Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Вынужденная остановка

Электричка долго стояла на середине перегона, очевидно ожидая, когда пройдет выбившийся из графика скорый поезд. Затем резко дернулась раз, другой (то ли машинист был неопытный, то ли его притормозил диспетчер) и... снова остановилась! От первого толчка Максим Тимофеевич, которому ехать-то оставалось всего ничего — электричка остановилась прямо перед его остановкой, — проснулся. Поправил сползший после второго толчка на коленях журнал с полностью разгаданным кроссвордом. Поднял упавший на пол карандаш. И, позевывая в кулак, огляделся по сторонам. Все как всегда. Ничего нового. Люди вокруг читали яркие, броские журналы с некоторыми вызывающе пошлыми, а если прямо сказать, развратными фотографиями. Бульварные романы. Слушали через наушники такую бешено-громкую музыку, что она доносилась до него даже через два сидения. О чем-то сплетничали. Некоторые, судя по всему, опаздывающие домой или на встречу, уже открыто нервничали и выражали свое недовольство всем: начиная от власть предержащих до неимущих денег. Это после того, как по вагону прошел, прося милостыню, старик... Словом, вагон, как и весь мир, жил своей жизнью. Выбивались из общей картины только две женщины, сидевшие рядом. Напротив друг дружки. Точнее, одна. Потому что первая, уже в годах, с густо крашеными волосами, лишь коротко задавала вопросы. А другая — в старушечьем, хоть и была совсем молодой, платочке, тщательно повязанном на голове, несмотря на жару на улице и духоту в вагоне, от которой пот давно уже змейками полз по спине, — подробно и обстоятельно отвечала на них. Она была единственной, кто подал милостыню нищему, хотя для этого ей пришлось дотягиваться до него через двух соседей. В том числе и Максима Тимофеевича... И от ее ответов, собственно, он и задремал. Дело было в том, что все вопросы и ответы были... на духовную тему. Всё о вере. Да о Боге. А он почему-то всегда сторонился религии. Дипломатически говоря, когда дело касалось ее: «Сам не верю. Но и другим не мешаю!» Но тут один из вопросов женщины, которая была постарше, неожиданно привлек его внимание. Та спросила: — Послушать вас, так вам хорошо... Вы при монастыре! А как же спастись мне, живя в миру? «Спастись?.. — насторожился Максим Тимофеевич. — А собственно, от чего? Зачем?!» И тут молодая женщина стала объяснять соседке всё так, словно, услышав его мысли, отвечала именно ему. Говоря то, о чем он и понятия не имел. Он, кого до выхода на пенсию, на работе в крупном институте, ученые коллеги с нескрываемым уважением называли «ходячей энциклопедией»! Который кроссворды заполнял карандашом просто играючи, с презрением насмехаясь над теми, кто разгадывал их при помощи переводчика, то есть пользуясь специальной книгой с ответами на все случаи жизни. Кто без труда и запинки мог ответить на любой вопрос из неважно какой области. Правда, в последние годы в кроссвордах появились вопросы, касающиеся религии... Но благодаря какой-то глубинной памяти — то ли перешедшей к нему от предков, то ли эти термины встречались ему в книгах — и подсказке полностью разгаданных соседних слов, он, совершенно не вдумываясь в смысл, вписывал их так, что всегда получалось буква в букву! А молодая женщина всё говорила... Говорила... Ей даже мысленно возразить было нечего. Потому что всё было так аргументировано и убедительно. Она ссылалась на такие авторитеты, спорить с которыми, как ученый, он не осмелился бы никогда. Вот новости, так новости... Оказывается, Дарвин был глубоко верующим человеком! И это уже только его ученики, в угоду поднимавшему тогда голову воинствующему атеизму, сделали его главарям бесценный подарок в виде теории, гласившей, что человека создал не Бог, а он произошел... сам — от обезьяны. «Надо же», — невольно покачал головой Максим Тимофеевич. А ведь он со школьной парты и до профессорской кафедры ни разу не задумывался над тем, что это теория — кстати, всегда вызывавшая в нем глухой внутренний протест и даже отвращение, — а не закон. Причем не получившая никакого подтверждения своей правоты более чем за полтора века! Иными словами — так и не состоявшаяся! И еще... Верили в Бога: французский математик Блез Паскаль; всем известный своим законом всемирного тяготения Исаак Ньютон; шведский естествоиспытатель Карл Линней; английский химик и физик Роберт Бойль; английский физик и математик Джордж Габриел Стокс; один из основателей электрохимии Гемфри Дэви; американский физик-изобретатель Томас Эдисон; французский энтомолог Жан Анри Фабр; его соотечественник философ, писатель и энциклопедист Дени Дидро, сказавший: «Глаза и крылья бабочки достаточно, чтобы раздавить безбожника»; еще один француз — математик Огюстен Луи Коши. А также — выдающийся философ, физик, математик и физиолог Рене Декарт, Уильям Шекспир, Джордж Байрон, Макс Планк, Майкл Фарадей, Николай Коперник, Леонард