Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Наши сны
13:45

Наши сны

Третью часть своей жизни человек проводит во сне, и не надоедает. Это всё, наверное, оттого, что спать интересно. Вот спросите любого: «поспать-то, небось, любишь? Что, и сны видишь? Цветные? А интересненькое что-нибудь вспомнить можешь»? И получите увлекательного собеседника, разговор с которым может уйти в бесконечность. Во снах бывает, такого насмотришься, до чего ни одно воспаленное сознание наяву не додумается. Откуда весь этот видеоряд событий, который постоянно прокручивается в наших головах? Человек творческий на снах может даже, и подзаработать, вспомните хотя бы Франсиско Гойю с его каприччос. А сюжеты современных фильмов из серии фэнтези, скорее всего и берутся из сонных видений повреждённого разума. А может не только разума? Вспомните, что свт. Лука Войно-Ясенецкий писал о сердце. Он помещал в сердце центр духовного сознания. Безусловно, что-то в наших снах рождается памятью и физиологией, но многие факты дают основание полагать, что во время снов, наш дух может входить в некую сродную ему область, или же эта область может входить в контакт с нашим духом. О снах существует множество гипотез. Над ними работают и врачи, причём не только психиатры. Пытаются объяснить те или иные видения болезнями определённых органов. Область снов — это и предмет интереса оккультистов: гадалок, экстрасенсов и прочих. А как нам, людям верующим, относится ко снам? Ведь не станешь же опровергать тот факт, что существуют «вещие» сны. Даже в Библии через сны указывалась воля Бога, что тому же Египетскому фараону, что царю Навуходоносору, и именно святые люди толковали Его волю земным владыкам. Или как пройти мимо таких примеров. Двое родных братьев похоронили мать. Молодые ребята, отца у них уже не было, а мать умерла внезапно и далеко от них. Приехав к нам из Москвы, они застали её уже в агонии. И вот на сороковой день они находят меня и просят отслужить панихиду по матери. Пока мы ехали на кладбище, они рассказали, что на двадцатый день по её кончине, оба брата в одну и ту же ночь видели во сне мать, которая и сказала им такие слова: «Сыночки, я не успела с вами попрощаться. Вы не думайте, что я мертва, и ничего о вас уже не узнаю, я жива. И даже очень жива. Вот мой вам наказ: вас только двое, берегите друг друга, помогайте друг другу, и ни в коем случае не ссорьтесь, особенно при дележе наследства». Кстати, в ряде мест до сегодняшнего дня, существует традиция поминовения усопших ещё и на двадцатый день. Нередки случаи, когда усопшие начинают тревожить живых перед родительскими субботами, и днями своей кончины, или рождения. И ведь неслучайно в Церкви существует обычай приносить продукты на поминовение. Усопшие очень часто жалуются во снах, что «хотят есть». Мы с этим сталкиваемся постоянно, и нет лучшего поминовения, чем приношение в храм хлеба, муки и хорошего вина на Проскомидию. А на днях, это, правда, единственный случай на моей памяти. Одна сильно пьющая женщина, через год после смерти, стала изводить своих близких, требуя от них водки. Она так и говорила: «хочу водки». Хотя, скажу вам, мы и раньше находили среди приношений самогон или спирт. Выходит этот случай не единственный. Стоило мне стать священником, так сразу и «потянулись» ко мне мои родственники, которые умерли задолго до моего рождения. Причём всё они обитают в нерадостных местах. Описывая их внешний вид, тем, кто ещё мог бы их помнить, я устанавливал имена и вносил в помянник. Как-то переписывая имена из старого помянника в новый, я ошибся и не вписал имя моей тётки. И она начала регулярно являться мне. Стоит передо мной в чёрном платке и молчит, когда же я, наконец, разобрался в причине, и стал её поминать, в первую же ночь она пришла уже в светлой одежде и поклонилась. Больше не приходит. Хочу сразу предупредить, что нельзя принимать все сны за чистую монету. Это область действий ещё и «духа лестча». После нескольких лет жизни в Церкви, помню, увидел целый «сериал» прямо издевательских снов. В первую ночь, иду я по своему родному городу, но понимаю, что я не я, а святой равноапостольный князь Владимир. Прохожу мимо кафедрального Свято-Покровского собора и думаю: «а есть ли здесь мои иконы»? Захожу в храм, подхожу к свечному ящику, хочу посмотреть, и оказываюсь очень маленького роста. Для того, чтобы взглянуть на иконы мне приходится хвататься за прилавок и подтягиваться на руках. Вижу себя со стороны, так смешно. На следующую ночь, лежу на кровати с панцирной сеткой, но не где-нибудь, а в келье преподобного Серафима. Святой молится, а я, оперев голову на ладонь, смотрю на него и думаю: «с ума сойти, вот кому рассказать, ведь никто не поверит». Наутро рассказал жене, посмеялся, а она мне и говорит: «не нравятся мне твои сны. В них явная издёвка над святыми». В третью ночь меня вызвали в профком, и ознакомили с распоряжением начальника станции, где я тогда работал, что теперь каждую смену мне будут выдавать за счёт предприятия стакан мёда и стакан молока. Смотрю на основание распоряжения, и оказывается, что я являюсь «дедушкой Спасителя». Проснувшись после третьей «серии», уже бегом побежал на исповедь, и сны прекратились. Иногда злой дух начинает страхования через сны, запугивает людей. Мне одна прихожанка рассказывала, как она в течение месяца чуть ли не каждую ночь готовилась к собственным похоронам. Сперва к ней во сне пришёл некто и предупредил, что она умрёт в такой-то день. И она, испугавшись, поверила. А потом начался настоящий анекдот, к ней каждую ночь приходили во сне и уточняли подробности будущих похорон, цвет гроба, составлялись списки приглашенных на поминки. Когда дело дошло до уточнения, какие рюшечки делать ей на чепчик, она, наконец, подошла ко мне. И ведь, действительно враг заставил женщину играть по его правилам, она и списки стала составлять и цвет гроба подбирать. Хорошо, что психика у неё была крепкой, и сердечко не подвело. Иногда думаешь, а если бы она не подошла на исповедь, то чтобы ещё вражина придумал? Ведь всю похоронную тему они с ней «обмусолили», о чём бы дальше речь пошла? А осквернения во сне, особенно накануне причастия, чья работа? Это вообще особая тема. Поэтому, чтобы не попасться на обман, нельзя доверять снам. Хотя опять же соглашусь, есть сны, в которых проходит воля Божия относительно тебя. Но только таких снов бывает очень мало, и запоминаешь их на всю оставшуюся жизнь, и даже укрепляешься через них. Когда для меня стал ребром вопрос: «принимать ли мне святое крещение, или нет»? А я в это время месяц жил один, то, не найдя ничего лучшего, обратился в ночную тишину и спросил: «Бог, если Ты есть, ответь, нужно ли мне креститься»? Ну, с кем мне тогда ещё можно было посоветоваться? И этой же ночью я увидел себя в какой-то грязной полуподвальной харчевне, вокруг сидело множество уродов, да таких, что я испугался и стал потихонечку от них уходить. Поднимаюсь по лестнице наверх, а они за мной, я бежать, а ноги ватные. И всё-таки вырываюсь и вижу границу ночи, в которой нахожусь, и яркого света. Во свете стоит прекрасный древний храм с высоченной колокольней. На колокольне три углубления наподобие фальшокон. В центральном окне, как это принято на моей родине, в католических храмах, скульптурное изображение женщины, сидящей вполоборота ко мне. Она поворачивается лицом, и, протягивая руки, зовёт: «Сашенька, иди ко мне». В ней я узнал мою маму. Проснувшись, и отчётливо помня сон, я уже без раздумий поехал креститься, и почему-то в областной центр, в древний кафедральный собор. Уже по прошествии девяти лет, когда я был рукоположен в сан диакона и завершал свой сорокоуст при соборе, в котором некогда крестился, неожиданно для себя на царских вратах увидел резную фигуру Пресвятой, сидящей вполоборота к молящимся, и вспомнил тот самый сон. Но мимо этой фигуры я проходил множество раз, а «увидел» и вспомнил, только, уезжая домой. Через девять месяцев в том же самом храме я стал священником. Точно так же проходил сорокоуст, но уже священнический. И история повторилась буквально один в один. Отслужив последнюю службу, с вещами в руках, направляясь на вокзал, я вышел из храма. Было уже темно, я повернулся лицом к колокольне, она вся сверкала в свете прожекторов подсветки, поднял руку для крестного знамения и застыл. Вот он, тот самый храм из моего далёкого сна. Но я ведь столько раз видел его при схожих обстоятельствах, но опять же «увидел» только в последний день сорокоуста. Трудно спасаться без опытных духовников, и ангел иногда посылает подсказки. Так и мне в своё время был дан один единственный наказ, которым я руководствуюсь до сегодняшнего дня, а прозвучал он тоже во сне. Я увидел мою маму, которая сказала мне, что присмотрела мне дом, и что хочет его купить для меня. «Мама, зачем мне покупать у вас дом, если я живу в другой стране»? «У каждого человека должен быть свой дом, сынок», был мне ответ. Мы поехали посмотреть тот самый дом, а приехали на стройку, где только что был залит огромный фундамент. По стройке и вокруг неё бегало множество уродливых строителей. Увидев нас, они стали кричать: «это наш дом»! «Нет, — ответила матушка, — это наш дом». И мама, указывая на фундамент, говорит мне: «Вот твой дом». «Да где же здесь дом? Здесь только один фундамент. А дом, его ещё построить нужно». «Вот и будешь его строить всю свою жизнь». И вот буквально на днях вижу во сне продолжение строительной темы. Будто приезжаю к своему другу, хорошему батюшке. Захожу на территорию его храма и останавливаюсь в недоумении. Всё пространство вокруг храма — сплошная стройка. Причём одновременно строятся, чуть ли не с десяток часовен и храмиков. «Что у вас здесь происходит? — кричу старосте,— что ваш настоятель здесь устроил, — повальная стройка, грязь, лужи кругом, не пройти». А она мне отвечает: «А это, батюшка, наш отец настоятель, как кого крестит, так и велит новую часовенку или храм закладывать. Зато посмотри, вон там, в роще, уже какие храмы стоят, красавцы». И действительно, среди высоких зелёных деревьев сверкают золотом купола законченных храмов, там и чистота и радость. А рядом с храмом — стройка, и мусор, и лужи и грязь. Просыпаюсь и думаю, ну что же, значит, будем строить и терпеть временные неудобства, чтобы когда-нибудь дожить и восхититься красотой и совершенством возведённых нами храмов.

