало от такого себя. Большо... Стыдно... Обидно... Почти до слёз. Начать бы всю жизнь по-новому! С чистого листа, как это было когда-то в школе, когда он переписывал в новой тетрадке выполненное с ошибками домашнее задание. Да как Разве такое — возможно... И так остро ему захотелось этого, ну всё на свете был готов отдать взамен, что от бессилия что-либо уже изменить он не выдержал и... заплакал. А потом, чтобы поскорей забыться, принялся обзванивать всех ещё задолго до окончания старого года — и, тщательно скрывая зависть, поздравлять с Новым годом. Желать семейного счастья. Здоровья. Новых успехов на любимой работе. Чтобы дети побольше радовали и поменьше, а ещё лучше — совсем не огорчали. Своих-то он, вместе с внуками, почти и не видел... А если и встречался с ними — то так, опять же благодаря его нервному, скупому, самолюбивому характеру, что потом не встречались годами. Так звонил он, звонил... И добрался, наконец, до самого счастливого, на его взгляд, из своих знакомых, которому и звонить-то из-за этого не особо хотелось, — человека. Павла Андреевича Колоколова. Но — как не позвонить, не поздравить Он познакомился с ним относительно недавно. Нынешней осенью. Но быстро всё оценил. У того, хоть и скромно, было всё. Красивая, несмотря на немалые уже годы, заботливая жена. Прекрасно устроившиеся в жизни взрослые дети. Спокойные, послушные внуки. Свой, правда уже старый, но вполне ещё крепкий и уютный, доставшийся по наследству от родителей дом. Прямо во дворе, так что не нужно никакой дачи, — сад с удивительно вкусными плодами. Огород. Рассыпчатую, духмяную на тарелке картошку с которого целыми кошелками пару раз привозил в эту зиму ему Павел Андреевич. Не на такси или автобусе, как приходилось всё делать Петру, конечно. Была у Павла Андреевича далеко не из самых дорогих, но всё же ни разу не подводившая его в дороге машина. Словом, набрал его номер Пётр Нечаев. И состоялся у них такой разговор. — Здравствуй, Паша! С наступающим тебя Новым годом! — привычно, с деланной улыбкой громко сказал Нечаев. — Спасибо, — сдержанно отозвался Колоколов. — А что так не радостно — Да понимаешь... И не успел Пётр начать про семью, здоровье и всё прочее, включая машину — чтобы она и дальше не ломалась, — как Павел Андреевич, виновато кашлянув, сказал — Видишь ли, мы ведь его особо не празднуем. — Как это! — не понял Пётр. — Так ведь Рождественский пост! — И что же — пустой стол и постные лица — Почему Лица как раз весёлые. Ведь пост — это самое спасительное для души время! Завтра утром собираемся в храм, на службу. — Да ведь все, ну кроме людей с ненормированным графиком, даже на работу в этот день не ходят! — То на работу, — поправил Колоколов. — А я сказал — на службу. — Кому! — Богу. Петру приходилось уже слышать обо всём этом, и не только от своего нового знакомого. Только он всегда отмахивался, когда при нём начинали разговоры о вере в Бога, рае и аде... И уверенно выдвигал свой главный аргумент (в своё время ему пришлось поработать ревизором в электричках и, наслушавшись безбилетников, он научился никому не верить так просто, на слово) — А с чего это такая уверенность в загробной жизни Ведь оттуда же никто никогда не приходил! То же самое сказал он теперь с усмешкой и Колоколову. И тут услышал такое.... Столько убедительно-веских примеров (с деталями, которые невозможно придумать самому талантливому писателю-фантасту) и неопровержимых доказательств свидетелей, очевидцев, наконец, самих тех, кто вернулся, побывав ТАМ. Заверенных подписями и печатями врачей, академиков, авторитетных учёных... Даже работниками спецслужб. Таких, как НКВД и КГБ. Павел Андреевич зачитывал это прямо по книгам... Так, что от былой уверенности Петра не осталось и следа. Больше того. В голосе Павла Андреевича было столько добра и теплоты, что-то такое понимающее и... полностью принимающее даже его, каким он был, что Пётр неожиданно для самого себя признался — А я вот о жизни своей тут невольно задумался... И, рассказав о себе всё, закончил главной своей болью — что этого не изменить уже никогда! — Ну почему — удивился Павел Андреевич. И сначала к величайшему недоверию, потом не меньшему изумлению и, наконец, к неописуемой своей радости Нечаев узнал, что оказывается, это... возможно! Да-да! Возможно!!! Где В Православии! Стараясь не пропустить ни единого слова, он слушал, что во время таинства исповеди человеку отпускаются все грехи, которыми он согрешил. Они, какими бы тяжкими ни были, просто перестают существовать в природе. Как бы смываются с человека. Или, словами святых старцев, изглаживаются из книги его жизни. И здесь, на земле, и главное — в Вечности. Благодаря Величайшей Жертве Иисуса Христа, пригвоздившего к Голгофскому Кресту все наши грехи. Конечно, трудно человеку не согрешать вновь. Уж слишком сильны наши греховные привычки и страстные привязанности. Но Господом вновь и вновь даются силы, чтобы бороться с ними. Иными словами — благодать. Которая преимущественно, главным образом, подаётся в церковных таинствах и молитве. В добродетелях, то есть творении благих дел ради Христа. Этот список можно ещё продолжать. И, наконец, настаёт такой счастливый момент, когда человек скорее пойдёт на смерть, чем повторит свой грех. А это значит, как говорят те же старцы, что Господь уже не просто отпустил, но и простил этот грех... Но для этого надо потрудиться. И немало. Молиться. Соблюдать посты и постные дни. Регулярно ходить в храм. Исповедоваться. Причащаться... — Постой-постой, — впервые перебил собеседника Нечаев, уловив в разговоре для себя самое главное (сейчас он работал охранником в ювелирном магазине и умел мгновенно анализировать ситуацию). — Ты сказал — завтра идёшь в церковь — Да... — И будешь... исповедоваться — Конечно! — Слушай, — взмолился Нечаев. — Научи меня, как это делать. И... возьми завтра с собой на службу! — Нет вопросов, утром заеду! — с готовностью отозвался Павел Андреевич. — А подготовиться к исповеди лучше так... Полчаса, до самого ухода старого года, длилась ещё их беседа. Колоколов посоветовал не надеяться на память, да и бесы, которые всю жизнь плели паутину вокруг своей даже не подозревавшей об этом жертвы, как ураганом выветрят из головы все совершённые грехи, как только он подойдёт к аналою. Поэтому лучше записать их. Все, до единого. Какими бы тяжёлыми и стыдными они ни казались. И Нечаев, старательно припоминая, всю ночь, когда большинство людей на земле пили, ели, танцевали, веселились, стреляли из ружей и пускали в небо ослепительные ракеты, писал, писал в чистой ученической тетрадке (осталась от приезжавшего в гости внука), занося в неё всю свою грязную жизнь. В конце концов, тетрадь была исписана так, что пришлось занять место даже на одной из обложек... Так и не уснув, утром нового года он с трудом дождался приезда Колоколова. Доехал в переполненной его родственниками машине до храма. Исповедовался... Священник, несмотря на то, что до этого Нечаев не постился, не вычитал положенного правила (всё это будет потом, потом!), строго уточнив только, не вкушал ли тот чего и не пил ли после двенадцати ночи, даже благословил его... причаститься! Вышел Пётр Нечаев после службы из храма. Веря и не веря в то, что теперь он, благодаря милости Божией, начинает свою жизнь с чистого листа, и всего его страшного прошлого — больше нет! Нет!! Нет!!! И счастливей его в этот день, несмотря на то, что для многих Новый год — самый долгожданный и радостный праздник, не было на свете — никого... Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

22 просмотров • 2 месяца назад

Слова назидания

вразумление дедушка доброе слово истории из жизни покаяние (изменение)