Эйлер, Готфрид Вильгельм Лейбниц, Пьер де Ферма... Наконец, наши русские лучшие умы: Михаил Васильевич Ломоносов, Федор Михайлович Достоевский, Александр Сергеевич Пушкин, Николай Васильевич Гоголь, Александр Васильевич Суворов, Михаил Илларионович Кутузов, академик Иван Петрович Павлов, великий педагог Константин Дмитриевич Ушинский. Как — ну прямо гром посреди ясного неба — выяснилось, сказавший, что неверующего учителя на пушечный выстрел нельзя подпускать к детям! Разумеется, в современной педагогической литературе об этом не было сказано ни слова... Даже один из основоположников так называемого марксизма-ленинизма и самых главных главарей того самого воинствующего атеизма — Фридрих Энгельс — под конец жизни признал факт Воскресения Христа неоспоримым фактом! Более того... Максим Тимофеевич, весь обратившийся в слух, благо электричка стояла и стук колес не мешал добуквенно слышать каждое слово. — Как сказал великий английский философ Бэкон... простите, передам его главную мысль своими словами, но, поверьте, совершенно точно: лишь незнание мешает человеку поверить в Бога! — словно услышав его основной вопрос: «Почему, почему же тогда он сам — маленькая кочка перед этими горами-исполинами — не верил?!», произнесла молодая женщина. Точно отвечая именно ему, она, наконец, словно вспомнила о своей собеседнице и подбадривающе улыбнулась ей: — А вам я вот что скажу. Как говорится, не все в монастыре спасутся и не все погибнут в миру! Женщина (да и Максим Тимофеевич неожиданно для себя — тоже) с удовольствием выслушала эти слова и вдруг вздохнула: — Всё оно, конечно же, хорошо... И красиво сказано. Но как... как осуществить это на деле?! — Да-да, — неожиданно для себя встрял в беседу (чего никогда и нигде до этого не позволял себе, как воспитанный и интеллигентный, то есть уважающий не только себя, но и других, человек) Максим Тимофеевич. — Так сказать, на практике? — Очень просто! — улыбнулась на этот раз уже ему молодая женщина. — Представьте себе, я только сегодня как раз читала об этом вот в этой книге! Один сербский святой, Иустин Попович, как повествует о том наш современник, великий старец Паисий Святогорец, говорил своим духовным чадам: если ты учитель, то будь святым учителем; если мастеровой — будь святым мастеровым; если ты журналист — будь святым журналистом! Она погладила лежавшую у нее на коленях книгу и продолжила: — А сам старец Паисий Святогорец привел здесь такой случай... Она нашла нужное место и показала его: — Вот... Жил в Греции один грузчик, который старался во всем поступать по заповедям Божиим и вообще жил глубокой духовной жизнью. Однажды у него умер тесть, которого он очень любил и который, к сожалению, жил далеко не свято. Уже в больнице, в морге, этот грузчик с большой болью помолился Богу, прося, чтобы Тот воскресил его — для покаяния, то есть для исправления жизни! И что же? Господь вернул к жизни его тестя, и святой грузчик отвел его домой в полном здравии, где тот прожил еще пять лет, действительно, в покаянии... Привыкший больше доверять глазам, чем ушам, Максим Тимофеевич виновато сказал: — Простите, что вмешиваюсь в вашу беседу. А... можно мне самому посмотреть? — Пожалуйста! — с готовностью, словно только и ждала этого, отозвалась молодая женщина. И протянула ему свою книгу. В ее названии были не очень хорошо знакомые Максиму Тимофеевичу, а значит, которые могли не запомниться, слова. И он, не доверяя умеющему предательски быстро стираться в самый неподходящий момент карандашу, достал авторучку, записал: «Старец Паисий Святогорец. 1924–1994. Свидетельства паломников». И правильно сделал. Потому что, как ни умел он быстро, по диагонали, чем всегда изумлял знакомых, читать самые сложные книги, здесь почему-то подолгу останавливался чуть ли не на каждой строке. Да и сама книга содержала не меньше четырехсот страниц! Но молодая женщина, как определил он, своими словами действительно точно передала суть этого рассказа... Разве что вместо пяти лет, которые еще жил тесть святого грузчика, сказала «несколько»... Увлекшись, Максим Тимофеевич читал, читал... Пока, к его великой досаде, слева не начал грохотать встречный поезд. Не быстрый и легкий, как ожидалось, скорый. А бесконечно длинный, тяжело груженный громадными стволами недавних вековых деревьев товарный состав. Который вдруг чем-то напомнил ему всю его прежнюю жизнь. До этих самых минут... Электричка дернулась еще раз. И теперь, быстро набирая скорость, пошла, пошла, пошла... Пора было вставать и направляться к выходу. Максим Тимофеевич с сожалением закрыл книгу и со вздохом протянул молодой женщине. — А знаете что? — опять улыбнулась та и неожиданно сказала: — Оставьте ее себе! Я почему-то уверена, что эта первая духовная книга в вашей жизни будет далеко не последней! Так оно и случилось. Хотя случайностей, конечно же, не бывает! Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