8 просмотров • 1 неделю назад
Слова назидания
вразумление доброе слово за пределами логики мама нечистая сила
Драгоценность
5:20

Драгоценность

Только один мужчина из многих решился и подошёл в вагоне метро к распоясавшемуся пьяному. Резко и бесстрашно спросил его: – Ты почему позволяешь так вести себя? – Что-о?! – возмущённо взревел пьяный. – А то, что так нельзя оскорблять окружающих, да и себя самого. Дебошир озадачился мудрёной речью. Спрашивает: – Чё-то я понять не могу. Других ладно. А себя-то почему, я же сам и оскорбляю? – Потому! Вон, посмотри на себя в стекло вагона, как в зеркало. Приятный ты или нет?.. Пьяный тупо и удивлённо уставился в своё отражение на тёмном окне вагона. Ухмыльнувшись, забыв про свою злобу, он, довольный, ответил мужчине: – По-моему, ничего. Всё в порядке. Супермен я. Красавец!.. – Не совсем. Губа, вон, нижняя отвисла, как у… – Где? – возмутился нетрезвый и резко сунулся лицом к стеклу окна, надавив на двух вскрикнувших дамочек. Посмотрев повнимательней, смутьян удовлетворённо заключил, похваливая себя: – Приятный мужчина, можно сказать. Очень даже интересный. Правда, тётеньки? – Нет, «дяленька», – ответила одна из дам. Многие пассажиры заулыбались. – Пока, красавчик! – помахал ему мужчина и пошёл на выход. Нетрезвый встрепенулся, бросился за ним. – Ой! Мне тоже выходить! Они вышли из вагона, который поехал далее. Недавний возмутитель спокойствия положил свою руку на плечо мужчины. Тот напрягся, с тревогой спросил: – Ты чего это? – Да я по-дружески. Поблагодарить тебя хочу. – За что? – За то, что ты по-человечески меня осадил. По сути-то правильно. Меня иногда заносит… Только я не люблю, когда меня по злобе оскорбляют, унижают при всех. Тогда я и в морду могу дать. А ты вот по-хорошему, по-доброму. Я ведь тоже – человек. – Так надо этот образ человеческий, что дал нам Творец, хранить, соблюдать. Не терять его никогда. – Не получается, – вздохнул нетрезвый. – Знаешь, сколько у меня всего!.. Начальник – зверь. Да ещё обманывает, не доплачивает. Работа – тяжёлая. Жена – склочная. Дети… Один – «спартаковец», фанат. Другой с утра до ночи рок свой запузыривает, все мозги продолжил. Ну, я и не выдерживаю. Иногда срываюсь. На ком попало отыгрываюсь. – Что же ты так, упустил всех. Жену и детей. Теперь сам маешься. – А когда ими заниматься было? Завод закрыли, разграбили начальники-коммуняки. Пришлось носиться, в трёх-четырёх местах на хлеб для семьи добывать. Еле ноги приносил. А с утра опять… – Надо время находить. Поменьше «носиться». Хлеб пусть без масла будет, а часок для семьи надо высвобождать. Тогда не «уплыли» бы детки в бесовские сетки. – Что теперь сделаешь? – Можно. Всегда есть возможность. Изобретай, придумывай подходы к ним. Хорошие фильмы, книги им подбрасывай. Летом хоть на недельку в поездку с ними съездите. По святыням хорошо бы… Ещё лучше на реставрацию северных, разрушенных церквей, в хорошей компании их сверстников… Надо возвращать им и себе утерянный Божий образ. Не имеем мы права терять эту высшую драгоценность! Апостол Павел нас поучал в этом… Мужчина достал из сумки книгу и прочитал: «Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога и вы – не свои. Ибо вы куплены дорогою ценою. Посему прославляйте Бога и в телах ваших и в душах ваших, которые суть – Божии» (1 Кор. 6, 19-20). – Да-да, интересно сказано, – заинтересовался и разом окончательно протрезвел недавний буян. Пообещал. – Будем стараться. Спасибо. – Бог да поможет вам… Источник: Священник Виктор Кузнецов - Нельзя отчаиваться - 2017

16 просмотров • 2 недели назад
Слова назидания
алкоголь вразумление доброе слово
Мёд воспоминаний
9:37

Мёд воспоминаний

В небольшом городке, каких немало разбросано по русской земле, где одна улица плавно переходит в другую, а за последними домами сразу начинаются поля и перелески, стоял скромный магазин. Хозяином его был человек по имени Фёдор Игнатьевич. Магазин, доставшийся ему от отца и деда, был для Фёдора Игнатьевича не просто источником пропитания, но делом всей жизни, в которое он вложил не только труд рук своих, но и душу. Он знал по имени каждого покупателя, помнил, у кого дети болеют, у кого свадьба на носу, и отпускал в долг тем, кому не на что было купить хлеба, ничуть о том не жалея. А по субботам, закрыв лавку, уезжал он на свою маленькую пасеку за околицей, где держал десяток ульев, доставшихся ему от того же деда. Там, среди тихого гудения пчёл и запаха разогретого солнцем воска, он проводил счастливейшие часы своей жизни — вместе с женой своей Верой Николаевной, с которой прожил душа в душу без малого тридцать лет. Так текла его жизнь, размеренная и, казалось, ничем не омрачаемая, покуда однажды осенью не пришла беда, какая приходит всегда внезапно, сколько бы ни готовился к ней человек. Вера Николаевна занемогла сперва легко, потом всё тяжелее, и в одну из ночей, тихую и безветренную, ушла из жизни так же тихо, как жила, — оставив мужа одного в опустевшем доме, в котором всё, казалось, ещё хранило тепло её присутствия. Не сразу, не вдруг, но постепенно душа Фёдора Игнатьевича стала наполняться горькой чернотой. Магазин он теперь отпирал по привычке, но без прежней радости, отвечал покупателям сухо и неохотно. А на пасеку, где всё напоминало о ней — и старая скамья под яблоней, где они сиживали вдвоём, и её любимые цветы у крыльца, — он вовсе перестал ездить. Ульи, оставшись без хозяйского присмотра, стояли всё лето безмолвные, тронутые сыростью и осами. Соседи, встречая его, замечали, как переменился он в лице, как ссутулились некогда крепкие плечи его, и слышали порою, как он, не стесняясь уже посторонних ушей, роптал на судьбу: за что, дескать, отнято у него единственное, что было дорого в этой жизни, за что наказан он так тяжко, прожив век свой честно, никого не обидев. И в ропоте этом крылось уже не просто горе, но нечто более опасное — глухое, разрастающееся отчаяние, готовое поглотить остаток его дней беспросветной тьмой. Был в том же городке старый священник, отец Николай, знавший Фёдора Игнатьевича с юных лет его и венчавший его некогда с Верой Николаевной. Прослышав о том, в каком состоянии пребывает вдовец, он однажды в воскресный день сам пришёл к нему в опустевший дом, не дожидаясь, покуда тот соберётся с силами прийти в храм. Хозяин сидел у стола в потёмках, хотя день был ясный. Гостя он впустил неохотно, будто через силу. — Не за утешением я к тебе пришёл, Фёдор, — сказал старик, присаживаясь напротив. — Утешать словами такое горе — дело напрасное, да и не мне чета утешать в подобной беде. Пришёл я лишь рассказать тебе одну историю, слышанную мною ещё в семинарии, а ты уж сам рассуди, нужна ли она тебе. И, не дожидаясь ответа, отец Николай заговорил тихо и неспешно: — Был в древности великий святитель, Иоанн, прозванный за красноречие своё Златоустом. Всю жизнь свою отдал он служению Церкви и народу, обличал неправду сильных мира сего, не жалел живота своего ради истины — и за то претерпел гонения, был оклеветан, лишён сана и отправлен в дальнюю ссылку, в самые суровые, дикие края, какие только можно было сыскать в ту пору. Шёл он туда пешком, в жестокий зной, больной уже и немощный годами, и стража, приставленная к нему, не щадила его, торопя в пути сверх сил его. Так дошёл он до города Команы, где, обессилев вконец, не мог уже идти далее и, приобщившись Святых Таин в последний раз, приготовился к смерти. Старик замолчал на мгновение, и в тишине этой слышно было, как за окном шумит ветер в кронах деревьев. — И вот, — продолжал он, — умирая в этой глуши, вдали от всего, что было дорого ему в жизни, лишённый сана, оклеветанный, гонимый до последнего часа своего, — не возроптал он на Промысел Божий, не вопросил с горечью, за что послано ему такое множество страданий. Последними словами его, Фёдор, были три слова, которые с тех пор помнит вся Церковь: «Слава Богу за всё». Фёдор Игнатьевич поднял на гостя глаза, в которых блеснуло что-то похожее на недоумение, смешанное с болью. — Как же так, отче, — проговорил он глухо, — за что же славить, когда отнято самое дорогое? — А вот за то самое и славить, — отвечал старик кротко, — что было оно у тебя, Фёдор, дорогое это. Не всякому в этой жизни доводится узнать такую любовь, какая была у тебя с Верой Николаевной, — иные весь век свой проживают, не изведав и малой доли того счастья, что было дано вам тридцать лет. Ты ропщешь на судьбу за отнятое, а Златоуст благодарил Бога, теряя всё, до самой жизни своей включительно, — потому что видел в этом не наказание, но путь, которым ведёт Господь всякую душу к Себе, сколь бы тёмным ни казался этот путь идущему по нему. Он поднялся, чтобы уходить, и уже у двери прибавил тихо: — Ты вот ульи забросил, слыхал я. А пчела, Фёдор, тварь Божия премудрая: пережив зиму, ужасную с виду, безжизненную, она не ропщет на холод, но по весне снова принимается за труд свой, как будто и не было той зимы вовсе. Не пора ли и тебе съездить туда, вспомнить, что не только скорбь свою имеешь ты в наследство от жены, но и радость всех тех лет, что прожиты были вместе. Долго после ухода священника сидел Фёдор Игнатьевич в потёмках, вспоминая услышанное, и что-то в глубине измученной души его, доселе твёрдо запертой на замок отчаяния, начало понемногу оттаивать, подобно тому как оттаивает по весне закованная в лёд река. На следующее же воскресенье, впервые за долгие месяцы, поехал он на пасеку. Ульи стояли те же, что и прежде, лишь запущенные, тронутые сыростью, — но, приблизившись к одному из них, услышал он знакомое, ровное гудение: жизнь внутри не угасла, лишь ждала хозяйской заботы. Он опустился на старую скамью под яблоней, ту самую, где сиживал некогда с женой, и, глядя на вечернее небо, тихо, едва слышно самому себе, произнёс слова, услышанные от отца Николая: — Слава Богу за всё. И не было в словах этих прежней горечи — была в них лишь усталая, выстраданная благодарность человека, познавшего, что скорбь и любовь неразделимы в этой жизни, и что помнить об утраченном счастье можно не только с болью, но и с тихим светом признательности за то, что оно вообще было ему дано. С той поры Фёдор Игнатьевич снова принялся за ульи, снова открывал магазин с прежним, хотя и притихшим, вниманием к людям. И соседи, замечая перемену в нём, дивились, сколь много может значить для человека одно услышанное вовремя слово, способное обратить самое чёрное отчаяние в тихое, немятежное упование на Промысел Божий.