11:46

Это, братцы, не беда, а череда смирения

Поселок городского типа, где отец Стефан настоятельствовал вот уже десятый год, по утрам покрывался сверкающим инеем прямо-таки арктического мороза, третью неделю испытывавшего как местных прихожан, так и захожан вкупе с атеистами. Старики, кряхтя, вспоминали 50-е годы, когда, по их мнению, были такие зимы, что птицы от холода падали, а молодежь, рожденная во времена развитого социализма, сочиняла петиции в международные организации с просьбой отправить к ним на постоянное место жительства тех ученых, которые в последнее десятилетие предсказывали глобальное потепление. Настоятель прекрасно понимал, что заготовленного на зиму угля катастрофически не хватает, поэтому практически ежедневно обивал пороги начальствующих кабинетов на двух соседних шахтах. Главных аргументов у отца Стефана в этих просительных переговорах было два. Первый — практический: мы о вас, шахтерах, молимся, а вы нас заморозить хотите. А второй — мистический: у нас в церкви знаменитый Шубин обитает, и если вы нам угля не дадите, мы ему об этом скажем. Легенду о Шубине знают все горняки, поэтому к священнику прислушивались, но с углем не торопились по причине того, что раньше уголек был государственный, и отсыпать тонн десять батюшке не составляло труда, а теперь за черным золотом акционер присматривает, и не то, что тонну, — ведро дать затруднительно. Хоть и знал отец Стефан, что Шубин — особь от лукавого, и поминать его не надо бы, да из-за горестного предположения, что воду из отопления церковного придется слить и храм до тепла прикрыть, пришлось ему данное суеверие вспомнить. Пребывая в горестном раздумье, после молебна с искренней просьбой «Помоги, Господи!» подался отец Стефан в угольник приходской прикинуть, сколько топлива осталось. А осталось мало. Почти ничего. Дней на пять-шесть, не больше. Кочегара церковной котельной батюшка еще на прошлой неделе рассчитал. Да тот и сам порывался уйти: мол, я топить должен, а не огонь поддерживать. Теперь за котлом, чтобы не потух, они вдвоем со сторожем следили. Грустно разделил священник на дневные порции оставшееся черное золото и собрался уже уходить, как услышал странный хруст снега. Валенки и теплые сапоги прихожан так не хрустели; зверья, кроме приходского пса, не казавшего носа из будки по причине мороза, на территории отродясь не водилось, поэтому батюшка обернулся навстречу звуку в тревожном недоумении. Обернулся и чуть не вскрикнул. Пред отцом Стефаном стоял человек, повыше его ростом, голову и туловище которого покрывало байковое одеяло, придерживаемое впереди огромными красными руками. Ниже одеяла шли штаны, заканчивающиеся такими же огромными красными босыми ногами. Батюшка и сам был не маленький, но сейчас он почувствовал себя лилипутом пред лицом новоявленного Гулливера. — Отец святой, — обратился Гулливер, — мне сказали, у вас тут кочегар уволился. Поставь меня на эту должность. Порядок будет. Батюшка изначально даже не понял, о чем его просят, так экзотичен был вид этого невесть откуда взявшегося великана на босу ногу при тридцатиградусном морозе. Потом уразумел, с мыслями собрался и с горечью ответил: — Взял бы. Топить есть чего, только вот нечем, — и горестно махнул рукой в сторону пустого угольного сарая. — Найдем чем топить, — тут же без промедления ответил Гулливер и добавил, вернее, пропел на какой-то странный мотив: — Это, братцы, не беда, а череда смирения. «Да он еще и блаженный, — подумал священник, — юродивых мне только для полноты не хватало». Подумать-то подумал, но решил Гулливера не гнать. Замерзнет ведь человек. Босой и в одном одеяле. Пригласил незнакомца в сторожку, у плиты усадил, чая ему горячего налил, а сам в кладовку пошел, — там у отца Стефана много всякой одежды хранилось. Родственники умерших, не зная куда обувь и одежду почивших девать, в церковь ее приносили, так что выбор богатый был. Нашел батюшка громадные войлочные ботинки и пальто размера богатырского. Обрадовался, что нашел и христианское правило насчет одеть и обуть выполнил. Осталось только накормить. Рано радовался. Незнакомец пальто с благодарностью принял, так как под одеялом у него оказалась только простая тонкая рубашка да крест старообрядческой формы на гайтане в палец толщиной, а ботинки своими громадными ногами в сторону отодвинул. — Я, отец священник, босиком всегда. Обет мой такой, и правило такое, — и тут же спросил: — Ну что, возьмешь в кочегары? Батюшка колебался. Всякое в голову лезло: «Уж не последователь Порфирия Иванова? А может, из больницы для сумасшедших сбежал? Или из милиции, а то и из тюрьмы?» В ответ на эти мысленные сомнения Гулливер достал из штанов полиэтиленовый кулек, размотал его и положил на стол перед отцом Стефаном паспорт. Затем встал, перекрестился на иконы трижды, сказал: «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя грешного», — и степенно уселся напротив священника. — Андрей, — священник прочитал в паспорте имя пришедшего. — Да я не против кочегара, и жить у нас можно. Тут ведь вся печаль в том, что уголь у нас заканчивается, топить нечем. Прихожане вон из своего дома по ведру таскают. Андрей смотрел на священника с печалью и сокрушением, на каждое слово говорил «да, да, да», а потом опять повторил непонятное: — Это, братцы, не беда, а череда смирения… «Пусть живет», — решил отец Стефан. Показал новому жильцу и работнику, где инструмент, продукты и посуда находятся, рассказал, чем приходского Шарика кормить и пошел собираться на шахту ехать, уголь просить. На следующий день родительская суббота была. Заупокойные службы прихожане любят, в храм много людей пришло, так что холодно не было, хотя трубы и были едва теплые. После панихиды отец настоятель попросил прихожан еще уголька пожертвовать, на завтрашний день воскресный, а там, глядишь, и привезут обещанный. Прихожане сочувственно головами кивали, но больше на нового большого и босого сомолитвенника смотрели. Андрей молча справа у иконы преподобного Серафима возвышался. Крестился да вздыхал. — И откуда пришел этот страхолюдный? — спрашивали у батюшки, а тому и ответить-то нечего было: кроме паспортных данных, он о нем и не знал ничего. Не расходились прихожанки долго, с крыльца смотрели, как Андрей босиком дрова на улице рубил, Шарика кормил, затем воду из колодца набирал. И еще бы стояли, перешептывались, да мороз сильный по домам разогнал. Единственное, что сообща верующие бабоньки решили — что этот юродивый одно из двух: или прозорливый, или урка какой-нибудь. Третьего варианта у них не придумывалось. В воскресное утро отец Стефан, еще когда только двери церковные открывал, что-то непонятное почувствовал. И точно: из распахнутых дверей на батюшку дохнуло уютным теплом, о котором прихожане сразу после Рождества уже забыть успели. Трубы отопления были горячими, а на храмовых окнах даже прогалины появились. Настоятель бросился к угольнику с одной только мыслью: «Все, последний уголь спалил, Гулливер несчастный…» Зря грех на душу батюшка взял. В угольном сарае лежали все те же распределенные по дням порции топлива. «Может, принес угля кто?» — подумал священник, но в котельной было чисто, подметено и жертвенного топлива не обреталось. На вопрос настоятеля, чем топил, Андрей лишь хмыкнул, что-то пробурчал невнятно и в храм пошел. Прихожане постепенно наполняли храм. Некоторые из них в санках уголек привезли, чтобы церковь протопить, и теперь недоумевали: — Или отец Стефан за ночь где угля выпросил? На следующий день в храме опять было тепло, в угольнике все на месте, а в кочегарке прибрано. Андрей, не говоря ни слова и ничего не спрашивая, справлялся с невеликими обязанностями сторожа да по двору ходил, шепча что-то непонятное. Разное за время священнического служения у отца Стефана случалось, но чтобы с приходом этого неизвестно откуда взявшегося человека в храме вдруг само по себе тепло появлялось — такое действо объяснения в голове у настоятеля никак не находило. Через три дня отец Стефан не выдержал. Решил ночью в храм прийти, задачку с теплом церковным разгадать. Хоть и верил он в чудеса, но чтобы они каждую ночь повторялись, такого быть не могло. Ночь лунная была. Мороз крепкий. Деревья потрескивали. Церковный двор был пуст. На сторожке висел замок, котельная тоже заперта и, самое главное, не было приходского Шарика. Собаку ночью отвязывали, но чтобы она куда с церковного двора уходила, да еще по такой стуже, — подобного отродясь не случалось. Отец Стефан обошел двор и около задней небольшой калитки увидел следы от санок. Они вели в сторону кладбища. Под полной луной были хорошо видны и следы санных полозьев, и громадные следы человеческих ног, и четкие следы собачьих лап. «Опять я в детектив какой-то попал», — решил отец Стефан. Перекрестился и пошел по четко видным ориентирам. За кладбищем следы сворачивали влево к лесопосадке, а за ней маршрут резко уходил вправо, к балке с промерзшим насквозь прудом. Здесь-то чудо и стало обыкновенной реальностью. На крутом склоне, спускавшемся к водоему, под лунным светом размахивал громадной киркой великан и рубил уголек, пласт которого испокон века выходил здесь из глубины земной. Сухое лето воду сильно в пруду убавило, а суровая зима ее заморозила, вот и вышел уголек на поверхность. Рядом с великаном находился громадный пес и большая телега. Лишь подойдя поближе, отец Стефан понял, что это полнолуние превратило Андрея в исполина, приходского Шарика — в фантастическую собаку, а небольшие сани — в большую повозку. * * * С первым теплом засобирался Андрей. На вопрос настоятеля, куда идет, махнул рукой в сторону дороги да благословения попросил. Его все прихожане провожали, а некоторые, по секрету скажу, даже у Андрея благословения просили. Тот же мелко их щепотью крестил да раз за разом повторял: — Это, братцы, не беда, а череда смирения. Источник: https://azbyka.ru/fiction/batjushkin-greh-i-drugie-rasskazy-protoierej-aleksandr-avdjugin/