19 просмотров • 1 месяц назад

Слова назидания

вразумление доброе слово

11:04

Агриппина

Есть в моём «Помяннике», там, где находится список тех, кого нужно поминать об упокоении, одно имя: Агриппина. Оно имеет для меня особенное значение. Если бы не эта женщина, то, как знать, может быть, меня самого давно бы уже поминали об упокоении. И вот почему. Ещё в начале девяностых годов, когда ей было примерно столько лет, сколько теперь мне, и она казалась мне почти пожилой, в соседней квартире разбуянился пьяный сосед. Собственно, пил и бил домашних — двух бедных, несчастных женщин: свою жену и её восьмидесятилетнюю мать. Те, панически страшась каждого его возвращения после работы (а работал он через двое суток на третьи водителем «скорой помощи»!), как только могли, терпели и каким-то чудом ухитрялись пригашать эти пьяные пожары. Но в тот раз из квартиры на пятом этаже, где они проживали, послышались такие душераздирающие крики, что к ним сбежался едва ли не весь дом. Когда подоспел и я, то увидел полный коридор людей. Все стояли, не зная, что делать. И только высокая, дородная — чувствовалось, что в молодости она была невероятной красавицей, — соседка с четвёртого этажа, Агриппина (её даже с годами ни у кого не поворачивался язык называть по отчеству) пыталась угомонить стоявшего перед ней набычившегося мужчину. Жена пьяницы, высохшая раньше времени, а до замужества — первая певица и хохотунья в городе, бледная женщина слабым голосом уговаривала её не связываться с мужем. — Уйди, Агриппина! — говорила она. — У тебя ведь высокое давление! Тебе нельзя волноваться... А мужчина только слушал их и посмеивался. Худой, невысокий — внешне он был хил и слаб. Но когда основательно напивался, то в нём неожиданно появлялась такая сила, что он без труда смог бы одолеть четверых дюжих мужиков. Зная об этом и понимая источник этой силы, я решил не испытывать судьбу. В конце концов, сцепись я с ним в его квартире и случись что потом — закон был бы не на моей стороне. Вспомнив о законе, я не выдержал и предложил: — Да сколько с ним можно возиться! Вызывайте милицию — и пусть они сами с таким разбираются! Услыхав это, пьяница мутными глазами посмотрел на меня и, крикнув: — Ах, милицию?.. Метнулся на кухню и тут же вернулся с огромным ножом. — А это ты видел? Сейчас я тебя... Между ним и мной сначала был один только нож. Его дрожащее от нетерпения и ярости остриё... А потом вдруг возникла Агриппина. Не долго думая, она схватила нож за лезвие и... вырвала его из руки пьяницы. От неожиданности тот особо и не сопротивлялся. Но, тем не менее, с ладони Агриппины на пол заструилась кровь. Жена пьяницы — куда только её слабость и страх делись! — оттолкнув мужа, бросилась к ней и принялась помогать, бинтуя руку. — Смотрите, смотрите, люди добрые, до чего он дошёл? — кричала она. — Человека зарезал! Эти слова и вид крови отрезвили пьяницу. Изрыгая проклятия и обещая, что ещё разберётся со всеми, кто мешает ему по-человечески жить, он неверной походкой ушёл в свою комнату, откуда вскоре послышался его громкий храп. Просеменившая с опаской туда мать жены пьяницы вернулась с сияющим лицом и радостным шепотом известила: — Спит!.. — Слава Тебе, Господи! Обошлось... — с облегчением выдохнула жена. — Да всё-таки Бог сильнее дьявола, который ему помогает! — послышались голоса постепенно начавших расходиться людей. Вскоре в квартире остались лишь две хозяйки, Агриппина и я. Все мои мысли занимала Агриппина. Ведь не вмешайся она — и всё это могло кончиться весьма плачевно. Мне очень хотелось отблагодарить её. Но чем? Сам не знаю, почему, может, недавние слова о Боге были тому причиной, я начал говорить о духовном, спрашивать у Агриппины, давно ли она была в храме, где сам немного прислуживал алтарником. И тут вдруг оказалось, что Агриппина даже не помнит, когда последний раз была там. А уж то, что не исповедовалась с самого детства — это совсем точно. А может, и в детстве не исповедовалась... — Да вы что? — так и накинулся на неё я. — Разве не понимаете, сколько за это время набрали грехов? Каким смертельно опасным грузом отяготили свою душу? А ну как сейчас он ударил вас ножом — и куда бы вы тогда с ними пошли? — Как куда? Известное дело — в ад... — невесело усмехнулась