17 просмотров • 1 месяц назад
Слова назидания
доброе слово жена моя половинка семья
Прощение отца
2:46

Прощение отца

Недавно я встретил своего бывшего сослуживца. Находясь на пенсии, я не видел его много лет. Смотрю — человек изменился, стал совсем другим. С чего бы это, думаю. При советской власти мы с ним много лет проработали вместе. Он отличался сильным пристрастием к спиртному. Постоянно и много пил. Гулял от жены, совсем ее не стесняясь. Каких только оскорблений она от него не натерпелась! Все ее считали мученицей. Воспитанием своих детей он не занимался. Да и доставалось им от него тоже немало. Мой бывший сотрудник был коммунистом. Как-то раз на партийном собрании стали разбирать его аморальное поведение и призывать покончить с алкоголизмом. Он обидных слов соратников по партии не стерпел и наговорил им грубостей. Те грозят: — Мы тебя из партии исключим. Он кричит: — Я из вашей партии сам уйду, а пить буду, как пил! Бросил свой партбилет на стол и ушел с собрания. Из партии его, конечно, тотчас исключили, но в те времена за такой антисоветский поступок могли и посадить. Однако он, видимо, пребывал в таком помраченном от водки и распутства состоянии души, что ему все уже было нипочем. Много лет я с ним не виделся. Когда встретились, разговорились. Он рассказал, что его сын стал священником. Я, конечно, удивился: надо же, сын такого отца посвятил свою жизнь служению Богу! Он же, продолжая беседу, сказал, что через сына сам пришел к вере и в корне изменил свою непутевую жизнь. Я еще больше изумился: как такое могло случиться? — Однажды, — рассказал мой старый знакомый, — изругал я своего сына последними словами. А он мне в ответ поклонился и попросил прощения. От этого поступка сына во мне душа перевернулась. Не мог я себе и представить, что он, священник у меня, подонка, когда-нибудь прощения будет просить! Я ему все детство искалечил, а он у меня прощения просит!! С тех пор со мной что-то произошло. Бросил я пить и гулять. В Бога поверил. Другим человеком стал. Подивился я словам своего знакомого. Если бы не от него самого, а от кого-нибудь другого услышал, что он встал на путь спасения, не поверил бы. Источник: Протоиерей Вячеслав Тулупов - И будет Пасха. Рассказы о чудесных случаях, Божественном смирении и чуде Евхаристии - 2015

21 просмотров • 1 месяц назад
Слова назидания
алкоголь доброе слово семья сын
Бойся своих желаний
20:27

Бойся своих желаний

Однажды я и съемочная группа попали в водоворот праздников, связанных с юбилеем известной российской обители. Суеты было много, все занимались важными гостями, благодаря чему нам почти не уделяли внимания, а значит, мы были более-менее свободны в своих действиях. Это действительно благо, потому что когда в обители за тобой «присматривают», то это очень сковывает. Откуда ни возьмись, сразу берется пафос. Репортаж становится таким парадно-протокольным, а хочется, чтобы он был душевно-человеческим. Когда началась праздничная служба, ко мне подошла одна гостья монастыря, с которой я познакомился несколько лет назад на Валааме, и прошептала: — Давайте все вместе на колокольню поднимемся! — Зачем? — спросил я. — Есть такое поверье: когда на душе проблемы, надо трижды плюнуть с колокольни — и проблемы рассосутся! Можно также загадать что-нибудь важное — обязательно исполнится. Ах! Она специально меня высмотрела! Самочинно во время службы на колокольню не поднимешься, могут вопросы появиться, а со съемочной группой — это уже как бы по делам идешь! Ну, надо — значит, надо! На колокольню вход только по благословению, а у нас оно на съемки было получено. Правда, когда нас благословляли, тайного замысла с плеванием еще и в помине не было. В результате вверх поднялась делегация из пяти «плевальщиков»: вся съемочная группа в полном составе, эта женщина и ее знакомый. Я постоял на вершине, повернулся к ним: — А какая технология плевания? — Чтоб людей внизу не запачкать! — Да, неплохо бы! Посмотрели друг на друга и разошлись. Каждый выбрал свое направление. И вот за этим неблаговидным занятием нас застал монастырский звонарь. И, как детей в детском садике, собрал в центре колокольни и устроил дознание: — Ну, рассказывайте, люди добрые, что вы за такое тайное действие у меня затеяли? И мы без всяких уловок выложили ему правду. Монах покачал головой и сказал: — Ну, чтобы внутренние проблемы рассосались — это я могу понять, но просить у Бога исполнения желаний — это же какое дерзновение надо иметь! Вы что, не знаете, что всегда надо говорить: «Господи! Сделай не как я хочу, а как Ты хочешь!» А исполненное желание может обернуться не радостью, а страданием и несчастьем! — Объясните! Нам не очень-то понятно, — попросил я. — Ну, вот смотрите, расскажу про себя. Я в монахах давно. И почти с самого начала меня поставили на эту колокольню. А я мечтал о другом. Мне хотелось служить уединенно Господу в каком-нибудь тихом скиту. Сил нет, как хотелось. И я об этом много-много раз во время всех служб и келейных молений просил. Доказывал Господу, почему я должен стать скитоначальником, представлял себя в этой должности. И понимал, что такая перемена в судьбе маловероятна: скитов новых не было, а на существующих уже были люди. И вдруг меня вызывает отец наместник и говорит о своем решении на полуостровке, который находится у северного берега монастырского озера, открыть еще один скит. Вот, казалось, наступило время для моей радости. Я надеялся, что сейчас случится вершина моего служения Богу. Душа переживала состояние особого счастья. И все я для себя уже заранее решил: в моем скиту братии будет немного, но ровно столько, чтобы мы смогли непрерывно читать Псалтирь. Только вначале, по условию, которое поставил наместник обители, я сам должен был найти благотворителей, договориться с архитекторами, строителями, художниками. Вот такое у меня было послушание. Непростое. Сил потребовалось на это много. Вы на этом полуострове не были? — Я однажды попытался попасть. Там же баня была. И съемочная группа через несколько дней пребывания в обители почувствовала серьезное желание помыться в монастырской бане. Помню, как настоятель написал записку: «Разрешается помывка в бане рабам Божьим Александру, Кириллу и Михаилу». Но по суше туда дороги не было. Попасть в баню можно было только по озеру. Механизм был такой: на берегу ударяешь по рельсе, там, на полуострове, по этому сигналу банщик садится в лодку, гребет к причалу, забирает и везет мыться. Но нас он не забрал. Посмотрел, пожал плечами и спокойно возразил указанию владыки: «Вас я собой не возьму. Это баня для братии. А вы же не братия». И уплыл. Я прямо растерялся. Это был единственный раз на моей памяти, когда настоятель нам выдал письменное разрешение, и оно не подействовало. Мы еще долго стояли на берегу, удивленно смотрели вслед уплывающему банщику. — Верно! Была там баня. Да и сейчас осталась. А чтобы построить скит, туда сначала надо было провести дорогу. А как только дорога появилась, сразу рухнули мои надежды на тихое пустынножительство! Во-первых, пошли заезжие: паломники и туристы. Много. Приезжает автобус, дают им свободное время, они гуляют вокруг озера — раз, и ко мне заходят. Разглядывают, фотографируют. И их становилось все больше, а значит, оставалось меньше возможностей для тихой молитвы и уединенной жизни, ради которой монахи и уходят в скиты. А ведь это только первые дни! Еще многое не достроено, еще работы идут, храм не освящен. А что же будет потом? Я даже подумал, что сделаю для себя клетку, как для животного в зоопарке, а когда возникнет необходимость отлучиться — буду оставлять записку: «Простите, обезьяна отошла на 15 минут». Благотворители, которых я нашел, оказались не так просты. Их было двое и они конкурировали между собой. Попросили подписать все подаренные предметы и иконы, кто чего был дарителем. Да еще стали указывать, где что расставить. Каждый хотел, чтобы именно его иконы оказывались по центру и в самых приметных местах храма. А в храме ведь так нельзя. Тут не по размеру кошелька определяется порядок, а другими законами. Короче, взвыл я скоро от вымоленной мной должности скитоначальника. И теперь с завистью смотрел на нового звонаря. И не было мне покоя ни днем ни ночью. Все-таки одно дело — это мечты, а другое — реальная жизнь. Хорошо, что настоятель вовремя заметил мои терзания. И поменял со звонарем местами. Так тот на скиту просто расцвел. И ни туристы, ни спонсоры, ни паломники ему не помеха. А я вот здесь никак не нарадуюсь, на родной моей колокольне. — А ведь правда! — включилась моя знакомая, которая и затеяла всю операцию с плеванием. — Я же помню, как долго-долго ездила по святым местам, паломничала и просила о том, чтобы Господь подарил мне квартиру! И есть одно сокровенное место в Израиле. Оно находится далеко от туристических маршрутов, но почитается невероятно. Там я еще раз сильно-сильно попросила: «Господи! Помоги мне с квартирой!» И вдруг голуби вспорхнули над этим местом, и я поняла, что меня услышали. В этот же день мне позвонили из дому, сказали, что умерла моя любимая бабушка. И теперь ее квартира мне досталась. Но я ни в коем случае не хотела, чтобы мое желание исполнилось такой ценой! Не хотела, а получила! И до сих пор сокрушаюсь! И никакой радости там не чувствую! — А у меня приятель все хотел разбогатеть, — рассказал оператор. — Причем так, чтобы стать настоящим миллионером. Он на это последние десять лет все силы потратил. И действительно, стал очень богатым человеком. А потом бандиты захватили в заложники его жену и ребенка. Чтобы заплатить, пришлось все деньги отдать, а жена после этого болеть начала. И сейчас я ее узнать не могу — она стала бледной, худой… Слабенькой… Ребенок до сих пор не оправится от стресса. Заикаться начал. И этот мой знакомый улыбаться перестал. Исполнившееся желание разбогатеть лишило его радости и покоя. У меня, оказалось, тоже был пример неполезного желания: — Мой знакомый хотел получить себе в жены одну городскую красавицу. Он прямо со школы ее добивался. Всеми правдами и неправдами. И в конце концов лет через десять непрерывного ухаживания она ему ответила согласием. Правда, она уже до этого дважды замужем побывала, но рассказ не о том. А он, наоборот, жил один и все надеялся на чудо. Через пару лет совместной жизни этот мой друг вернулся домой слишком рано и застал свою жену с другим человеком. Замахнулся рукой, чтобы ударить соперника, и ненароком разбил стеклянную дверь. Это стекло перерубило ему что-то на руке и шее. И теперь стал очень больным человеком. Ходить не может, только в инвалидной коляске передвигается. И жена от него ушла. Так несправедливо и так безнадежно его жизнь оказалась испорченной. И казалось, что нашим примерам не будет конца. Мы вспомнили про семью, мечтавшую о дорогом и статусном автомобиле. Они получили в наследство с другими родственниками тетину квартиру, после продажи которой им досталось несколько миллионов. Вместо того чтобы заплатить ипотеку, приобрели машину. Одну из самых дорогих в своем городе. А потом выяснилось, что за машину надо платить большие налоги, на которые денег уже не осталось, что машину надо обслуживать, что бензина на нее уходит немерено. Они попробовали ее продать — ничего не получилось. Даже за бесценок. Городок маленький, люди в нем небогатые. А потом произошла авария, после которой автомобиль так пострадал, что ему поставили «диагноз»: «Восстановлению не подлежит». В этой ситуации они и ипотеку не смогли осилить. Еще невыплаченной квартирой заплатили за последствия аварии. Короче, остались без всего. Рассказали про даму, мечтавшую эмигрировать, чтобы начать сниматься в Голливуде, где найдет применение своим актерским талантам. В результате она двадцать лет работает мойщицей окон на заводе, живет в окружении мигрантов из разных стран, а талантами блещет на общей кухне, где в праздники по просьбам соседей исполняет русские песни. Монах сокрушенно закачал головой: — Ах, эти мечты, мечты! На них уходит столько душевных сил! А нужны ли нам они — мы не знаем. Возможно, Господь специально подолгу не дает исполниться нашим желаниям, когда знает, что это может переломить всю жизнь. Бойтесь своих желаний, ведь они могут сбыться! Вот ты о чем попросила? — спросил он мою знакомую. — У меня родить ребеночка не получается. Все надеюсь, а годы идут! — Да, такое случается! И здесь молиться нужно, а не плеваться. Господь, Он же про всех заранее знает. И знает о тех, кого страдания ждут. И иногда Он не дает ребеночку появиться на свет или забирает в младенчестве. И это тоже все по любви. А пройдет время, что-то изменится — и все получится. А вот ты, — указал на нашего режиссера, — о чем загадал? — Я давным-давно задумал полнометражный фильм художественный снять, но все как-то не судьба. То с деньгами подведут, то кризис начнется, то идею украдут. — Фильм! — И монах махнул на него рукой. — Успеешь еще десять фильмов снять. Только, если честно, Господу они не особенно и нужны. Фильмы — это мгновенные вспышки в этом мире. А Бог ждет от нас не кино, не театра, не книг, а молитвы. Все остальное, кроме молитвы, — суета. Вот сколько фантастики, например, понаписали и сколько фантастических фильмов выпустили. А если вдуматься, о чем они? О том, что было бы с миром, если бы не было Бога. Крушения, вторжения из космоса, захваты нашей планеты, стихии, катаклизмы, вымирание человечества, падающие метеориты — без Бога все вот так бы и было. А Бог нас защищает. У Него на нас свой сценарий! — Я никак себе жену не найду, — вдруг заговорил оператор. — Все друзья переженились, а я ищу-ищу. Уже не осталось никого. — Так не бывает! — засмеялся монах. — Но я тебе скажу, что и всем: бегом в храм! В нашем храме образ Богородицы чудотворный, попросишь ее — и обязательно свою вторую половину встретишь! И так он опросил всех. Дошла очередь и до меня. — Ну, поделись, о чем загадал? — Понимаете, лет двадцать назад я согласился быть крестным отцом одного мальчика. Я тогда еще в Мурманске жил. Дружил с его родителями. А потом они вдруг переехали в другую страну. И я тоже переехал в Москву. Поступил в аспирантуру, а затем устроился работать на телевидение и после защиты диссертации остался. И все наши связи оборвались. И вот почти два десятилетия я не знаю, где он, жив ли, как сложилась у него судьба, стал ли достойным человеком. Молюсь словно в пустоту — никаких вестей о нем не имею, а сердце переживает. И как его найдешь? В какой он теперь стране? — А здесь тебе надо с Господом поговорить. Ты с Ним разговариваешь вообще? Надо тебе Богу во время молитвы все объяснить, что с крестным сыном ты разлучен обстоятельствами, что хотел бы с ним встретиться, поучаствовать в его жизни, как это положено крестному отцу! Вот иди вниз и сразу начни молиться! Сразу! Не затягивай! Ой, — спохватился звонарь, — чуть не пропустил! — И ударил в главный колокол монастыря. Под перезвон мы, умудренные и молчаливые, спускались по лестнице колокольни. И думали об уроке, который сейчас получили, важном уроке, что надо доверять Богу, а не своим внезапным порывам, которые мы часто принимаем за что-то необходимое для своей судьбы. А внизу нас искал благочинный: — Ну где вы ходите! Мы же вас ищем, просто с ног сбились! Настоятель сказал, что после трапезы интервью вам даст. Где же вы были? Мы вас везде искали! — На колокольню поднимались. — Как же вы вошли туда? Там же замок с кодом! Наш звонарь не любит, когда без его ведома туда гости поднимаются. — Наоборот, мы хорошо поговорили с ним! Такой дедушка душевный! — Какой же он дедушка? Нашему звонарю еще и тридцати нет. Вот он как раз бежит! Совсем незнакомый светловолосый молодой монах со всех ног летел к колокольне. Благочинный его окликнул: — Брат Мефодий! Как же ты только идешь! А в колокол кто сейчас бил? А главное, в нужный момент! — Да я замотался, присел на стульчик и заснул, — запыхавшись, начал оправдываться Мефодий. — Проснулся от звона! Думаю, кто ж меня так вовремя выручил? А то бы пропал я совсем, если бы в такой праздник службу без звона оставил! Не знаешь, кто там? — Кто там? — уже нас спросил благочинный. — Это был дедушка. Тот самый, который до колокольни некоторое время возглавлял скит на озере. — И скита на озере никакого нет. Был до революции, но потом его разрушили. Там только баня осталась. Этот скит в начале двадцатого века организовал отец Тихон, но потом он разочаровался в должности скитоначальника и попросил вернуть его на колокольню, где когда-то был звонарем. И до самой смерти всех радовал. До сих пор о его звоне легенды ходят! Пораженные, мы смотрели вверх в молчании и боялись подумать, какие напутствия сейчас получили и от кого. И тут подошел настоятель обители, чтобы дать интервью. И, признаюсь честно, впервые я был так рассеян, задавая вопросы и выслушивая ответы. Но только до того момента, пока настоятель не заговорил, что в планах монастыря возродить скит, что на полуострове в северной части озера, и вернуть установленную монахом Тихоном до революции традицию чтения неусыпаемой Псалтири. После интервью мы с новым трепетом зашли в храм и разбрелись к разным иконам. Каждый выбрал себе образ по благословению, полученному от загадочного звонаря на колокольне. Я подошел к иконе Спасителя помолиться о судьбе моего крестника. После моего возвращения домой прошло совсем немного дней. Всего лишь три. Я зашел в Интернет, чтобы пообщаться с друзьями. И кто-то из них упрекнул меня, что я не ответил на его сообщение. Я стал разбираться и увидел, что часть сообщений почему-то попадает в папку, которую я никогда до этого не открывал. Стал я эти сообщения читать. А их накопилось там за несколько лет десятки. Были очень важные, которые касались отношений, работы, значимых для меня проблем. Все мои недоговоренные темы и невыясненные вопросы складировались почему-то здесь. И я об этом даже не догадывался. А ведь это оборванные связи, стихийные обиды! И вдруг среди прочего увидел, что мне писала из Греции моя потерявшаяся кума. Она сообщала о том, что живет в Афинах, была замужем, родила второго сына. Кроме прочих новостей написала и о моем крестнике. Ему уже двадцать четыре года. Хорошо учился, сдал общегреческий экзамен, поступил в Академию, параллельно окончил английскую школу, получил диплом университета Мичиган, девять лет был в национальной команде по плаванию, имеет черный пояс по Taekwon-do. Через год он окончит высшую Церковную Академию Афин на курсе «Сохранение и реставрация церковных реликвий». Собирается в армию. Мы списались. Я извинился за эту нелепую ситуацию. Узнал, что перед армией у крестника будет маленькое окошко в пару недель. Договорились увидеться. Через некоторое время он на несколько дней приехал в Москву. И это была невероятная встреча, полная сокровенных моментов. Мы гуляли по Красной площади, провели день в Оружейной палате и Третьяковской галерее, обедали в грузинском ресторане. Мой крестник Георгий и его мать сидели напротив меня, восхищаясь хачапури по-аджарски и уплетая сочные манты. А я думал о чуде. Не только о том, что мы встретились через два десятилетия, а о том, что мой крестный сын вырос достойным человеком. А это означает, что Господь все время слышал мои молитвы и отвечал на них благоприятными поворотами в судьбе моего крестника. А когда я с Господом поговорил, Он тут же устроил нам встречу. Так что прав был монах на колокольне: не забывайте разговаривать с Господом! А оператор в тот день встречи с загадочным монахом-звонарем обратил внимание на мою знакомую. Ту самую, которая нас позвала подняться на колокольню. Всем на радость они оказались вполне подходящей друг другу парой. Я пишу эту главу, на моем столе лежат пригласительные на их свадьбу. Источник: Казакевич А.А. - Книга совпадений. Чудеса на дороге к Богу. Рассказы - 2019