22 просмотров • 2 месяца назад

Как-то радостно и тепло

доброе слово кротость юродивый(ая)

12:32

Особый случай

У рабы Божьей Галины — именно так называла она себя везде и всюду с тех пор, как пришла к вере, а пришла она к ней, когда ещё за это можно было и пострадать, — умер отец. И это ввергло её в глубокую скорбь. Первые дни она просто убивалась от горя. На первый взгляд, это могло показаться странным. Ведь она была глубоко верующим человеком. И прекрасно знала, что такое поведение родственников: излишние слёзы, рыданья, отчаяние (которое, кстати, является смертным грехом) только усугубляет и без того непростое положение умерших. Больше того. Галина возила экскурсии по святым местам. И собственными глазами видела множество чудес. Поэтому, казалось бы, кому как не ей вести себя и у гроба отца, и после того, как они с матерью вернулись в разом осиротевшую квартиру так, как это положено православному человеку. Но здесь был особый случай. Отец Галины, сильный, волевой мужчина, терпеливо переносивший мучительные боли, ушёл из жизни в состоянии крайней озлобленности и не захотел даже слышать о Боге. Как она ни умоляла, как ни просила его, стоя на коленях перед кроватью, с которой безвольно свешивалась рука с крепко сжатым кулаком... Так он и ушёл непреклонным. Но это было ещё полбеды. Потому что и такого может вымолить у Господа из преисподней или облегчить его посмертную участь. Нужно только самой постараться помочь ему. Немало сил и стараний приложить к этому. Подавать на каждой службе церковные записки, заказывать сорокоусты и годичные поминовения во многих монастырях и храмах. Творить в его память щедрую милостыню. Делать как можно больше добрых дел. Наконец, выстаивая после Литургии на панихидах, вплетая свою — вот тут вполне уместны слёзы — горячую молитву в общую молитву Церкви. Ведь батюшка, читая перед кануном с зажжёнными свечами имена, зачастую не знает многих поминаемых. А тут — к его добросовестной службе добавляется твоя мольба о спасении души хорошо знакомого тебе, родного и любимого человека. То есть твоя живая молитва! Галина была бы счастлива всё это делать. Да только, увы, не могла... Всё дело заключалось в том, что к тому же её отец был не крещённым. А вот это уже была беда, так беда. И здесь она была лишена всякой возможности хоть что-нибудь сделать теперь для него... Кто лучше Галины знал, что ему уже ничем невозможно помочь? Сколько раз во время экскурсий она сама объясняла мало сведущим в тонкостях церковной жизни людям, что по умершим некрещёным нельзя даже ставить свечу в храме, не говоря о церковных записках и сорокоустах! То есть поставить-то можно. И написать тоже. Но что толку от этого? Двери в рай, то есть путь ко спасению, открыт для каждого из живущих на Земле, по словам Самого Спасителя, только через Христа. Для этого Он день изо дня, едва ли не каждое мгновение, с величайшей любовью и долготерпением стучится в наши сердца. Посылает всю, как говорится теперь, информацию: духовные книги, благочестивых людей, а то и болезни и скорби (ибо где, как не в мучительной тесноте, можно вспомнить о Боге?), делает порой очевидцем бесспорных чудес. Лишь бы только человек услышал Его. Обратил по своей доброй воле — ибо Господь никогда, никому не навязывает Свою волю — сердце к Христу. И Он тогда спасёт его. Если же человек не успеет сделать этого за целую жизнь, то как только она прервётся, эта дверь закрывается для него навсегда. И наоборот, распахивается другая — где ждёт его вечная мука. Многое и другое говорила Галина во время своих бесконечных экскурсий. Ох, и нелёгкая это работа! Сколько раз порывалась она оставить её. Просила у батюшки снять с неё это послушание. И вот теперь, после смерти отца, в конце концов, заручившись справкой врача, что у неё вконец сдали нервы и стало пошаливать сердце, подала заявление на уход. С просьбой отпустить её прямо сейчас. Без отработки. Как ни просили Галину остаться, говоря, что её просто некем пока заменить. Но она — ни в какую. Еле-еле уговорили её съездить последний раз, учитывая, что экскурсия была в далёкий монастырь, к старцу — схиархимандриту Ф. Попасть к нему на прием, даже договорившись заранее, за полгода, было крайне сложно. А она, как говорится, знала там все входы и выходы. Сколько раз вот так же она уговаривала других людей не отказываться от предстоящей поездки. Объясняла, что это тёмные силы всеми правдами и неправдами пытаются отвратить их от очень полезной не только для их тела, но главное и души — встречи со старцем. И вот теперь уговаривали её саму. В конце концов, она согласилась. Жалко ей стало людей, счёт дням жизни многим из которых шёл, что называется, на часы. Они записались в группу, потому что в последней надежде прослышали, что старец, с помощью Божьей, исцеляет самые тяжёлые недуги. Что ни поездка — новое чудо. То женщина, которой была назначена срочная операция на поражённом злокачественной опухолью глазу, после поездки к старцу, вернувшись в клинику, откуда отпросилась на два дня, с радостным изумлением вдруг узнавала от терявших дар речи врачей, что её глаз совершенно непостижимым образом исцелён. Опухоль исчезла. И больная... то есть теперь — бывшая больная — уже не нуждается не то что в операции, но даже в простом лечении... То у больного раком мужчины бесследно пропали росшие до этого прямо на глазах метастазы. То скрюченная женщина, у которой томограф показал две грыжи позвоночника, после посещения старца избавилась от болей, выпрямилась. А потом тот же томограф показал, что этих грыж у неё больше нет. Или вот ещё один, произошедший в самой последней поездке случай. С врачом-рентгенологом, еле-еле выдержавшим нелёгкую даже для здоровых людей дорогу, так как он ехал вскоре после перенесённого им обширнейшего инфаркта. При этом у него с раннего детства было больное сердце, о чём каждый раз бесстрастно свидетельствовала лента ЭКГ. Вернувшись обратно, он сделал новую электрокардиограмму и с изумлением увидел, что исчезли не только последствия инфаркта, но даже те изменения, которые у него были в сердце с детства... И всех таких «случаев» не перечесть... А ещё старец был — прозорливым. Поэтому у каждого из приехавших к нему было немало вопросов. Но так как паломников приезжало великое множество, то каждому из них разрешалось задать только два. И ни одним больше. Зато — любых. На которые он давал ответ. Что только увеличивало количество желающих попасть к нему. Потому что к неисцельно больным добавлялись те, кого мучили вопросы, на которые никто не мог дать ответа, у кого безнадежно пропали родственники, даже много лет назад. И просто любопытные люди. Доставив свою многочисленную группу к месту назначения, Галина взяла себя в руки. Отправила всех в храм молиться и подавать записки. А сама деловито обошла всех нужных людей. Сделала так, чтобы наиболее тяжелых из её подопечных пропустили к старцу без очереди. За ними один за другим проследовали остальные. После всех зашла к старцу и она. Благословилась. Не стала жаловаться ни на какие болезни. Только, набравшись смелости, попросила старца келейно (это разрешено!) помолиться о душе... она чуть было не сказала по-православному — новопреставленного Георгия... но вовремя спохватилась и прошептала: недавно умершего её отца. — А почему это вдруг келейно? — с какой-то таинственной улыбкой спросил у неё старец. «Странно, он же ведь знает всё!» — в полном недоумении подумала Галина и с трудом проговорила: — Так ведь, батюшка, он ушёл некрещёным... — А вот и нет! — остановил её старец. — Он у тебя был крещён. — Как это?! — ахнула, глядя на него во все глаза, Галина. И услышала: — Очень просто. Бабушкой. В детстве. Так частенько бывало в те годы, когда это делалось тайно. Даже от родителей дочери или сына. А потом он забыл, а то и вовсе не знал об этом... «Господи! — обхватила ладонями радостно запылавшие щёки Галина. — Да как же мне благодарить Тебя за такое счастье?..» Она закрыла глаза. А когда открыла, то первое время ничего не могла видеть от застилавших их сладчайших слёз. Словно из тумана до неё доносился ответ на то, что она больше всего на свете хотела знать до смерти отца — не было ли в числе её предков священников или монахов? — Иначе и быть не могло, — говорил ей старец. — Ведь в вашем роду было очень много всю жизнь посвятивших служению Церкви людей. Были среди них и священники, и монахи. Даже один святой. И все они теперь горячо молятся Богу о своих потомках, то есть — о вас! Понимая, что два вопроса, отведённых для каждого посетителя — хотя она и не задавала их, но зато получила такие ответы! — исчерпаны, Галина решила не спрашивать больше ни о чём. Чем она лучше других? Да и чего ещё, после всего, можно было желать?! Она только подошла к старцу, чтобы испросить благословение и удалиться. Но тот вдруг, ласково посмотрев на неё, сам задал вопрос: — Ты думаешь, Господь случайно открыл мне такие великие тайны? И тут же ответил: — Нет. Галина во все глаза смотрела на старца. А тот продолжал: — Он открыл мне и то, что сделано это — по молитвам всех тех людей, которых ты возишь в своих экскурсиях... ...Выйдя от старца, Галина с неописуемым облегчением написала записки о упокоении новопреставленного Георгия во всех храмах монастыря. (Записки с именами бабушки и всех остальных усопших сродников и знакомых у неё, как обычно, были приготовлены заранее). Подала сорокоусты. На все оставшиеся деньги заказала его вечное поминовение в соборе этой святой обители. И к автобусу неслась, как на крыльях! Радости её не было границ. «Так значит, всё это — бесконечные хлопоты, сплошные нервы, бессонные ночи, связанные с каждой экскурсией — всё это было не зря?!» — видя всю свою группу в полном составе, ожидавшую лишь её, подумала вдруг она. И, услышав, как правило не замечавшиеся ею раньше слова благодарности от своих паломников: — Спаси вас Господи! — низко-низко поклонилась в ответ. И сказала, что на этом экскурсии по монастырю окончена. Все расселись по своим местам. Автобус быстро помчался вперёд. То есть обратно, в родной город. Где-то позади шумно обсуждалось новое чудо. Галина, даже не спрашивая подробностей, прекрасно знала, что иначе и быть не могло — как это чтобы хотя бы без одного исцеления за поездку? Знала и то, что всё, что сказал ей самой старец — правда. И только одного не знала она пока на радостях. Что эта её поездка далеко не последняя! Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