Агриппина. — Вот видите, и не на день или два, а навечно! — Да, уж что-что, а нагрешила я в жизни, действительно, много! И тяжко... — Ну так тем более тогда вам нужно как можно скорей позаботиться о своей душе! — воскликнул я. — Сходить в храм, исповедаться, причаститься... — Ох, да ведь всему этому нас не учили! — показалось, что испугалась не побоявшаяся и ножа Агриппина. — Я даже не знаю, как правильно вести себя в храме! Как подойти к иконам, где поставить свечи за здравие, а где за упокой, и уж тем более — как молиться и исповедаться! — Да всё это — дело наживное! Священник, прихожане подскажут. Главное — только начать! — горячился я. И откуда во мне не только редкостное красноречие, но и столь напористая настойчивость взялась? Почти за час я ухитрился сжато пересказать Агриппине всё то, что за несколько лет почерпнул из духовных книг и что было в багаже моего тогда ещё небольшого церковного опыта. И потом, как о уже решённом, спросил: — Ну что, убедил? Пойдёте на исповедь в храм? — Да, — как-то вся радостно просияв, закивала Агриппина. — Как только появится время, непременно схожу! — Зачем откладывать? — не отступал я. — Вот прямо завтра и идите! — Нет, — сразу сникнув, вздохнула Агриппина. — Завтра мне надо Паше (а парню уже под тридцать!) завтрак приготовить. — С вечера приготовьте! — посоветовал я. — А разбудить? — удивилась Агриппина. — Он ведь тогда наверняка на работу опоздает! — Так заведите ему будильник! — Бесполезно. Не услышит! — Поставьте будильник в пустое ведро! Проверенный способ. Тут даже глухой проснётся! — Да ладно вам! — отмахнулась Агриппина. — Буду я ещё детей смешить... Сказала, не могу завтра, значит, не могу... — Ну хорошо, а послезавтра? — Послезавтра — тем более! Мне нужно идти помогать одной знакомой, посадить картошку. Она же ведь мне помогла! Агриппина была решительной женщиной. Об этом говорила хотя бы её перевязанная рука. И я не стал её уговаривать. Только с надеждой спросил: — Тогда... на третий день? — Не знаю... После картошки мне, возможно, придётся посидеть с дочкиными детьми! — с сомнением покачала она головой и, чувствуя, что я не отстану от неё просто так, неопределённо пообещала: — Ну хорошо! Может, через три, а ещё лучше, через четыре дня... Через четыре дня я, и правда, увидел её около храма. Обрадовался. «Ну наконец-то, — с облегчением подумалось мне, — нашла-таки время, зашла и исповедалась. А может, даже и причастилась. Не зря, знать, тогда я уговаривал её битый час! И значит, отблагодарил, как сумел...» Но батюшка — отец Геннадий, к которому я подошёл спросить о ней, внимательно выслушав меня, отрицательно покачал головой. — Нет, никаких исповедников у меня сегодня не было. Разумеется, и причастников тоже. — Может, она тогда просто заходила и хотя бы у икон покаялась Богу? — Да нет же, не было её в храме! Было такое ощущение, что ко мне вернулась та, давняя настойчивость. — Вы... точно в этом уверены? — не отступая, уточнил я у священника. — Абсолютно! — усмехнулся он. — Хотя бы по той причине, что сегодня вообще не было службы. И храм пока ещё не открыт... И тогда я понял, что Агриппина просто проходила мимо храма, как всегда, торопясь по своим делам. А ещё через два дня — я возвращался тогда из краткой поездки — малознакомые люди вдруг сказали мне на автовокзале: — Слыхал новость: соседка твоя умерла! Говорят, от давления. — Какая ещё соседка? — не понял я, но сердцем вдруг почувствовал, что случилось непоправимое. И так оно и было. — Ну, эта... как там её — Агриппина! «Господи! — ахнул я. — Не успела... А ведь это Ты, за то, что она не пощадила жизни своей за други своя, то есть за меня, дал ей шанс на покаяние, а значит, и спасение. И мне дал дар слова, благодаря которому можно было убедить пойти в храм и покаяться когда угодно». Но вот перейти от слов к делу, то есть пойти туда, по своей свободной воле, могла только она сама. Могла, но не пошла... Отец Геннадий сказал, что её и после не было в храме. И что в итоге? Пашу она тогда, конечно же, накормила. И разбудила. Знакомой картошку посадить помогла. С дочкиными детьми побыла. Ещё куда-то сходила и что-то сделала. А вот душу свою не сберегла. И в моей навсегда оставила боль. Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