22 просмотров • 1 месяц назад
Слова назидания
вразумление доброе слово за пределами логики истории из жизни моя половинка
Иди за Ним!
5:50

Иди за Ним!

Заходим в келью впятером под шёпот келейника: «Заболел батюшка. Мы из Пскова уже «скорую» вызвали, чтобы госпитализировать его. Не задерживайте батюшку, а?» Но и без слов келейника видно — батюшке плохо, и благословляющая рука обжигает огнём. Все стараются говорить кратко, и лишь один инок разливается соловьём: — Ещё святитель Игнатий Брянчанинов писал, что истинных старцев уже не стало, и даже в монастырях не владеют Иисусовой молитвой. — Покороче можно? — шепчет келейник. — Ну, если вкратце, то ещё святые отцы утверждали: «Не все в монастыре спасаются, и не все в миру погибают». Вот у нас в монастыре не братия, а братва, и отец наместник — дракон. — Значит, хочешь уйти из монастыря? — спрашивает батюшка. — А знаешь ли, брат, что монах, покинувший свой монастырь, приравнивается к самоубийце и даже лишается христианского погребения? — Мама болеет, — сникает инок, — и просит вернуться домой. — Вот и меня мама о том же просила. И была, брат, такая история… Впрочем, эту историю я уже знаю от московских знакомых старца. А дело было так. Однажды отец Адриан получил от матери слёзное письмо, где сообщалось: сгорел их дом, живут теперь в землянке. А в землянке в дожди вода по колено, и тяжело заболела мать. Вот и умоляла мать сыночка хотя бы на время оставить монастырь, заработать денежку и построить им дом, ибо помощи ждать больше не от кого. Из монастыря отец Адриан тогда не ушёл, но денно и нощно молил святителя Николая Мирликийского помочь его больной матери. Долго ли молил, не знаю, но вдруг приносят ему сумку с деньгами, а в сумке записка с просьбой передать эти деньги матери монаха, у которой сгорел дом. Кто прислал эти деньги — до сих пор неизвестно. Но когда, купив дом, мать отца Адриана стала осматривать его, то обнаружила на чердаке большую икону Николая Чудотворца, и Святитель улыбался ей. — Тяжело тебе, брат, понимаю, — утешает батюшка инока и суёт ему в карман свёрток с деньгами. — Тут мне денежки передали, а ты матери их перешли, чтоб лекарства самые лучшие и питание хорошее. Главное, веруй — не оставит Господь. — Погибаю я, батюшка, — плачет инок. — Хочу спастись, а осуждаю всех. — А на это вот что скажу… Но договорить им не дают — приехала «скорая». А батюшка всё силится продолжать приём, обращаясь теперь ко мне: — Прошу, ответь на это письмо. Беру у батюшки нераспечатанное письмо от знаменитой спортсменки-чемпионки, из которого позже узнаю: после травмы позвоночника её парализовало. Никакое лечение не помогает, но в Бога она верует, крещена ещё во младенчестве, и знакомый священник причащает её на дому. — Напиши ей, — диктует ответ батюшка, — что она некрещёная. А что крестили её во младенчестве, она ошибается. Теперь многие ошибаются так. А после крещения ей полегчает и, глядишь, на поправку пойдёт. — Батюшка, но вы же не прочитали письмо и даже не распечатали его, — недоумеваю я. — Разве не прочёл? — удивляется старец и даёт последние наставления. — Без меня ходи к батюшке Иоанну (Крестьянкину). Он духовный, а я кто? Это раньше были великие старцы, а теперь остались одни старички. Много позже архимандрит Иоанн (Крестьянкин) напишет мне в письме: «Отец Адриан — вот истинный старец, а я лишь душепопечитель». И слово в слово повторит сказанное отцом Адрианом о былых великих старцах и нынешних старичках, имея в виду самого себя. Старцы иногда говорят одинаково, но они очень разные. У архимандрита Иоанна дар слова, и к нему часто ездили в ту пору именитые интеллектуалы, чтобы послушать богомудрые поучения старца. А к батюшке Адриану всё больше лепится тот горемычный народ, где жизнь — скорбь на скорби, и одолевают болезни. — Да что вы ходите за мной толпами? — сокрушается батюшка. — Я же не Пантелеймон Целитель. Господи, покоя нет и помолиться не дают. Покоя батюшке действительно нет. Вот и сейчас «скорую» облепил народ. Женщины плачут, жалея батюшку. А отец Адриан раздаёт им в утешение приготовленные в дорогу припасы, вручая пакет фруктов и мне. — Батюшка, да полно у нас дома фруктов, — отказываюсь я. — Лучше дайте напоследок духовный совет. — Ты о чём? — О том, как жить. — Как жить? — задумывается батюшка. И говорит проникновенно, как говорят о личном. — А ты живи просто. Смотри, куда ножки Христа идут, и иди за Ним. «Скорая» увозит батюшку в больницу, а я вдруг понимаю — ножки Христа ведут на Голгофу. Это тесный путь, но иного нет. Источник: https://azbyka.ru/fiction/mihajlov-den-zapiski-ochevidca-nina-pavlova/#ch_0_2_4