27 просмотров • 2 месяца назад

Чудеса веры

вразумление доброе слово за пределами логики Папа семья

16:50

Путь к храму через SMS

«Валерка! Почему не отвечаешь на все мои звонки? Что, решил сбежать от меня? Не выйдет! Не откликнешься и на мою смс-ку, так и знай, покончу с собой. И заявление в милицию напишу, что это ты во всём виноват!!!» «Простите, Вы, очевидно, ошиблись номером. Здесь нет и никогда не было никакого Валерки. А кончать с собой не смейте. Это будет непоправимая ошибка!» «Брось притворяться, придурок!! Скажи лучше честно, что испугался? Скорее звони! Не позвонишь — немедленно выброшусь из окна!!! Учти, я не шучу!» «Я тоже серьёзно. Повторяю, это не Валерий, а совсем другой человек! И, кстати, на каком этаже Вы живёте?» «Гм-мм! Точно — разница номеров в одну цифру. А кто же это тогда?» «Ну, допустим, Олег!» «Да, судя по "Вы", да ещё с большой буквы и другим учтивым словечкам, это действительно не Валерка. Но... с какой стати Вас интересует мой этаж? Второй! В высотном элитном доме самого престижного района Москвы. А что?» «А то, что если Вы, действительно, решили броситься вниз, то вот Вам самый добрый совет: поднимитесь для этого повыше, лучше всего на самый верх». «Это ещё почему?» «Чтобы не создавать больших проблем травматологам и своим родителям. Вам-то они в любом случае будут гарантированы, причём все нынешние, по сравнению с ними, покажутся самым невинным пустяком!» «И это Вы так отговариваете человека, который находится на грани отчаяния? Так я тогда и вас в заявление добавлю. За... неоказание помощи! Номер-то ваш уже мне известен!» «Кстати, я только что звонила вам, почему вы мне тоже не ответили?» «Простите, мне проще общаться перепиской. Последний раз я разговаривал по телефону девять... нет — девять с половиной лет назад». «А я, наоборот, последнюю смс-ку лет десять назад отправила. Когда ещё совсем девочкой была. Родители тогда в целях воспитания много денег мне не давали. А вы что, такой экономный? Так давайте я вам с банковской карты на счёт перекину. Сколько нужно: тысячу рублей? Сто тысяч? Миллион? Учтите, для меня большой разницы нет!» «Нет-нет, ничего не надо! У меня безлимитный тариф на смски». «И у меня безлимитный. Но только на разговоры! Может, всё-таки подбросить? А то я вот шучу, а у вас это — по бедности так?» «Повторяю, ничего не нужно. Отправлю обратно. И вообще у меня всё есть!» «Надо же, первый раз встречаю человека, которому ничего не надо! Вы что, хотите сказать, что вы — олигарх, то есть богаче моих родителей или родителей моих друзей?» «Да, я не считаю себя бедным. И, пожалуй, даже буду богаче их!» «Ну, знаете... Хотите, я вам фамилию хотя бы одного из них назову?» «И он всем доволен?» «Ну как бы сказать... Жаловался недавно моему отцу: "Я хочу себе получить. Старая, хотя и без того всем на зависть, уже не устраивает. Новый дворец..."» «А другие?» «Что другие? Тоже каждому что-то нужно!» «Вот видите, а мне ничего! В смысле — материально...» «Как это? Совсем-совсем?!» «Абсолютно!» «Ну, знаете... Я была уверена, что меня ничем нельзя уже удивить. А вы — просто поразили!» «Да есть одна давняя мудрость. Не помню дословно, но смысл её в том, что самый нищий на свете человек — это тот, которому что-то ещё нужно. А самый богатый — который доволен всем!» «А-а... вон вы о чём! Я тоже где-то читала об этом. Но не придала внимания». «Зря. По-настоящему мудрые мысли — это наши лучшие советчики и друзья!» «А вы случайно не учитель?» «Нет, скорее, наоборот!» «Значит, студент какого-нибудь философского факультета? Только не разочаровывайте меня, пожалуйста, а то я звать от скуки начну!» «Нет, в этом мы одного мнения — философию я тоже не признаю. Хоть она и переводится как "любящая мудрость", но на самом деле всегда была бесконечно далека от истинной мудрости!» «Как интересно! Давно я не слушала других с таким интересом! Знаете, в вас есть какая-то глубина. И — тайна. Обычно я с первых же минут общения понимаю, с кем имею дело. А тут... Никак не возьму в толк... Кто вы, человек-загадка?» «Вы же сами только ответили — человек! По крайней мере, стараюсь им быть!» «А вы мне начинаетесь всё больше нравиться! Скажите, а вам какие больше девушки нравятся: черненькие или беленькие?» «Умненькие!» «Надо же, и тут ответили не так, как все! И чтобы так сказать, нужно быть самому семи пядей во лбу. Тогда... может, Вы ответите на мой главный вопрос?» «Постараюсь. Если, конечно, смогу. Какой же именно?» «Вы только не смейтесь! Понимаете, у меня есть всё. Масса богатых и влиятельных друзей. Валерка — это так, между прочим, олимпийский чемпион, думала, хоть он настоящий. Есть не только целый гараж подобранных даже под цвет туфель машин, но и собственный самолёт. Настоящее, не купленное высшее образование в лучшем университете мира. Возможность роскошно жить в любой стране. И при всём этом... мне — нечем жить! Я всё перепробовала!» «Значит, не всё!» «Что Вы имеете в виду?» «Для начала ответьте, вы — русская?» «Да». «То есть православная!» «Ну да, крещена с детства. А при чём тут это?» «Очень даже при чём! Вот, для начала, когда Вы последний раз были в храме? И носите ли нательный крестик?» «Постойте-постойте! Я, кажется, начинаю догадываться... Больше похожее на угрозу напоминание в начале нашего разговора о страшной участи самоубийц... Неприязнь к философии... Уточнение, что вам ничего не нужно именно — материального. То есть, выходит, нужно только духовное. Вы что — священник?!» «Увы, нет! И, опережая второй Ваш вопрос, добавлю, что, к сожалению, даже не монах. А что Вас, собственно, в этом так ужаснуло?» «Как это что? Ведь тогда сразу начнётся такая проповедь... А я живой человек и хочу быть счастливой сейчас. Слышите. Здесь и сейчас. А не в — неизвестно, будет ли она ещё или нет — загробной жизни! Нет, такой разговор меня начинает напрягать, и, пожалуй, пора ставить точку в нашем общении». «Постойте! Погодите! Ещё буквально несколько минут. Я ведь, кажется, знаю единственно верный ответ на Ваш вопрос». «Вы в этом уверены?» «Да». «Любому другому, как говорится, я бы сразу указала на дверь. Но Вам почему-то не могу. Вам почему-то хочется верить! И я... слушаю Вас!» «Тогда давайте договоримся: задав вопрос, не ищите в себе уже готовый ответ. Иначе, зачем тогда его задавать? Чтобы только утвердиться в своём мнении? Это вообще не только Ваша беда, но и болезнь нашего времени. Почти всех нынешних людей. Спросят и, услышав не то, что хотели бы услышать, тут же начинают говорить о своём. Доказывать. Горячиться. Спрашивается: зачем