11 просмотров • 1 месяц назад

Слова назидания

бабушка истории из жизни

7:50

Своя рубашка

Всё готов был понять и даже принять (правда, как он сразу предупреждал, — со временем!) в православной вере Леонид Булатников, который в свои пятьдесят лет любил, чтобы его называли просто Ленькой. Но только не это. То, что Бог прощает на исповеди даже убийц. — И вообще — где справедливость? — с вызовом вопрошал он. — Согрешит человек. Сходит — покается. И Бог простит его. Это я понимаю. Это всё даже хорошо. Но ведь он опять идет и снова делает то же самое. Я знаю много таких! — А сами вы, — спросил у него однажды приехавший в деревню на похороны близкого родственника спокойный такой монах, — хотели бы, чтобы Бог простил лично и вас? — Ой, только давай будем на «ты» и называй меня лучше Ленькой! — сразу предупредил Леонид. И, поразмыслив, признался: — Ещё бы! Конечно! Как не хотеть? Он вообще всегда отличался честностью и справедливостью. А ещё — быстрой сообразительностью. Поэтому с самодовольной усмешкой тут же сказал: — Но для этого сначала нужно серьезно согрешить! — А ты, стало быть, Леонид, никогда не грешил? — согласившись на первое предложение и решительно отказавшись от второго, уточнил монах. — Ну, по крайней мере, не убивал! — Допустим, хотя мы ещё вернёмся к этому! — подчеркнуто временно согласился монах. — Ну, а как, скажем, насчёт того, чтобы ругаться матом? Случалось хоть иногда? — Почему это иногда? Постоянно! А что здесь такого? — изумился Булатников. — Все в нашем селе ругаются. Даже малые дети. Какой же в том грех? — Ну, во-первых, у вас не село, а деревня, потому что в ней нет храма, — поправил его монах. — А во-вторых... И, видя, сколько народа собралось вокруг него, уже не столько Леониду, сколько всем принялся объяснять, что это грех и великий. И вот почему. Мало того что человек оскверняет себя — свою душу и тело, всё окружающее пространство грязными, непотребными словами. Так ведь самое страшное — он ещё и оскорбляет ими Саму Пресвятую Богородицу. Которая, как хорошо известно из давней и современной истории, держит над миром Покров, умоляя Своего Сына — Иисуса Христа — смилостивиться, пощадить погрязший в грехах человеческий род. Дать ему ещё время на покаяние! Страшно даже представить, что будет с нами, если Она хоть на миг опустит его... А ведь именно такое случается с теми, кто оскорбляет Её. Такой человек сразу лишается спасительного заступления Божией Матери и мгновенно становится игрушкой в руках бесов. Он жестоко мучается, невероятно страдает, сам даже не понимая, почему. И, в конце концов, погибает уже здесь, на земле, и затем — навечно! Ты, Леонид, стало быть, хочешь этого? — Бр-рр! — зябко передёрнул плечами Булатников. — Нет, мне такого не надо! — То есть ты всё же пошёл бы на исповедь, чтобы Господь отпустил тебе этот (я уж не говорю о, как минимум, сотне других) грех? — глядя ему прямо в глаза, уточнил монах. — Ну да... — А если опять сорвёшься? — Значит, снова пойду! — забыв про своё непримиримое несогласие с тем, что Бог множество раз прощает одни и те же грехи, воскликнул Леонид. Ко всему прочему, он был ещё и на редкость эмоциональным человеком. — Не погибать же, как ты говоришь, — здесь и навечно! — Вот тебе и ответ на твой давний вопрос о, якобы, вопиющей несправедливости. А что же касается твоих слов про убийц... Ты что — и правда уверен в том, что сам никогда никого не убивал? — Да ты что?! — снова взъерошился Леонид. — Я ничего, — спокойно возразил монах. — А вот ты хорошенько подумай. И вспомни. Вот, к примеру, жена твоя аборты делала? — Ну, допустим... — И ты, стало быть, ни при чём? — Почему это? Раз не возражал и даже порой настаивал — значит, очень даже при чём! — Вот видишь! А ведь аборт — это самое настоящее убийство. Живого, в отличие от тебя, ещё не крещенного и ни в чём не повинного человека. А не какого-то там ничего не понимающего и не чувствующего зародыша, как говорят об этом сами преступные, то есть делающие аборты, врачи. Но даже допустим, что не было в вашей семье ни одного аборта. Где гарантия, что ты не толкнул однажды ненароком локтем, пробиваясь без очереди в автобус, какого-нибудь слабого, немощного человека? А у того развилась после этого злокачественная опухоль. Из-за чего его давно уже нет на свете? Леонид подавленно молчал. — Да что там автобус... — наконец вымолвил он. — И почему ненароком? Я ведь и драться всегда любил. А кулаки у меня — что чугунные гири. И многих уже нет, кого я ими как следует отходил. Откуда мне теперь знать, моя в том вина или нет? — К счастью, и для таких случаев есть бесконечная Божия милость, — ответил ему монах. — На исповеди мы называем все отягощающие нашу совесть, а значит, и душу, грехи. А есть такое таинство, называемое елеосвящением, или соборованием, в котором отпускаются грехи, совершенные нами по незнанию или неведению! — Слушай, — обрадовался Булатников, весь так и рванувшись к монаху. — Так отпусти ты мне их прямо сейчас, а? Но тот остудил его пыл. — Отпускает грехи один только Бог! — сказал он. — И потом, эти таинства — исповеди и соборования — может совершать только священник! В первое же воскресенье после этой беседы Булатникова видели в храме на исповеди. Потом около его дома однажды около двух часов — на таинство елеосвящения уходит никак не меньше времени — стояла машина священника. Так что не зря в народе говорят: своя рубашка ближе к телу. А тут к тому же был, пожалуй, тот самый случай, когда она оказалась необычайно близкой и для души! Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