22 просмотров • 1 месяц назад
Слова назидания
вразумление доброе слово сильная личность

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект
15 лет в секте
14:02

15 лет в секте

Поиски некой Высшей Истины, поиски Бога в моем случае начались довольно-таки рано. Я рос в семье, которая всегда имела большой интерес к чему-то духовному. Наверняка все хорошо помнят время разрушения Советского Союза, время разрушения многих идей и ценностей. В ту эпоху, в начале девяностых годов, было такое тотальное увлечение различными духовными практиками. Люди пытались найти ответы на жгучие вопросы о своей жизни. Мои родители тоже были людьми ищущими. Они увлекались восточными практиками: кришнаизмом, рерихианством, магическими медитативными практиками — это было очень модно тогда. Но, несмотря на увлечение эзотерическими традициями, мои родители, как люди, выросшие в нашей культуре, всё равно считали себя православными христианами. Мы время от времени заходили в храм, молились, ставили свечки. Но о какой-то сознательной духовной жизни речи не шло. Мои воспоминания детства почему-то всегда связаны с внутренним поиском. Хотя это несколько необычно для детей, я очень хорошо помню, как, когда мне было шесть лет, я попал под КамАЗ и чудом остался жив. Эта трагедия обострила духовные поиски в нашей семье. Я помню, как с гипсом на растяжках рассуждал о Боге, о смысле жизни и о причинах страданий, обсуждая это с родителями. Атмосфера духовных исканий была в семье всегда, но ответов мы не находили. К сожалению, в начале и середине девяностых Церковь не была способна в большинстве случаев дать людям то, чего они искали. Иногда это был просто банальный ответ на вопрос, некое духовное пастырское попечение, которого не хватало. И ответы были найдены в совсем другом источнике. Это был 1997 или 1996 год. Мои родители, после неудачной попытки воцерковления, связанной с близким знакомством с псевдостарцем, который занимался экзорцизмом, попали к Свидетелям Иеговы. К улыбающимся людям, которые пришли и сказали, что готовы уделять своё время, чтобы дать ответы на те вопросы, которые задают все думающие люди. Так началось наше близкое знакомство со Свидетелями Иеговы. Мне тогда было одиннадцать лет. ________________________________________ Что позволило укорениться в этой организации Человек может стать полноценным Свидетелем Иеговы только если он начнёт посещать собрания и так называемые конгрессы — большие мероприятия, которые собирают множество общин целого района. Свидетели Иеговы знают: если человек, с которым они изучают Библию, не придёт на собрание, значит, он, скорее всего, не станет Свидетелем. Эффект от этих собраний невероятный. Ты видишь огромный стадион, заполненный десятками тысяч улыбающихся, красивых, опрятно одетых людей, чувствуешь абсолютную чистоту, порядочность, тёплое отношение, любовь. Это производит колоссальное впечатление. Я много размышлял над этим, анализируя путь своей семьи и многих знакомых. Сценарий один и тот же: люди влюбляются в организацию. Они влюбляются в людей. Богословская сторона вторична. Она очень хорошо ложится на сознание человека, уже влюблённого в организацию. Человека окружают невероятным вниманием и заботой. Могут помочь финансово, с работой. Человек влюбляется, и уже потом он полностью готов к восприятию различных идей. Начинается процесс тонкой доктринации — специальный учебный курс, распределение Библии с сугубо конфессиональной интерпретацией, местами весьма странной и натянутой. Но это замечательно ложится, потому что человек уже влюблён. Потом градус внимания ослабевает. Когда человек принимает крещение, становится полноценным членом организации, он уже сам должен проявлять те же чувства к новым. Он этому обучен. Он становится частью огромного механизма. В Свидетелях Иеговы я состоял порядка пятнадцати лет. ________________________________________ Что подтолкнуло меня к Православию Это был очень долгий, болезненный путь. Прежде чем прийти в Церковь, нужно было сначала выйти из организации «Свидетели Иеговы». В 2005 году я был приглашён в качестве сотрудника в главный управленческий центр Свидетелей Иеговы в России — в посёлок Солнечное под Санкт-Петербургом. Это считается очень привилегированным служением. Для многих Свидетелей это предел мечтаний. Я прослужил там четыре с половиной года. Если бы я туда не попал, возможно, я до сих пор оставался бы Свидетелем Иеговы. Пребывание там обнажило многие проблемы организации. Оказавшись в самом сердце организации, где служат самые авторитетные люди, я воочию убедился, что все те немощи, страсти, духовные болячки, которые были у людей до вступления, так и остались. Особого духовного преображения там не происходит. Ничто человеческое не чуждо даже элите: лицемерие, обман, гнев, сплетни, алкоголизм. Но это лишь помогло мне более объективно смотреть на организацию. Находясь в управленческом центре, я имел доступ к большой библиотеке. Там был раздел, посвящённый разным религиям. И в этом разделе было много книг православных авторов начала XX века — работы Глубоковского, профессоров Киевской, Казанской и Московской Духовных Академий, Толковая Библия Лопухина. Я впервые в жизни увидел серьёзную православную литературу. Я был поражён. Свидетели Иеговы крайне низкого мнения о Православной вере, а здесь я увидел, насколько глубоко, интересно и убедительно звучит то, что там написано. Мне всегда не хватало глубины в изучении Библии, а здесь я столкнулся с кладезем информации. Тогда был сломлен один из главных стереотипов: что подлинное богословие невозможно вне организации «Свидетели Иеговы». Я позволил себе думать независимо. Ключевым фактором стало прочтение книги бывшего члена руководящего совета Свидетелей Иеговы Реймонда Френца — «Кризис совести». Реймонд Френц — человек, который шестьдесят лет посвятил себя служению организации, из них десять лет был членом руководящего совета. Он написал книгу, разоблачающую организацию изнутри. Я нарушил главный запрет любой авторитарной системы — чтение источников от бывших членов. Я читал эту книгу в страхе, находясь в самом сердце организации. Я закрывал дверь, опускал шторы и читал. Меня потрясало всё, что я читал. Это было болезненное состояние: дрожь, ощущение поднимающейся температуры. Каждая строчка рушила мир, в котором я находился с одиннадцати лет. С одной стороны, я понимал истину, с другой — мне становилось страшно, как жить дальше. Эта книга сыграла ключевую роль в моём выходе из организации, который растянулся на несколько лет. ________________________________________ Выход из организации Выход был очень сложным и для моей жены, которая тоже была в организации с шести лет. Мы познакомились там, женились, даже год служили вместе в управленческом центре. Вся моя семья — родители, братья — Свидетели Иеговы. Вся наша жизнь была связана с ними. Мы понимали, что выход разрушит весь этот мир. Так и произошло. Свидетелям Иеговы запрещено общаться с людьми, которые вышли из организации, особенно с теми, кто вышел по идейным соображениям. Я в числе так называемых «отступников». Со мной нельзя здороваться на улице, общаться. Родители, искренне верующие, пытались меня образумить. С их стороны — сын уходит из «ковчега спасения». Выход из организации для них равносилен тотальному уничтожению на Армагеддоне. Мои друзья и знакомые не слышали меня. Прежде чем выйти, я написал несколько писем в руководящий совет в Америку. В них был разбор противоречий и ошибок организации — явных расхождений с греческим подлинником Нового Завета. Письма не хотели отправлять. Мне сказали, что это «сквозит недоверием к верному рабу». В ответ я получил отписку: «Брат Григорян, мы хотим тебя похвалить, но ты должен ждать. Когда Иегова посчитает нужным, Он прольёт больше света. А если не прольёт — продолжай служить и держись крепче организации». Ответов на конкретные вопросы я не получил. Это окончательно убедило меня, что в организации поиск истины никому не нужен. Догма важнее. Мы с женой написали письмо о выходе, разослали его всем друзьям и знакомым. Нас исключили из организации. Весь мир был разрушен. ________________________________________ Что помогло после выхода из секты Я даже боюсь представить, что было бы, если бы жена решила остаться. Я знаю такие примеры, и они часто приводят к разводу, разрушению семьи. Мы поддерживали друг друга. Мне помогало осознание того, что я освободился. Теперь я могу сам изучать Священное Писание с разных сторон, без догматических рамок. Несколько лет я пересматривал все свои прежние представления — от Книги Бытия до конца. Я находился вне конфессионального христианства. ________________________________________ Как многолетний поиск привёл меня в Православие Можно выделить два основополагающих момента. Первый: я осознал, что Священное Писание не самодостаточно, как утверждается в протестантском тезисе. Чем больше я изучал, тем больше сталкивался с различными интерпретациями и текстологическими проблемами. Я понял, что текст и понимание текста — не тождественные вещи. Без живой традиции, в которой этот текст был сформирован, его невозможно понять. Второй: я обратился к древнему христианству. Я купил «Сборник мужей апостольских» — произведения, которые в Церкви идут сразу после Нового Завета. Я читал Климента Римского, Игнатия Антиохийского. Это меня поразило больше всего. У Свидетелей есть теория, что после смерти Апостолов наступает тотальное отступничество. Но я всегда считал эту теорию странной — она делает из Апостолов плохих учителей. Получается, что они не смогли создать общины, которые остались бы верны их учению. Это поражение Бога. Когда я прочитал апостольских мужей, я увидел, что традиционное христианство — это то, что было у них: исповедание Божества Христа, епископат, Евхаристия, понимание загробного воздаяния. Всё это Свидетели Иеговы отрицают, считая поздними наслоениями. А здесь мы видим это на стыке первого и второго века. ________________________________________ Первый контакт с Православной Церковью Для Свидетеля Иеговы зайти в православный храм невозможно — это считается языческим капищем. После выхода, когда я интеллектуально пришёл к Православию, я ходил мимо храма и мне хотелось зайти, чтобы поговорить со священником. Однажды я набрался решимости. Зашёл в маленькую церковь. У свечной лавки стояла женщина. Я спросил, можно ли поговорить со священником. Она ответила грубо: — А что вам вообще нужно? Зачем священник, чего непонятно? Я говорю: — Ну, мне нужно поговорить, у меня непростая история. Она: — Чего, непростая история? Ты крещён хоть? Я говорю: — Да, крещён. — А крест-то носишь? — Нет, не ношу. Это вывело её из себя. Она сказала: — Если крест не будешь носить, Бог тебя не увидит. Но я уже знал о Православии, возможно, больше, чем она. Я спросил: — А вы, когда так утверждаете, на какую святоотеческую традицию опираетесь? Вы знаете, что Апостолы крестиков не носили, но Бог их почему-то видел? Она возмутилась: — Ах, ты спорить со мной хочешь? Чуть ли не скандал произошёл, и я поспешил удалиться. Это был мой первый контакт. ________________________________________ Настоящее вхождение в Церковь Настоящее вхождение в Церковь произошло через живую общину — с катехизацией, богослужебным общением, библейскими группами. Я увидел полноценное Православие. Люди не просто приходят и ставят свечи, а живут настоящей евхаристической жизнью. Они знают друг друга, любят друг друга, имеют совместные трапезы, изучают Священное Писание. Я глубоко убеждён, что подлинная православная миссия по отношению к людям, находящимся в сектах, возможна только если мы можем предложить им лучшую альтернативу. Помогая людям выходить из организации, я много раз убеждался, что никакие интеллектуальные аргументы не действуют. Людей убедило нечто другое — любовь, внимание, община. Поэтому важно показать людям живую христианскую жизнь. И уже потом обсуждать концептуальные идеи. Источник: Ковальчук Сергей - От и До. Книга 2. Свидетельства бывших атеистов.