тогда вообще задавать вопрос? А вы, насколько мне помнится, задали его сами!» «Всё, я буду молчать как рыба!» «Почему? Спорьте! Доказывайте! Если у Вас действительно есть веские доводы и аргументы! Но только прежде этого — терпеливо и, главное, беспристрастно выслушивайте хотя бы начало!» «...» «СпасиБо!» «Ой, у Вас первая опечатка!» «Это не опечатка. Я сделал это намеренно. Правда, не полностью, как в переписке с близкими мне по духу знакомыми. А так, сокращённо, чтобы не изменить Истине и не оттолкнуть Вас. Дело в том, что слово "спасибо" — это изобретение неверующих людей. Раньше всегда, благодаря кого-то за что-то, говорили: "Спаси Бог", то есть — спаси тебя Господь за то добро, что ты мне сделал. И ответом неизменно было: "Во славу Божию". То есть наши предки веками, даже тысячелетиями сознательно творили добро — во-первых, ради Христа и только после этого — на благо ближним. Потом, когда после 17-го года стали убирать из жизни Бога — и физически, и идеологически, то исказили и это слово. Убрав в конце одну только букву "я". И изменив его до неузнаваемости. Но, простите. Мы несколько отвлеклись». «Почему? Мне это очень даже интересно. И так необычно... Я нигде, ни в России, ни за границей, этого не проходила!» «И тем не менее. Задан вопрос: как быть, когда всё перепробовано, но ничто не насытило и не удовлетворило до конца. Собственно, так оно и должно быть. Душа-то наша создана для Вечности, и она не пустая. В ней есть много места, и она, благодаря этому, должна за время земной жизни очиститься от всего греховного, наполниться благодатью Святого Духа и принять в себя самого Бога. И вот, если место в ней не наполняется святостью, то оно начинает забиваться всем, чем угодно». «Постойте-постойте, я, кажется, начинаю догадываться...» «Да, не зря Вы приобрели навык серьёзной учёбы. Иное дело, насколько важна она была для вечной жизни. Но, кажется, умеете схватывать на лету». «Спасибо! Ой, простите, я, кажется, не так написала, но, если Вы меня сумеете убедить до конца, со временем буду писать, как надо!» «Будем надеяться! Человек тогда, сам не отдавая себе отчёт, почему так происходит, пытается чрезмерно, — то есть забывая о Боге и о том, что в первую очередь следует думать о Главном, — насытить себя самыми различными житейскими делами, работой, семьёй, а то часто и совсем не полезными для души развлечениями, такими, как, например, музыка, телевизор с его сериалами, спорт, мода...» «Мода-то тут при чём? Что в ней плохого?!» «Сама по себе, если она не вызывает в противоположном поле похотливых чувств, а в обладательнице, скажем, нового платья — тщеславия или гордыни, она не является злом, иными словами — грехом. Как и любой другой предмет. Всё зависит от нашего отношения к ней, ненасытности в приобретении всё новых и новых вещей, излишней страстной привязанности к этому делу, острой зависти к тем, у кого это есть, а у тебя нет. Но это ещё полбеды. Есть и вообще вредные, даже губительные страсти, которыми человек заполняет — и не может заполнить, потому что она бездонная! — свою бессмертную душу: пьянка, азартные игры, блуд, гонка за большими деньгами, наркотики... Этот список можно продолжать и продолжать...» «Да, к сожалению, Вы тут совершенно правы. Всё это я испытала на собственном опыте». «Вот видите! Как говорится, своя рубашка ближе к телу!» «Да... И Вы почти-почти ответили мне. У меня ещё сотня, даже тысяча вопросов, даже такой, как избавиться от наркозависимости! Но... уже за полночь. Я почему-то смертельно устала — нет-нет, не бойтесь, я уже ничего не сделаю с собой. И очень хочу спать... Можно я задам Вам их завтра?» «Конечно же! Отдыхайте! Кстати, а как Вас зовут?!» «Ой, простите, я даже не назвала себя, услышав Ваше имя. Светлана». «Очень приятно! Доброй ночи, Фотиния!» «Что? Вы, кажется, снова ошиблись! Или... я уже ничего не могу понять! Всё словно переворачивается с ног на голову». «Скорее наоборот — встаёт, как и положено, с головы на ноги. Светлана по-православному — Фотиния или Фотина, в зависимости от того, в каком месяце Вы родились». «В январе!» «Значит, я не ошибся — Фотиния». «Надо же! А, скажите-ка мне... Хотя, впрочем, мы уже договорились, что я задам Вам свои вопросы завтра. Доброй ночи, Олег!» ________________________________________ «Здравствуйте, девушка! Простите, что я вмешиваюсь в вашу беседу с Олегом. Это ухаживающая за ним сиделка, сестра милосердия — Зоя. Я Вас очень прошу завтра не очень перегружать его. Всё дело в том, что он очень болен. Десять лет назад его сбила машина. И с тех пор он прикован к постели. Не может разговаривать… Только немного двигать пальцами. И он переписывается с людьми, несмотря на то, что каждая буква причиняет ему сильнейшую боль. Ежедневно к нему сейчас приходят домой десятки людей. Со своими жалобами на болезни и жизненные скорби, прося совета и даже просто успокоиться. И хотя Олег гораздо больнее всех их, вместе взятых, он тут же, на приспособленном для него ноутбуке, утешает всех их. Поэтому прошу Вас, не выдавайте меня, но постарайтесь не сильно загружать его!» ________________________________________ «Доброе утро, Олег! Всю эту ночь я не спала. Думала. Размышляла. И, наконец-то, окончательно всё поняла. А то, в чём ещё не совсем разбираюсь, чтобы не отвлекать Вас лишними вопросами — постараюсь узнать в книгах. Сегодня же объеду Москву, куплю их в храмах и, если будет мало, скачаю из интернета. Разумеется, с наших русских, то есть православных, сайтов. И тогда уже, более подготовленная, — я умею учиться, поверьте — обращусь к Вам. Совсем чуть-чуть. Ненадолго. Ведь на главный вопрос я совершенно неожиданно получила разом отметший всё, в чём я ещё сомневалась, ответ. Это уже случилось после нашей беседы. Как — не спрашивайте. Это не моя тайна. А вот свою, так уж и быть, открою. Вчера я действительно хотела покончить с собой. Но, разумеется, не из-за Валерки. А из-за того, что мне нечем стало жить. Конечно, я не собиралась прыгать из окна второго этажа — не такая уж я, как это может поначалу казаться, глупая! А выпить сильнодействующих таблеток. Всё время нашего разговора они были у меня в руке. И когда я заметила их, то увидела, что они совсем размокли. От пота — поначалу я так была взволнована и напугана многим, что даже вспотела ладонь. И... от слёз, которые потом я вытирала этой свободной рукой. Так что Вы вчера спасли меня не только для этой жизни, но и, надеюсь, для Вечной. За что Вам большое, нет, просто огромнейшее — спасиБо!» Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