13 просмотров • 1 месяц назад

Слова назидания

вразумление дедушка доброе слово сильная личность

9:04

Тридцать лет одной молитвы

Представь себе человека, который молится тридцать лет. Каждый день. Каждое утро. Каждый вечер. Тридцать лет — это больше десяти тысяч дней. Больше десяти тысяч молитв. И все эти тридцать лет — об одном и том же. Не о прощении грехов вообще. Не о спасении. Не о здоровье и не о мире. Об одном. О языке. «Господи, Иисусе Христе, покрой меня от языка моего». Это слова аввы Сисоя — одного из величайших подвижников египетской пустыни. Человека, о котором говорили, что он достиг меры Антония Великого. Человека, у которого ученики учились молчанию и смирению. Человека, чьё лицо при смерти засияло как солнце. И вот этот человек признаётся: тридцать лет молюсь об одном — и до сих пор падаю. Египетская пустыня. Четвёртый век. Авва Сисой сидел с учениками. Разговор зашёл о молитве. Кто-то спросил — как нужно молиться. И старец ответил. Но не так, как обычно отвечают учителя — не теорией, не наставлением, не цитатой из Писания. Он ответил признанием. — Поверь, — сказал он. — Вот уже тридцать лет как я не молюсь Богу о прочих грехах своих. Но, молясь, говорю Ему только одно: Господи, Иисусе Христе, покрой меня от языка моего. Пауза. — Ибо даже доселе я падаю, согрешая через него. Ученики молчали. Перед ними стоял великий старец. Человек, который десятилетиями жил в посте и молитве. Который знал наизусть всё Писание. Который видел духовные видения. Который исцелял болящих. Который мог воздевать руки к небу и молиться так, что ученики не смели смотреть на него. И этот человек говорил: тридцать лет — и всё ещё падаю. Через язык. Что это значит — падать через язык? Не обязательно ругательства. Не обязательно ложь. Язык падает тоньше. Сказал лишнее — и обидел человека. Поторопился с суждением — и оказался несправедлив. Похвалил себя вслух — и поддался тщеславию. Пожаловался — и посеял уныние в другом. Промолчал, когда надо было сказать — и предал. Сказал, когда надо было промолчать — и разрушил. Язык — это инструмент, которым мы можем и строить, и ломать. Причём ломать — гораздо легче. И гораздо незаметнее. Авва Сисой это знал. Знал не из книг — из собственного опыта. Тридцати лет опыта. Есть соблазн думать, что великие подвижники — это люди, которые победили все страсти. Которые достигли бесстрастия — того особого состояния, когда искушения уже не тревожат. Которые давно оставили позади всё, с чем борются обычные люди. Авва Сисой опровергает это одной фразой. Тридцать лет. Каждый день. Одна молитва. И — «до сих пор падаю». Это не слова человека, потерпевшего поражение. Это слова человека, который знает себя. Который за тридцать лет духовной жизни увидел своё главное слабое место — и не отвернулся от него. Не сказал себе: «Ну, это мелочь». Не утешился тем, что у других слабостей больше. Не махнул рукой. Он продолжал молиться. Каждый день. Об одном. Это очень важно — понять, что он не отчаивался. Есть два способа реагировать