23 просмотров • 1 месяц назад
Моя исповедь
вразумление доброе слово сильная личность
Исповедь священника
34:44

Исповедь священника

В первую очередь я хотел был сказать, что сейчас уже, с высоты прожитых внутри Церкви лет, я могу оценить свой путь, как непосредственно путь извилистый, долгий, тернистый. И на этом пути мне однозначно, и я не сомневаюсь в этом нисколечко, помогал мой добрый предок, мой прапрадед, — священномученик Федор Крюков, который вымаливал меня и вытаскивал меня из очень-очень многих передряг жизненных, в которые я, по неразумию своему, попадал. В общем, было куда попадать, потому что, действительно, родился я в обычной советской семье, интеллигентов советских, которые никогда Церковью особенно не интересовались, ничего про нее не знали, и, в принципе, имели доброе, хорошее к ней расположение, но она была где-то вне нашей семьи, вне нашего круга интересов и общения. О своем родственнике, Федоре Крюкове, я узнал много-много позже. Мне в более старшем возрасте рассказывали, конечно, что кто-то у нас там в роду священником был, но на этом все и заканчивалось. Уже став фактически священником, я стал много-много «раскапывать» про своего предка, и, действительно, что-то уже выяснил. И сейчас уже иконы его написаны, и идет, я так понимаю сейчас, в Смоленской епархии идет процесс канонизации, уже более широкого почитания. Не только нашего личного, но более, для Церкви доступного. Вот. И очень я надеюсь, что, конечно же, процесс этот скоро закончится, и можно будет его уже более официально представить публике. Но тем не менее да, возвращаясь к изначальной теме, к изначальному вопросу, конечно же, в нашей семье никто ничего не говорил про религию. Никто ничего не передавал, никаких знаний о религии. И я рос, в общем-то, в совершеннейшем отрыве от любой религиозной темы. И более того, моя мама совершенно однозначно придерживалась мнения, что человек должен попробовать многое, должен узнать многое, и сам для себя впоследствии решить. Поэтому и не отталкивали меня от Церкви, но и не привлекали, не тащили в нее. И опять же, с высоты некоторых лет, уже и опыта духовного, священнического, я могу сказать, что это, наверное, даже хорошо. Просто потому, что всегда, всю мою жизнь дальнейшую вера для меня была чем-то факультативным. Я занимался ею именно потому, что мне хотелось этого. Меня никто не принуждал, никто не подталкивал, никто от меня не требовал этого. И, зная свой, в общем-то, бунтарский характер, я понимаю, что если бы меня изначально тащили в Храм, изначально заставляли бы что-либо: читать, делать, молиться, поститься, тогда еще не было никаких православных радио, я думаю, что вряд ли бы я воцерковился впоследствии. Потому что во мне этот бунт, который, кстати говоря, сидит до сих пор, и именно, по сути, бунт является основной движущей силой в моей жизни и в моем христианстве, это христианство как закваска, которая все всквашивает, все бурлить начинает в жизни. И конечно же, вот этот самый бунт, он во многом тогда бы меня удержал от Церкви, если бы это было нормой в нашей семье. Но это не было нормой в нашей семье. И Церковь как таковая меня привлекала и своей таинственностью, своей мистичностью. Тем, что там не было ничего мне привычного, это был такой совершенно иной мир. Иные люди, даже свет иной там был. Не то, что в квартире обычной или на улице. И конечно же, меня это все очень радовало, очень привлекало. И не было никакой «обязаловки». Это тоже в моей жизни очень важный пункт, — чтобы не было именно «обязаловки» какой-то. Так что, если появляется какое-то пресловутое «надо», мой внутренний бунт снова восстает. Поэтому, да, конечно, действительно семейство мое, Слава Богу, как я сейчас думаю, полагаю, оно было вне Церкви в тот период. И до подросткового возраста, до примерно лет четырнадцати, я так думаю, полагаю, я не могу вспомнить однозначно и точно, я не обводил этот год в кружочек в календаре, но тем не менее, как мне кажется, примерно до четырнадцати лет я совершенно не интересовался религией, вовсе. Она меня просто не трогала, просто никоим образом в мою жизнь не проникала. Однако надо сказать, что бабушка моя меня регулярно пыталась водить в Храм. Ну как регулярно? Раз в год, в лучшем случае (смеется) . Тогда это было регулярно. И я даже помню: она водила меня в Храм Всех Святых на Соколе. В жизни этого прихода есть один любопытный момент. Буквально два месяца он стоял перекрашенным. Он так обычно бело-желтенький такой, а его перекрасили в красно-белый цвет. Это никому не понравилось, поэтому буквально через месяц или два его перекрасили обратно. Вот, я помню этот Храм еще красно-белым. Я маленьким мальчиком туда заходил, и атмосфера Храма я помню на меня произвела совершенно потрясающее впечатление. Полутемный Храм, лики, множество людей, смиренно, тихо стоящих. И батюшка такой благообразный очень был. Мне там очень понравилось. Но это были редкие вспышки. Это не было что-то повседневное, это не было что-то обычное и привычное для меня. Это были именно редкие вспышки чего-то такого иномирного в моей повседневности. И это меня цепляло. То есть, это по крупицам как-то складывалось в моем сердце, хотя пока еще не дало никакого результата на тот момент. И примерно лет в четырнадцать… может, вы помните, люди нашего среднего возраста, люди старшего возраста наверняка вспомнят, что в девяностые годы по телевизору шел такой сериал: «Горец». Вот именно этот сериал на самом деле сформировал все мои интересы на всю оставшуюся жизнь. Как это ни странно может быть прозвучит (смеется) , но тем не менее это так. Потому что… я очень вкратце напомню, в чем там канва была… Есть некие люди, но они бессмертные, и единственное, что их может убить, это если им отрубят голову. И эти люди друг друга ощущают на расстоянии, они друг друга ищут, уединяются в какой-нибудь переулочек тихенький, достают там большие мечи, красивые, и рубят друг другу головы. Ну, пытаются, по крайней мере. И сила из одного человека переходит в другого, и вот в конце концов всего один должен остаться бессмертный на весь мир. Вот это — канва всего сериала. Меня это, подростка тогда, честно говоря, совершенно поразило. И настолько мне это было интересно, и настолько это было зрелищно. Ну, конечно, там машут мечами, причем красиво. Причем в нашей современности, элемент необычности такой присутствует. И, конечно, меня этот сериал тогда очень сильно захватил. И он фактически сформировал две основные линии интересов в моей жизни. Это, во-первых, собственно мистика, как таковая. И она стала впоследствии главной чертой. И второе — это интерес к истории. Потому что в этом сериале постоянно были флешбэки назад в историю: как они там рубили головы двести, триста, пятьсот лет назад. И настолько мне это понравилось, настолько меня это вдохновило, что интерес и к истории, и к всевозможной тогда еще мистике он во мне укоренился, и жил, возрастал, и плюс еще эти воспоминания из детства о Храме… То есть, во мне это все аккумулировалось (смеется) . Второй важной вехой для меня, в моем становлении как христианина, послужило то, что я начал прогуливать школу (смеется) . Мне не очень, честно говоря, она нравилась, и как-то с ребятами не очень складывалось в школе. И я просто начал прогуливать. Вначале я катался на автобусе. Там тепло, сидеть можно, никто не трогает. Но вот тут как раз пришла зима, контролеры начали ходить по автобусу, билеты проверять. А я, естественно, без билета катался, я же школьник. И я начал думать, где бы так прогуливать школу, чтобы тепло, сухо, никто бы не трогал, и еще там сидеть можно было бы. И меня осенило: библиотека (смеется) . И в результате я все свои последние классы школы: девятый, десятый, одиннадцатый, три последних класса школы, я прогуливал именно в библиотеке сидя. И любопытно, что за эти три, может быть, четыре года, что я там «торчал», у меня ни разу, ни единожды ни один сотрудник библиотеки не поинтересовался, что явный школьник в явно школьное время делает в библиотеке, а вовсе не в школе (смеется) . И, сидя в библиотеке, я сначала вроде бы взялся за художественную литературу. Там я, кстати говоря, впервые прочитал Толкиена, который тоже впоследствии хорошо «лег» на мою духовную почву, и до сих пор я искренне люблю этого автора. Он один из любимейших моих авторов. Но, так или иначе, художественную литературу мне довольно скоро наскучило читать. Мне захотелось чего-то более такого реального. Какой-то твердой пищи для ума. И поскольку у меня уже был серьезный интерес к мистике и к истории, именно это и стало моим основным чтением. Все эти три года. В первую очередь, конечно, всякого рода мистика. Там еще было очень замечательно, что в здании библиотеки, как она была еще в советское время, произошли некоторые реформы. Все это здание занял какой-то коммерческий банк, который потом обанкротился. А библиотека в это время ютилась буквально в двух-трех крошечных комнатушках, с черного входа. И сам вид этой библиотеки был очень домашний. То есть, это были просто обыкновенные стеллажи с книгами, и посреди них стояли столы для чтения. Там не было хмурых тетенек, которые сидели и выдавали книги, ничего абсолютно. Это была совершенно неформальная обстановка: приходишь, берешь любую книгу, и читаешь сколько в тебя влезет. И вот, я как раз облюбовал себе местечко рядом с полочкой по религии, и всю эту полочку одна за одной книжки вычитывал. Конечно, там было все. Там был и буддизм, и ислам, и свободомыслие, и христианство, конечно, тоже. И тогда во мне еще не было сформировано какого-то вектора развития. Интересно было все. А я — человек увлекающийся, и, конечно, я очень сильно погружался в те книги, которые читал. То есть, я читаю про буддизм, и думаю: «это ж здорово! Так я ж, наверное, буддист. Вот же оно! Все правильно же написано!» Потом читаю про ислам, и думаю: «ну, все в руках Аллаха, да, конечно!» Потом читаю про свободомыслие, и думаю: «ой, да ну, вся эта религия…» (смеется) . Но впоследствии меня из этого духовного болота, из этой всеядности вытащила именно любовь к истории. Поскольку любил я историю не вообще, как таковую, а любил я именно конкретно историю средневековой Европы, которая вовсе немыслима без христианства, без католичества. И именно этот момент, эта линия меня вытянула. И именно благодаря ей я определился окончательно со своими увлечениями и однозначно остановился на христианстве. Но в католическом варианте, поскольку была любовь к европейской истории, а не к русской и греческой (смеется) . Вот. И тогда у меня было такое довольно сложное состояние духовное. Потому что я вроде бы уже понял, что мне нравится, к чему у меня лежит мое сердце, куда мне хочется, но я же помню также, что в детстве, раннем младенчестве меня крестили в Православии. И мне мои родные об этом естественно рассказали, и я считал себя, в общем-то, православным человеком. Хотя ничего про это абсолютно не знал и не понимал. И мне, конечно, это было как-то неловко, что вот так вот оно все происходит. И что я вроде бы хочу в католики, хотя сам на самом деле православный. И, может быть, полгода я колебался, и в конце концов все-таки пришел в католический храм, в костел. Сначала это был Святого Людовика, в центре Москвы, затем это был Непорочного Зачатия Кафедральный Собор католический. Собственно, два католических храма в Москве. Вот. И там меня ждало первое такое серьезное мое, в отношении католичества, потрясение. Но в данном случае оно хорошее (смеется) . Оно мне понравилось. Дело в том, что, быть может, вы знаете, в этом соборе регулярно проводятся концерты органной музыки. И вот, как раз-таки, был зимний вечер, было, в принципе, не поздно, но уже темно. И я зашел в этот костел, буквально мимо проходя, даже не планируя туда заходить. Зашел в этот костел. И он стоял совершенно пустой. Вот эти готические своды, теряющиеся во мраке, он темный совершенно, и играл орган. Потому что на следующий день должен был быть концерт органной музыки, и, видимо, человек сидел и репетировал. Мне это настолько понравилось. Я сел на лавочку, и думаю: «все, я отсюда никуда не уйду! Все, это мое родное!» Мне так это понравилось, конечно. И действительно, впоследствии я нашел в себе силы, чтобы сделать уже решительный шаг по отношению к католичеству. Я стал католиком. Это, в общем-то, долгая история, как я становился католиком. В нашей России это не так просто, а я просто плюнул на все, и пошел причащаться со всеми. А потом, впоследствии, уже в документах Второго Ватиканского Собора нашел, что да, я, как восточный христианин, могу это делать, никто мне поперек слова не скажет, что не понравилось тамошним монахиням (смеется) , но получилось, как получилось. Вот. И действительно, я стал католиком. Впоследствии, чуть позже, во мне возник интерес уже к католичеству не как к таковому, не как к некой системе мировоззрения, что ли, или как к системе веры, а я хотел как можно глубже в него проникнуть. Как можно глубже войти вот в этот мистический удивительный, красивый мир. И мне захотелось стать священником. Католическим. Но, поскольку у католиков принципиально существует целибат, то есть, без разницы: стану ли я епархиальным священником, или буду относиться к какому-то из монашеских Орденов, я как-то все это для себя принял легко и просто. Вопросов здесь для меня не возникало. Что будет у меня семья, или не будет. То есть, у меня была цель, и я двигал к этой цели, однозначно. И поскольку очень любил всегда «добро с кулаками», и военно-монашеские Ордена очень любил, я нашел в Москве единственного на тот момент, может быть, и на данный момент тоже, не знаю, «доминиканца». Это отец Александр Хмельницкий. Он до сих пор в Москве, кажется, присутствует. И, найдя его, я к нему обратился, я с ним пообщался. Он меня познакомил с Третьим Орденом доминиканцев здесь, в Москве. У меня с ними тоже завертелось общение. Хотя они мне не очень понравились. Мне хотелось чего-то такого — подлинного, а не эрзаца. И впоследствии, из общения с этим отцом Александром выкристаллизовалось желание отправиться в Доминиканский монастырь. И он дал мне рекомендации, и я уехал в Фастов. Это город в шестидесяти километрах к юго-западу от Киева, на Украине. Я уехал в Фастов, в Доминиканский монастырь, где некоторое время прожил, будучи, по сути, послушником. Постулантуре это называется в католичестве. У нас это будет, видимо, послушник. Вот, послушником я там и жил. Признаться, это самое приятное послушание было за всю мою жизнь, потому что я не делал ничего (смеется) . Я валялся на раскладушке в абрикосовом саду, и ел эти абрикосы. Вот это было все мое послушание. Это было действительно очень интересно, потому что я гораздо ближе, и, можно сказать, в повседневной жизни столкнулся со священством католической традиции. Правда, современной католической традиции. Здесь нужно достаточно четко разделять ее на традицию до Второго Ватиканского Собора, и такую неотрадицию после Второго Ватиканского Собора. Потому что это такая, к сожалению, серьезная веха в истории католичества, которая радикально изменила как таковой католицизм. Начало конца моего католичества случилось, когда я пошел с группой католических паломников в паломничество к Ченстоховской иконе Божией Матери в Польше. В Польше существует огромнейшая и древнейшая традиция паломничества на Ясную Гору, в этот монастырь, к Ченстоховской иконе Божией Матери. Очень-очень много людей, буквально тысячи людей пешком из разных городов Польши идут на Ясную Гору для поклонения. И, в