23 просмотров • 2 месяца назад

Слова назидания

вразумление доброе слово жертвенность истории из жизни сильная личность

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

12:08

Вынужденная остановка

Электричка долго стояла на середине перегона, очевидно ожидая, когда пройдет выбившийся из графика скорый поезд. Затем резко дернулась раз, другой (то ли машинист был неопытный, то ли его притормозил диспетчер) и... снова остановилась! От первого толчка Максим Тимофеевич, которому ехать-то оставалось всего ничего — электричка остановилась прямо перед его остановкой, — проснулся. Поправил сползший после второго толчка на коленях журнал с полностью разгаданным кроссвордом. Поднял упавший на пол карандаш. И, позевывая в кулак, огляделся по сторонам. Все как всегда. Ничего нового. Люди вокруг читали яркие, броские журналы с некоторыми вызывающе пошлыми, а если прямо сказать, развратными фотографиями. Бульварные романы. Слушали через наушники такую бешено-громкую музыку, что она доносилась до него даже через два сидения. О чем-то сплетничали. Некоторые, судя по всему, опаздывающие домой или на встречу, уже открыто нервничали и выражали свое недовольство всем: начиная от власть предержащих до неимущих денег. Это после того, как по вагону прошел, прося милостыню, старик... Словом, вагон, как и весь мир, жил своей жизнью. Выбивались из общей картины только две женщины, сидевшие рядом. Напротив друг дружки. Точнее, одна. Потому что первая, уже в годах, с густо крашеными волосами, лишь коротко задавала вопросы. А другая — в старушечьем, хоть и была совсем молодой, платочке, тщательно повязанном на голове, несмотря на жару на улице и духоту в вагоне, от которой пот давно уже змейками полз по спине, — подробно и обстоятельно отвечала на них. Она была единственной, кто подал милостыню нищему, хотя для этого ей пришлось дотягиваться до него через двух соседей. В том числе и Максима Тимофеевича... И от ее ответов, собственно, он и задремал. Дело было в том, что все вопросы и ответы были... на духовную тему. Всё о вере. Да о Боге. А он почему-то всегда сторонился религии. Дипломатически говоря, когда дело касалось ее: «Сам не верю. Но и другим не мешаю!» Но тут один из вопросов женщины, которая была постарше, неожиданно привлек его внимание. Та спросила: — Послушать вас, так вам хорошо... Вы при монастыре! А как же спастись мне, живя в миру? «Спастись?.. — насторожился Максим Тимофеевич. — А собственно, от чего? Зачем?!» И тут молодая женщина стала объяснять соседке всё так, словно, услышав его мысли, отвечала именно ему. Говоря то, о чем он и понятия не имел. Он, кого до выхода на пенсию, на работе в крупном институте, ученые коллеги с нескрываемым уважением называли «ходячей энциклопедией»! Который кроссворды заполнял карандашом просто играючи, с презрением насмехаясь над теми, кто разгадывал их при помощи переводчика, то есть пользуясь специальной книгой с ответами на все случаи жизни. Кто без труда и запинки мог ответить на любой вопрос из неважно какой области. Правда, в последние годы в кроссвордах появились вопросы, касающиеся религии... Но благодаря какой-то глубинной памяти — то ли перешедшей к нему от предков, то ли эти термины встречались ему в книгах — и подсказке полностью разгаданных соседних слов, он, совершенно не вдумываясь в смысл, вписывал их так, что всегда получалось буква в букву! А молодая женщина всё говорила... Говорила... Ей даже мысленно возразить было нечего. Потому что всё было так аргументировано и убедительно. Она ссылалась на такие авторитеты, спорить с которыми, как ученый, он не осмелился бы никогда. Вот новости, так новости... Оказывается, Дарвин был глубоко верующим человеком! И это уже только его ученики, в угоду поднимавшему тогда голову воинствующему атеизму, сделали его главарям бесценный подарок в виде теории, гласившей, что человека создал не Бог, а он произошел... сам — от обезьяны. «Надо же», — невольно покачал головой Максим Тимофеевич. А ведь он со школьной парты и до профессорской кафедры ни разу не задумывался над тем, что это теория — кстати, всегда вызывавшая в нем глухой внутренний протест и даже отвращение, — а не закон. Причем не получившая никакого подтверждения своей правоты более чем за полтора века! Иными словами — так и не состоявшаяся! И еще... Верили в Бога: французский математик Блез Паскаль; всем известный своим законом всемирного тяготения Исаак Ньютон; шведский естествоиспытатель Карл Линней; английский химик и физик Роберт Бойль; английский физик и математик Джордж Габриел Стокс; один из основателей электрохимии Гемфри Дэви; американский физик-изобретатель Томас Эдисон; французский энтомолог Жан Анри Фабр; его соотечественник философ, писатель и энциклопедист Дени Дидро, сказавший: «Глаза и крылья бабочки достаточно, чтобы раздавить безбожника»; еще один француз — математик Огюстен Луи Коши. А также — выдающийся философ, физик, математик и физиолог Рене Декарт, Уильям Шекспир, Джордж Байрон, Макс Планк, Майкл Фарадей, Николай Коперник, Леонард Эйлер, Готфрид Вильгельм Лейбниц, Пьер де Ферма... Наконец, наши русские лучшие умы: Михаил Васильевич Ломоносов, Федор Михайлович Достоевский, Александр Сергеевич Пушкин, Николай Васильевич Гоголь, Александр Васильевич Суворов, Михаил Илларионович Кутузов, академик Иван Петрович Павлов, великий педагог Константин Дмитриевич Ушинский. Как — ну прямо гром посреди ясного неба — выяснилось, сказавший, что неверующего учителя на пушечный выстрел нельзя подпускать к детям! Разумеется, в современной педагогической литературе об этом не было сказано ни слова... Даже один из основоположников так называемого марксизма-ленинизма и самых главных главарей того самого воинствующего атеизма — Фридрих Энгельс — под конец жизни признал факт Воскресения Христа неоспоримым фактом! Более того... Максим Тимофеевич, весь обратившийся в слух, благо электричка стояла и стук колес не мешал добуквенно слышать каждое слово. — Как сказал великий английский философ Бэкон... простите, передам его главную мысль своими словами, но, поверьте, совершенно точно: лишь незнание мешает человеку поверить в Бога! — словно услышав его основной вопрос: «Почему, почему же тогда он сам — маленькая кочка перед этими горами-исполинами — не верил?!», произнесла молодая женщина. Точно отвечая именно ему, она, наконец, словно вспомнила о своей собеседнице и подбадривающе улыбнулась ей: — А вам я вот что скажу. Как говорится, не все в монастыре спасутся и не все погибнут в миру! Женщина (да и Максим Тимофеевич неожиданно для себя — тоже) с удовольствием выслушала эти слова и вдруг вздохнула: — Всё оно, конечно же, хорошо... И красиво сказано. Но как... как осуществить это на деле?! — Да-да, — неожиданно для себя встрял в беседу (чего никогда и нигде до этого не позволял себе, как воспитанный и интеллигентный, то есть уважающий не только себя, но и других, человек) Максим Тимофеевич. — Так сказать, на практике? — Очень просто! — улыбнулась на этот раз уже ему молодая женщина. — Представьте себе, я только сегодня как раз читала об этом вот в этой книге! Один сербский святой, Иустин Попович, как повествует о том наш современник, великий старец Паисий Святогорец, говорил своим духовным чадам: если ты учитель, то будь святым учителем; если мастеровой — будь святым мастеровым; если ты журналист — будь святым журналистом! Она погладила лежавшую у нее на коленях книгу и продолжила: — А сам старец Паисий Святогорец привел здесь такой случай... Она нашла нужное место и показала его: — Вот... Жил в Греции один грузчик, который старался во всем поступать по заповедям Божиим и вообще жил глубокой духовной жизнью. Однажды у него умер тесть, которого он очень любил и который, к сожалению, жил далеко не свято. Уже в больнице, в морге, этот грузчик с большой болью помолился Богу, прося, чтобы Тот воскресил его — для покаяния, то есть для исправления жизни! И что же? Господь вернул к жизни его тестя, и святой грузчик отвел его домой в полном здравии, где тот прожил еще пять лет, действительно, в покаянии... Привыкший больше доверять глазам, чем ушам, Максим Тимофеевич виновато сказал: — Простите, что вмешиваюсь в вашу беседу. А... можно мне самому посмотреть? — Пожалуйста! — с готовностью, словно только и ждала этого, отозвалась молодая женщина. И протянула ему свою книгу. В ее названии были не очень хорошо знакомые Максиму Тимофеевичу, а значит, которые могли не запомниться, слова. И он, не доверяя умеющему предательски быстро стираться в самый неподходящий момент карандашу, достал авторучку, записал: «Старец Паисий Святогорец. 1924–1994. Свидетельства паломников». И правильно сделал. Потому что, как ни умел он быстро, по диагонали, чем всегда изумлял знакомых, читать самые сложные книги, здесь почему-то подолгу останавливался чуть ли не на каждой строке. Да и сама книга содержала не меньше четырехсот страниц! Но молодая женщина, как определил он, своими словами действительно точно передала суть этого рассказа... Разве что вместо пяти лет, которые еще жил тесть святого грузчика, сказала «несколько»... Увлекшись, Максим Тимофеевич читал, читал... Пока, к его великой досаде, слева не начал грохотать встречный поезд. Не быстрый и легкий, как ожидалось, скорый. А бесконечно длинный, тяжело груженный громадными стволами недавних вековых деревьев товарный состав. Который вдруг чем-то напомнил ему всю его прежнюю жизнь. До этих самых минут... Электричка дернулась еще раз. И теперь, быстро набирая скорость, пошла, пошла, пошла... Пора было вставать и направляться к выходу. Максим Тимофеевич с сожалением закрыл книгу и со вздохом протянул молодой женщине. — А знаете что? — опять улыбнулась та и неожиданно сказала: — Оставьте ее себе! Я почему-то уверена, что эта первая духовная книга в вашей жизни будет далеко не последней! Так оно и случилось. Хотя случайностей, конечно же, не бывает! Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