на собственное несовершенство. Первый — отчаяние. «Я борюсь тридцать лет — и всё ещё падаю. Значит, это безнадёжно. Значит, я не могу измениться. Значит, нет смысла продолжать». Второй — смирение. «Я борюсь тридцать лет — и всё ещё падаю. Значит, эта борьба — моя. Значит, именно здесь мне нужна помощь. Значит, нужно продолжать молиться — снова и снова, каждый день». Авва Сисой выбрал второй путь. И это, пожалуй, и есть самое важное в его признании. Не то, что он падал. А то, что он не переставал молиться. «Покрой меня от языка моего». Это необычная молитва. Не «исцели меня». Не «дай мне силы». Не «прости меня за прошлое». А — «покрой». Укрой. Защити. Будь между мной и моим языком. Потому что авва Сисой понял: своими силами он не справится. Тридцать лет показали ему это с абсолютной ясностью. Можно поститься. Можно бодрствовать ночами в молитве. Можно уйти в самую глубокую пустыню. Но язык — он всегда с тобой. И он быстрее мысли. И он привычнее всего. Единственная надежда — просить Бога встать между тобой и твоей слабостью. Авва Сисой умирал в окружении учеников. Они смотрели на его лицо — и видели, как оно постепенно светлеет. Потом оно засияло так ярко, что они не могли смотреть. Старец успел сказать им несколько слов. Он видел перед собой кого-то невидимого им — авву Антония, потом апостолов, потом ангелов. И наконец сказал: — Вот, пришёл Господь. Он говорит: принесите Мне избранный сосуд из пустыни. И с этими словами отошёл. Человек, тридцать лет молившийся об одном — был назван избранным сосудом. Не потому что победил страсть языка раз и навсегда. А потому что не переставал бороться. Не переставал молиться. Не переставал признавать свою слабость — и возвращаться к Богу с этой слабостью снова и снова. У каждого из нас есть своя молитва. Своё «тридцать лет». Своё место, где мы падаем снова и снова. Своя страсть, которая кажется непобедимой. Своя слабость, которую мы уже давно знаем — и от которой никак не можем освободиться. Для кого-то это язык. Для кого-то — гнев. Для кого-то — уныние. Для кого-то — зависть или осуждение. Для кого-то — просто привычка ставить себя в центр всего. И вот что говорит нам авва Сисой своим примером. Не нужно ждать, когда победишь окончательно. Не нужно стыдиться, что борьба продолжается так долго. Не нужно делать вид, что всё в порядке, когда это не так. Нужно — молиться. Об одном. Снова и снова. Честно. Без прикрас. «Господи, покрой меня от этого. Сам. Потому что я — не могу». Тридцать лет одной молитвы. Это не поражение. Это — верность. Верность борьбе. Верность честности перед собой. Верность Богу, к которому возвращаешься каждый день — с той же просьбой, с той же слабостью, с той же надеждой. И в конце — сияющее лицо. И голос: «Принесите Мне избранный сосуд из пустыни». Бог видит не победу. Он видит — что человек не сдался. Источник: Древний Патерик, главы 3 и 4 (об авве Сисое) https://azbyka.ru/otechnik/Evsevij_Orlinskij/dostopamjatnye-skazanija-o-podvizhnichestve-svjatyh-i-blazhennyh-ottsov/#0_106