частности, моя группа, к которой я присоединился, мы из Люблина две недели шли пешком по Польше на Ясную Гору к этому монастырю, к этой иконе. И когда меня зазывали туда мои друзья, они говорили: иди непременно. Прежним человеком ты из этого паломничества не вернешься. Они были правы (смеется) абсолютно, действительно, на все сто процентов. Прежним я не вернулся. Но, увы, не вполне в том ракурсе, в котором они хотели. Потому что там, в процессе этого паломничества, я мог посмотреть на католичество не в русском или украинском изводе, где оно подвержено сильному влиянию Православия. А там я мог посмотреть на настоящее католичество, как оно, собственно, есть в традиционно именно католической стране. И к огромному сожалению я вынужден признать, что оно очень попсово. Дело в том, что каждый день у нас была так называемая рекреация — то есть, отдых. И мы в паломничестве этом идем целый день. Вечером приходим в какой-либо населенный пункт, и местные жители нас разбирают ночевать к себе. Кому не досталось места, тот просто где-нибудь в палатке на поле спит. И разместившись, мы все вечером собираемся в костеле на мессу. И потом, после этой мессы, собственно, рекреация и начинается. Что это значит? Народ быстренько раздвигает лавочки в костеле, образуется некая танцплощадка, включается попсовенькая музыка, парочки пританцовывать начинают прямо в костеле. Для меня это было, конечно, совершеннейшим шоком. И когда это происходило в таком, знаете, в храме неоконструктивизма, такого стиля архитектурного, оно одно с другим, в общем-то, сочеталось. То есть, здесь что-то непонятное, в общем, нормально. Но когда они посмели это сделать в храме двенадцатого века, где фундамент еще романский, а крыша уже готическая, и вот настолько это все стариной дышит, меня это, конечно, честно говоря, совершеннейшим образом изменило. Я просто выбежал из того храма, и сказал, что я туда вообще больше никогда не вернусь. За мной выбежал мой друг, начал меня успокаивать. В общем, как-то более-менее договорились. Но действительно вот это стало поворотной точкой. Это стало началом конца в моем католичестве. Потому что с этого момента я начал не через розовые очки смотреть на католичество, не через призму своей любви к Средневековью, это вот та самая католическая церковь, которая мне тогда нравилась. Нет, а то, что это уже составляет сейчас. А надо отметить, что католическая церковь сейчас — это фактически церковь победившего обновленчества, где напрочь забываются и оставляются многие традиции. Многое, что было ценно двадцать веков, в конце двадцатого — начале двадцать первого века вдруг объявляется просто ненужным. И вот, в частности, одна из чудовищных духовных катастроф католичества — это Второй Ватиканский Собор, который на протестантский манер реформировал все католичество до глубины. До самой его глубины. И, к сожалению, это сказалось в первую очередь на благочестии самих верующих. То есть, для тех же католических паломников совершенно нормально и естественно, сняв рюкзак, положить его на престол, и пойти там по своим делам дальше заниматься. То есть, в Православии это вообще немыслимо. Мы настолько трепетно относимся к Престолу, настолько эта святыня важна для нас, что даже вот очки или молитвослов невозможно положить на него. Не дай Бог, если на нем лежит что-то кроме того, что необходимо. И такое забвение к собственной традиции, такое забвение и нелюбовь к тому, что покрыто благородной пылью веков, и то, что я искренне любил в католичестве, оно, конечно, очень сильно меня расстроило. Меня это напрягло, честно говоря. Потому что уж если в Польше такое происходит, то что же происходит во Франции или в той же Австрии, и так далее. Здесь я начал понимать, что мне путь только обратно в Православие. Потому что мне ценно и важно ощущать преемственность веков. Мне ценны и важны традиции. Без традиции, без живой традиции, даже отчетливо подчеркну — без живой традиции невозможно правильное понимание христианства. Опыт Церкви за две тысячи лет — это величайшая драгоценность, что у нас есть. И когда это, в угоду сиюминутным современным каким-то новомодным течениям, отвергается, отрицается или вовсе выбрасывается, меня это очень сильно ранит. Мое сердце это очень сильно ранит, конечно. И здесь я уже однозначно для себя определил, что мне путь обратно в Православие. Я отмечаю, что в этот момент у меня очень многое, конечно, строилось на эмоциях. И о Догматике как таковой речи здесь пока еще не идет. Просто потому, что я в нее еще не настолько глубоко, на тот момент, вник, чтобы, действительно, вопрос о филиокве или вопрос о первенстве Папы Римского имел для меня серьезное значение, какую-то роль играл. То есть, здесь это было в основном мое личное переживание, мои личные впечатления от католичества, и не нахождение того, что бы я хотел в нем увидеть. К чему я стремился, собственно, изначально. Ну вот. А впоследствии, уже по прошествии некоторого времени, когда я уже уехал из монастыря, из Доминиканского этого, я снова попал в некий такой вакуум духовный. Потому что из католичества я уже ушел, а в Православие я еще не пришел. Хотя понимал, что мне путь именно сюда и определен. Мешало то, что я, собственно говоря, никогда близко Православие и не видел, не понимал, и не знал. И в этот период мне очень помогли одни очень милые и добрые, хорошие люди, которые увлекались и интересовались латинским обрядом в Православии. Дело в том, что это весьма специфическая тема. Ее мало кто освещает, мало кто о ней знает, но тем не менее действительно так. В Православии существует латинский обряд. И более того, именно наша Русская Православная Церковь Московского Патриархата его и начала. В Америке, в Австралии, я знаю, существует много приходов. Причем там, что любопытно, в этих приходах используется либо переработанная англиканская месса, которая была рецензирована святейшим Патриархом Тихоном, и поэтому в этих приходах она носит название «Литургия святителя Тихона». И так же, наряду с этим, используется традиционный дореформенный латинский обряд. «Тридент» так называемый. Тридентский обряд. Вот. И познакомился я с такими милыми людьми, которые этим всем занимались. И, по сути, они мне действительно помогли прийти в Православие. Потому что человек, который этим всем занимался, он, в принципе, изначально и ставил перед собой цель: именно перевод людей из католичества в Православие. То есть, дать им возможность познакомиться с Православием через те формы, которые им близки и понятны. Через католические формы, по сути. Образно говоря, как мы сейчас это воспринимаем. Вот. И тогда, пообщавшись с этим человеком, я действительно углубился в Православие. И он мне говорил: «ты обязательно сходи в Сретенский монастырь, там на службах постой». Я ходил на Всенощную, я помню, Сретенского монастыря. Было долго, непонятно, но интересно (смеется) . И постепенно, постепенно, постепенно, по шажочкам как-то принимал в себя Восточный обряд, как таковой. То есть, получается, что вот это вот увлечение, опять книжное увлечение из латинства (Православного уже извода) оно привело меня к Православию исконному. К Православию Восточному, как оно и есть сейчас в нашей Русской Православной Церкви. И вот тогда, как раз-таки, ощущая в себе искренний духовный голод, и необходимость быть частью христианской настоящей православной общины, я просто пошел в первый попавшийся Храм, который мне на пути буквально подвернулся. Это была улица Маросейка. И первый же Храм, который мне подвернулся, это был Храм Николы в Кленниках, на Маросейке. Знаменитая Маросейская община. И там, собственно говоря, я воцерковился, и там я начал свою православную уже, нормальную человеческую духовную жизнь. Помню исповедовался батюшке, первый, какой мне попался там, это отец Николай Чернышов. Очень его люблю и уважаю до сих пор. Иногда даже видимся с ним (смеется) . А как выяснилось позже, ему нужно было в этот самый момент ехать принимать экзамены у иконописного отделения Свято-Тихоновского института. А тут я такой со своей исповедью за изрядное количество лет натворенных. И он, надо отдать ему должное, безропотно выслушал меня. Наверное, часа два с половиной он меня слушал и отпустил мне грехи. По сути, принял меня в Православие через покаяние обратно же. И сказал: «ну, Слава Богу, теперь мне надо ехать!» И спокойненько уже уехал по своим делам. Это тоже очень тепло для моего сердца легло, и я, конечно же, с радостью потом ходил в этот приход. Там я начал уже воцерковляться и погружаться именно в само Православие как таковое. Мне хотелось просто обычной человеческой приходской жизни. Мне не хотелось чего-то уникального, мне не хотелось чего-то из ряда вон выходящего. У меня вообще желание эпатировать публику прошло с подросткового возраста. Мне уже начинало хотеться чего-то такого подлинного. Действительно фундамента, на который можно опереться, и дальше стены уже своей жизни строить. И для меня это в первую очередь всегда соприкасалось именно с этой религиозной православной жизнью. Вот с этого момента и дальше. И в этом Храме, как я уже сказал, я воцерковился, в этом Храме я уже начал свой какой-то дальнейший церковный путь строить. И уже, естественно, помня свое искреннее желание углубиться внутрь христианской жизни, войти как можно глубже, прикоснуться к самым святая святых, я, опять же, захотел стать священником. Только уже православным в данном случае (смеется) . С чем, собственно, к своему духовному отцу и обратился. Вот. Он как-то так несильно среагировал. Ну я думаю: «ну что, ну не против же человек, не сказал же «нет». Значит, нормально». И я… приходит время собирать документы на поступление в семинарию. Я все документы прекрасно собрал. Остался только один-единственный документ. Это, собственно, письменное благословение духовного отца. Я к нему подхожу: — Все, отче, давай! — Он говорит: — Не дам. — Я: — Как это, не дашь? Давай! — Он говорит: — Не-не-не. Ты приход знаешь только с внешней стороны, как прихожанин. А ты его сначала узнай изнутри, с самой изнанки. Давай годик сторожем поработай у нас в Храме, а потом посмотрим (смеется) . А я тогда работал веб-дизайнером и 3D-визуализатором, много трудился на этом поприще, и достаточно неплохую зарплату имел. И, конечно, такой «кульбит» он был шоком для моей все еще тогда неверующей родни. Когда я бросаю весьма достойную работу, и иду сторожем в Храм. Я тоже иронично над собой подтрунивал, что, дескать, пик моей церковной карьеры — церковный сторож (смеется) . Вот. Но, действительно, прошел этот год, и на таком собрании, консилиуме нашего духовенства тамошнего Маросейского Храма ныне покойным тогдашним настоятелем, отцом Георгием Поляковым, было вынесено решение, что да, пусть идет в семинарию, хорошо. Но духовник мой не благословил идти в Лавру, а на собрании владыки Арсения, где распределение происходит, на этом самом епархиальном собрании для распределения меня отправили в Перерву. Перервинскую семинарию… То, что меня изначально привело в католичество — это любовь к традиции. Именно отсутствие уважения к существующей традиции меня сильно покоробило в католичестве, и стало тем поводом, который подтолкнул меня к выходу из католической церкви. И, конечно, при Папе Бенедикте Шестнадцатом, он уже после моего католичества на престол взошел, но тем не менее, при Папе Бенедикте Шестнадцатом действительно наметился какой-то курс возвращения к традиции, к истокам. Но при Папе Иоанне Павле Втором, а, собственно говоря, мой период католичества совпал с его понтификатом, тоже были какие-то потуги к сохранению традиции, к утверждению традиции. Но, как я тогда для себя вынес, как я это понял, даже этот уважительный реверанс к традиции совершался исключительно из модернистских побуждений. То есть, такой абсолютной всеядности. Что вот такие у нас «крокодилы» есть, ну вот, пусть они тоже будут. Ну, а что ж такого? Вот. А так мы и на там-тамах побарабаним на мессе. Собственно говоря, я лично был этому свидетель в том же самом Непорочного Зачатия на мессе какой-то там местной африканской общины. Кружок сидел вокруг престола, и играл на там-тамах. «священнодействовал». Вот. Просто вот эта всеядность, она меня еще больше покоробила. То есть, я не увидел в католичестве, в современном католичестве, действительно серьезного движения к традиции, как бы, в обратную сторону. И даже то движение, которое есть, оно принимается именно в силу модернистских воззрений, а вовсе не уважения подлинного к традиции как таковой. И именно это я нашел в Православии. И именно это в Православии и по сию пору остается неизменным. Здесь не идет речь о каких-то частных или личных недостоинствах конкретных персонажей. Ни в католичестве, хотя там очень много своеобразных личностей, ни в Православии. То есть, здесь вообще нет персонализации. Это вопрос более глобальный, более широкий. И именно вопрос Церкви Христовой, по сути. Вот то, что двадцать веков было нормально, почему-то вдруг у католичества современного оказалось ненормальным в двадцать первом веке. Вот. Это все нужно сломать, все нужно переделать. Мы сейчас будем все по-другому делать. Может быть, к нам тогда больше народу будет ходить. Вот. Нет, я совершенно искренне считаю, что к Богу приходят одинокие, ищущие странники, а не пионерские отряды под патриотические песни… Нужно отметить, что мы сейчас говорим про путь человека ко Христу. К Православию, в данном случае. И говоря про этот путь, не нужно ожидать, что с самого начала этого пути человек обладает всеми знаниями, всем пониманием. Я отлично понимаю, что действительно, самое начало моего церковного пути было весьма… эмоционально (смеется) . Многие решения я принимал под влиянием именно эмоций, а вовсе не разума, и вовсе не понимания как такового. Конечно, знания пришли немножечко позже. И естественно, сейчас уже, с той позиции, на которой я стою, уже могу оценивать те или иные какие-то свои метания душевные, и говорить, что это было незрело, а вот это было действительно правильным шагом. Но тогда еще я это не мог для себя сформулировать. Я даже не обладал теми инструментами, с помощью которых можно было бы действительно оценивать, и правильные решения принимать в тех или иных ситуациях. Поэтому, конечно, тогда для меня вопрос Догматики не стоял как таковой. То есть, он был для меня каким-то фоном определенным, я о нем знал естественно. О филиокве и многих иных нюансах католичества я знал естественно, но принимал как данность. И не больше. Меня это не интересовало, чтобы в это глубоко вникать. И уже, собственно говоря, перейдя в Православие, и начиная «раскапывать» вот эту традицию, которую я так люблю, которая мне так интересна, я с удовольствием начал погружаться в нее. По кирпичикам ее разбирать и дальше все углубляться в нее, уходить. Здесь, как раз-таки, конечно, да, уже встали вопросы догматического характера. И в них я тут уже, обладая большими знаниями и большим опытом, разобрался. Действительно, сам для себя уже абсолютно однозначно отметил правильность Православия, православной точки зрения. Опять же, потому что оно неизменно зиждется на первых семи Вселенских Соборах, то, что оно зиждется на учениях святых отцов и самих Апостолов, апостольских мужей, и прочих святых отцов, которые были в первые тысячелетия, что у католиков сейчас, увы, отсутствует. То есть, оно как таковое, как данность, у них есть, но для них гораздо важнее то развитие, которое они получили уже в расколе, уже начиная со второго тысячелетия и далее