49 просмотров • 2 месяца назад

Слова назидания

вразумление доброе слово

7:50

Своя рубашка

Всё готов был понять и даже принять (правда, как он сразу предупреждал, — со временем!) в православной вере Леонид Булатников, который в свои пятьдесят лет любил, чтобы его называли просто Ленькой. Но только не это. То, что Бог прощает на исповеди даже убийц. — И вообще — где справедливость? — с вызовом вопрошал он. — Согрешит человек. Сходит — покается. И Бог простит его. Это я понимаю. Это всё даже хорошо. Но ведь он опять идет и снова делает то же самое. Я знаю много таких! — А сами вы, — спросил у него однажды приехавший в деревню на похороны близкого родственника спокойный такой монах, — хотели бы, чтобы Бог простил лично и вас? — Ой, только давай будем на «ты» и называй меня лучше Ленькой! — сразу предупредил Леонид. И, поразмыслив, признался: — Ещё бы! Конечно! Как не хотеть? Он вообще всегда отличался честностью и справедливостью. А ещё — быстрой сообразительностью. Поэтому с самодовольной усмешкой тут же сказал: — Но для этого сначала нужно серьезно согрешить! — А ты, стало быть, Леонид, никогда не грешил? — согласившись на первое предложение и решительно отказавшись от второго, уточнил монах. — Ну, по крайней мере, не убивал! — Допустим, хотя мы ещё вернёмся к этому! — подчеркнуто временно согласился монах. — Ну, а как, скажем, насчёт того, чтобы ругаться матом? Случалось хоть иногда? — Почему это иногда? Постоянно! А что здесь такого? — изумился Булатников. — Все в нашем селе ругаются. Даже малые дети. Какой же в том грех? — Ну, во-первых, у вас не село, а деревня, потому что в ней нет храма, — поправил его монах. — А во-вторых... И, видя, сколько народа собралось вокруг него, уже не столько Леониду, сколько всем принялся объяснять, что это грех и великий. И вот почему. Мало того что человек оскверняет себя — свою душу и тело, всё окружающее пространство грязными, непотребными словами. Так ведь самое страшное — он ещё и оскорбляет ими Саму Пресвятую Богородицу. Которая, как хорошо известно из давней и современной истории, держит над миром Покров, умоляя Своего Сына — Иисуса Христа — смилостивиться, пощадить погрязший в грехах человеческий род. Дать ему ещё время на покаяние! Страшно даже представить, что будет с нами, если Она хоть на миг опустит его... А ведь именно такое случается с теми, кто оскорбляет Её. Такой человек сразу лишается спасительного заступления Божией Матери и мгновенно становится игрушкой в руках бесов. Он жестоко мучается, невероятно страдает, сам даже не понимая, почему. И, в конце концов, погибает уже здесь, на земле, и затем — навечно! Ты, Леонид, стало быть, хочешь этого? — Бр-рр! — зябко передёрнул плечами Булатников. — Нет, мне такого не надо! — То есть ты всё же пошёл бы на исповедь, чтобы Господь отпустил тебе этот (я уж не говорю о, как минимум, сотне других) грех? — глядя ему прямо в глаза, уточнил монах. — Ну да... — А если опять сорвёшься? — Значит, снова пойду! — забыв про своё непримиримое несогласие с тем, что Бог множество раз прощает одни и те же грехи, воскликнул Леонид. Ко всему прочему, он был ещё и на редкость эмоциональным человеком. — Не погибать же, как ты говоришь, — здесь и навечно! — Вот тебе и ответ на твой давний вопрос о, якобы, вопиющей несправедливости. А что же касается твоих слов про убийц... Ты что — и правда уверен в том, что сам никогда никого не убивал? — Да ты что?! — снова взъерошился Леонид. — Я ничего, — спокойно возразил монах. — А вот ты хорошенько подумай. И вспомни. Вот, к примеру, жена твоя аборты делала? — Ну, допустим... — И ты, стало быть, ни при чём? — Почему это? Раз не возражал и даже порой настаивал — значит, очень даже при чём! — Вот видишь! А ведь аборт — это самое настоящее убийство. Живого, в отличие от тебя, ещё не крещенного и ни в чём не повинного человека. А не какого-то там ничего не понимающего и не чувствующего зародыша, как говорят об этом сами преступные, то есть делающие аборты, врачи. Но даже допустим, что не было в вашей семье ни одного аборта. Где гарантия, что ты не толкнул однажды ненароком локтем, пробиваясь без очереди в автобус, какого-нибудь слабого, немощного человека? А у того развилась после этого злокачественная опухоль. Из-за чего его давно уже нет на свете? Леонид подавленно молчал. — Да что там автобус... — наконец вымолвил он. — И почему ненароком? Я ведь и драться всегда любил. А кулаки у меня — что чугунные гири. И многих уже нет, кого я ими как следует отходил. Откуда мне теперь знать, моя в том вина или нет? — К счастью, и для таких случаев есть бесконечная Божия милость, — ответил ему монах. — На исповеди мы называем все отягощающие нашу совесть, а значит, и душу, грехи. А есть такое таинство, называемое елеосвящением, или соборованием, в котором отпускаются грехи, совершенные нами по незнанию или неведению! — Слушай, — обрадовался Булатников, весь так и рванувшись к монаху. — Так отпусти ты мне их прямо сейчас, а? Но тот остудил его пыл. — Отпускает грехи один только Бог! — сказал он. — И потом, эти таинства — исповеди и соборования — может совершать только священник! В первое же воскресенье после этой беседы Булатникова видели в храме на исповеди. Потом около его дома однажды около двух часов — на таинство елеосвящения уходит никак не меньше времени — стояла машина священника. Так что не зря в народе говорят: своя рубашка ближе к телу. А тут к тому же был, пожалуй, тот самый случай, когда она оказалась необычайно близкой и для души! Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

28 просмотров • 2 месяца назад

Слова назидания

вразумление дедушка доброе слово сильная личность

11:50

Матронушкин мальчик

Смотрю я в который раз на огромную очередь, которая ежедневно выстраивается к святым мощам блаженной Матроны, и невольно думаю: это же скольким людям она помогла, что стоят сейчас с букетами роз и гвоздик, придя сюда специально, чтобы поблагодарить её. И скольким поможет ещё? То знает лишь Бог, да она. Вот только одна, может, из сотен, а то и миллионов — история. ...Ольга с мужем очень хотели второго ребенка. Немало причин было для этого. Но главная — чтобы сын не вырос у них безнадёжно испорченным, уделаемым одному лишь ему ласками и вниманием, эгоистом. Как это нередко случается в однодетных семьях. Тем более, что жилищные условия и заработок обоих супругов вполне соответствовали такому желанию. Помня, как тяжело далось ей рождение первенца, Ольга первым делом направилась к гинекологу. Это была одна из самых близких её подруг. Поэтому осмотрела она её очень тщательно, с каждым анализом всё больше и больше хмурясь. И, наконец, сделав УЗИ, прямо сказала: — Прости, подруга, но на этот раз у тебя ничего не выйдет! — А что, если как-нибудь подлечиться? Пройти пусть самые болезненные и дорогостоящие процедуры? — принялась упрашивать Ольга подругу. Но та была непреклонна: — У тебя такие проблемы, что оставьте всякую надежду. С такими ты не родишь — никогда! Выплакавшись в коридоре, Ольга оставила в поликлинике всякую надежду и пошла в храм, где за свечным ящиком работала вторая её близкая подруга — Мария. Эта, в отличие от первой — всегда грубоватой и резкой — как никто другой могла утешать. А Ольга как раз нуждалась сейчас в утешении. Да ещё в совете, как рассказать обо всём мужу. Ведь он просто светился, когда они заводили речь о втором ребенке. Ни разу не перебив, Мария внимательно выслушала Ольгу. Вытерла ей платочком мокрые от новых слёз глаза, после этого — свои. И — как умела делать только она, с сочувствием улыбнулась: — Ну что мне тебе, родная, сказать? Могу только на собственном опыте посоветовать. А проблем у самой — взять хотя бы страдающего запоями и воровством из квартиры денег мужа, да своего, уже совсем взрослого, сына — не счесть! Смирись, то есть, как говорит наш батюшка, «отпусти всю эту проблему». Во всём положился на Бога и молись. Молись сама, молись с мужем. Почаще приобщай к этому сына — молитвы детей такого раннего возраста особенно быстро слышит Господь. И, конечно же, прибегай к надёжной и скорой помощи всех святых. Смутилась поначалу от таких слов — снова ощутившая себя самой беспомощной и несчастной в мире — Ольга. Хотя, если разобраться, ничего другого она и не ожидала услышать от Марии. Тем более где — в храме! Но немного веры было и у неё самой. Всё-таки, хоть и не часто, особенно уступая настойчивым советам Марии, она заходила в храм. Иногда даже выстаивала всю службу. Исповедовалась. Причащалась. И тут решила смириться. «Хватит, значит, нам и одного ребенка. Слава Тебе, Господи, что хоть он у нас есть!» — подумала она. Дома всё без утайки рассказала мужу. Тот, конечно, расстроился. От молитвы, как и раньше от хождения в храм, решительно отказался. Первенец тоже предпочитал молитвам — свои детские игры. И поэтому она вынуждена была молиться одна. Поначалу редко, помалу. Потом всё чаще и дольше. И вот однажды, после одной из таких молитв, присела на минутку в кресло. Потянулась... Расслабилась... И вдруг — увидела перед собой женщину. Маленькую ростом. В белой косынке. — А у тебя будет ребенок! — радостно сообщила она и исчезла... Ольга открыла глаза. Или... она не закрывала их?.. Она так и не поняла: наяву это было или приснилось. Но только после этого стала к себе прислушиваться. Трудным это оказалось делом, настолько всё у неё было нарушено. Но всё же, в конце концов, она набралась храбрости и позвонила первой подруге, сказав, что у неё, кажется, есть приятная новость... — Перезвоню позже! — как всегда грубовато ответила та. — У меня сейчас сложная процедура. Так она всегда называла аборты... Ольга зябко поёжилась и с недоумением покачала головой: надо же, Бог кому-то без всяких проблем посылает детей, а они так легко и неразумно отказываются от этого величайшего дара. Мария, насколько помнится, не раз говорила, что аборт — это смертный грех, который равносилен убийству. Не случайно многие взрослые женщины, причём не только, как почему-то можно считаться, одни бедные неопытные девчонки, после этого уже не могут родить, даже когда сами больше всего на свете вдруг пожелают этого. Больше того — нередко тяжело, вплоть до самых неизлечимых болезней, они неожиданно заболевают. Одна за другой ни с того ни с сего вдруг наваливаются на них ещё большие, чем это было бы от рождения ребенка, жизненные тяготы. И как правило — исключения крайне редки! — после первого же аборта рушатся, казалось бы, даже самые несокрушимо-твёрдые семьи... Подруга-гинеколог не обманула. И действительно, перезвонила через четверть часа. Она словно почувствовала, что это за приятная новость. И сразу, словно отрезала: — Я же тебе говорила, что это для тебя невозможно! Но всё же согласилась принять подругу. Положила её на кушетку. Включила аппарат. И, водя по животу скользкой пластиной, ворчала: — Зря только время теряем. И ты, и я. У меня и так сегодня три сложных процедуры. Весь день осмотры. А тут... тут... — Что-что? — слегка приподнимая голову, заволновалась Ольга. — Постой... погоди... Кажется, что-то есть... — неуверенно пробормотала гинеколог. — Да есть... есть крохотулька! Ольга была, как говорится, на седьмом небе от счастья. Но первая подруга быстро охладила её радость. — Но это ещё ничего не значит, — предупредила она. — С твоими проблемами вполне вероятно, и даже наверняка, может быть выкидыш! Так, с ложкой дёгтя в бочке мёда, Ольга вернулась домой. Позвонила Марии. Та обрадовалась так, словно это была её личная радость. — Сходи в храм! Закажи благодарственный молебен! Исповедайся! Причастись! — сразу же принялась уговаривать она подругу. — Ага! Ага! Конечно! — соглашалась Ольга. Но... Прошла неделя... Другая... И когда ей вновь и вновь звонила Мария, она виновато отвечала: — Схожу-схожу! Я всё обязательно сделаю! Но опять находилась масса других дел. Как ей казалось, более нужных и важных для будущего ребенка. И вдруг, через месяц, она позвонила Марии сама: — Машенька, помолись! — услышала в трубке вторая подруга срывающийся на плач голос. — Кажется, гинеколог была права. У меня ни с того ни с сего — очень плохие анализы... — А я тебе что говорила? — с несвойственной ей резкостью оборвала подругу Мария. — Немедленно в храм! А потом — помнишь, ты мне рассказывала, что тебе матушка в белой косынке являлась? Поезжайте вместе с мужем — у вас же машина есть! — к святой Матроне! Это в Москве, совсем недалеко от Таганки. В храм Ольга, конечно, сходила. Отстояла всю литургию в ближайшее же утро. Долго и слезно исповедовалась батюшке. Затем — причастилась. Что же касается посещения вместе с мужем Покровского монастыря, где находятся святые мощи блаженной Матроны, то у него как нарочно все ближайшие дни были заняты неотложной работой. Пришлось ей ехать из подмосковного города в столицу самой. Выехала самым ранним автобусом. Приехала, что называется, ни свет ни заря. Нашла монастырь. И — глазам своим не поверила. Такая к нему была очередь!.. Но ничего, выстояла. Перетерпела. Хотя порой мысли о том, что это может принести вред с таким трудом вынашиваемому ребенку, донимали так, что она готова была выскочить из, как казалось ей, бесконечно медленно двигавшейся очереди и бежать, бежать... Но каждый раз словно что-то останавливало её. Или кто-то?.. То мгновение, которое она провела, целуя стекло, под которым покоились святые мощи блаженной Матроны, она почти не запомнила. Только быстро-быстро — стоявший рядом охранник нетерпеливо торопил проходивших, чтобы успели сегодня пройти все — шепнула ей, почему-то как старой знакомой: — Матушка! Родная! Помоги мне доносить и родить ребенка! И надо же! Ведь после этого — и доносила. И родила! Светленького такого, крепкого. Почти 5 кг! — как с гордостью сообщал, обзванивая друзей и даже малознакомых людей, муж. Первая подруга, сославшись на массу дел, так и не пришла к Ольге, когда та вернулась из родильного дома. Казалось, она так и не поверила, что произошло такое чудо. А Мария, примчавшись, как только увидела ребенка, так сразу и ахнула: — Какой славненький! Да другого и не могло быть. Ведь это же: «Матронушкин мальчик!» Услыхав незнакомое имя, муж насторожился и хмуро спросил, а кто это, собственно говоря, такая Матрона? Ольга с Марией, которая на этот раз от радости то и дело перебивала её, рассказали ему всё как есть. И как оно было. ...Спустя два-три месяца, когда младенца можно было везти в неблизкий ещё для него путь, они всей семьёй поехали в Москву на машине. И на этот раз стояли в очереди вчетвером — Ольга с грудным мальчиком на руках, муж с огромным букетом красных роз и между ними старший — хотя тоже ещё не вышел из семилетнего, так называемого в народе, ангельского возраста, сын. Стояли совсем недолго. Потому что с детьми к блаженной Матроне пропускали без очереди. Они были к ней (а, значит, и к Богу!) словно самые лучшие и надёжные пропуска! Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

24 просмотров • 3 месяца назад

Чудеса веры

врачебные истории доброе слово истории из жизни исцеление семья

Показано 10-18 из 91 рассказов (страница 2 из 11)