25 просмотров • 2 месяца назад
Слова назидания
вразумление доброе слово испытания истории из жизни
Мудрая жена умного мужа
5:18

Мудрая жена умного мужа

Возвращались муж и жена домой после церковной службы. Жена была, что называется, на седьмом небе от счастья. В кои-то веки муж пошёл в храм. Обещал-обещал. И вот сходил! Правда, исповедоваться пока наотрез отказался. «Не готов пока, дома перед иконой покаюсь, — сказал он. — С какой стати я должен кому-то, пусть даже это и столь почтенный, как ваш батюшка, старец, всю свою подноготную открывать? Мне и в моём бизнесе посредников хватает!» Но всю литургию отстоял. И проповедь священника внимательно выслушал. А тот, к счастью, словно для него говорил об исключительной необходимости для вечного спасения исповеди и причастия. И о том, что, приходя на исповедь, человек открывает свои грехи не священнику, который является только свидетелем этого, а — самому Богу! — Ладно, — сказал, наконец, после долгого молчания муж. — Убедил меня ваш батюшка. В следующий раз, когда после отпуска опять пойдём в храм, обязательно исповедуюсь! И после этого перешёл от духовных — к мирским делам. — Знаешь, — сказал он. — Я всё продумал, где и как нам с тобой будет лучше провести этот отпуск. Не пожалеешь! — Ещё бы! — с искренним восхищением поддержала его жена. — Ты же ведь у меня — умный! Польщённый такими словами муж принялся обстоятельно и исчерпывающе описывать прямо по дням всю программу их предстоящего отпуска. — Надо же, как всё здорово! — выслушав его, радостно согласилась жена. — И когда ты только всё это успел? — А сегодня, прямо на службе! — Когда именно? — неожиданно встревожилась жена. — Ну... когда хор так торжественно и тихо пел. А потом священник вынес что-то такое — покрытое бархатом с вышитыми крестами... — припомнив, принялся объяснять муж. — То есть, во время «Херувимской»?! — ужаснулась жена. — Ну да! Скорее всего. В начале что-то действительно пели про херувимов. И после этого я тоже обдумывал наши планы на отпуск. А что? Что-то не так? «Конечно! — понимала жена. — В этот, один из самых важнейших моментов службы стоящие в храме люди должны только представлять себе, что они, подобно Херувимам, находятся близ Господа, на небе и, как бы вместе с ними, поют Ему трисвятую песнь — хвалу Богу. Всё и вся должно умолкать в это время и преклоняться перед величием спасительного подвига Христа, идущего на Голгофскую жертву. Даже все наши, какими бы срочными и важными они ни были, помыслы должны умолкнуть. Не зря ведь в Херувимской песне поётся: "Всякое ныне житейское отложим попечение"!» Но как... как сказать об этом мужу? Открыто и прямо — так ведь он может сразу всё не понять, раскритиковать не просвещённым ещё благодатью разумом и вообще отказаться ходить с ней на службы. А она так долго молилась о том и боролась за это... И тогда она, для наглядности, словно говоря о совсем другом — но на деле — об этом самом! — рассказала давний случай, который произошёл с Иоанном IV, более известном как Иван Грозный. О том, как он однажды вот так же, после пения «Херувимской», обдумывал свои грандиозные царские планы строительства на Воробьёвых горах. И — как подошедший к нему на паперти Василий Блаженный спросил у него: «А что это ты, православный государь, на церковные службы не ходишь?» — «Как это не хожу? — возмутился царь. — Я вот и сейчас выхожу из храма!» — «Да не был ты в храме!» — «А где же тогда, по-твоему, я был?» — «А то сам не ведаешь? На Воробьёвых горах!» Посмотрел на Христа ради юродивого царь. Понял всё разом. И, несмотря на свой грозный нрав, не стал перечить ему. А после этого так стал почитать святого Василия, что после смерти сам нёс его гроб на своих царских плечах...» Выслушал со вниманием жену муж. Понравилась ему эта история. И только тогда, как бы желая всё разъяснить, она сказала, почему во время пения Херувимской ни в коем случае нельзя жить по-мирски в храме, даже делая такое благочестивое дело, как ставя свечи или прикладываясь к иконам, а после неё — даже думать о чём-либо постороннем! То есть даже тут не сразу сказала о главном! И уже дома, как можно мягче, добавила: — А теперь подумай: угодно ли будет Богу вся эта наша поездка? Какой бы она ни была заманчивой! Не лучше ли нам с тобой, помолившись, придумать что-то другое? Новое! Ты же ведь у меня — умный... Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

22 просмотров • 2 месяца назад
Слова назидания
вразумление доброе слово жена муж семья
Показано 1-9 из 91 рассказов (страница 1 из 11)