9 просмотров • 4 месяца назад

Слова назидания

внутренняя сила молитва последний грешник смирение

11:38

Пять венцов

Есть вопрос, который рано или поздно задаёт себе каждый человек, серьёзно относящийся к духовной жизни. Вопрос этот звучит примерно так: если я снова и снова борюсь с одним и тем же — и не побеждаю окончательно — значит ли это, что я ничего не достиг? Что борьба была напрасной? Что я слаб и недостоин? Это один из самых болезненных вопросов, потому что он касается не какого-то отдельного поступка, а самого ощущения себя: кто я такой, если не могу справиться с тем, с чем борюсь уже долго? Человек устаёт. Человек начинает думать, что, быть может, борьба и есть поражение — раз она не прекращается. Именно об этом — история, которую я хочу рассказать вам сегодня. Она сохранена в «Отечнике» святителя Игнатия Брянчанинова, среди повестей о безымянных старцах египетской пустыни. Имя брата до нас не дошло. Но то, что с ним случилось, и то, что открылось прозорливому старцу, — это открытие, которое меняет взгляд на духовную жизнь. ________________________________________ Брат был послан из обители в город. В египетском монашестве это была обычная, хотя и непростая нужда: время от времени кто-то из братии должен был выходить в мир — по монастырским делам, для продажи рукоделия, для покупки необходимого. Монах уходил из привычного безмолвия, из защищённого пространства кельи и общины — и оказывался один на дороге, в городском шуме, среди людей, запахов, впечатлений, от которых он давно отвык. Такие выходы всегда были испытанием. Враг это знал. Пока брат шёл в город — и пока шёл обратно — бесы нападали на него пять раз. Пять раз поднимался блудный помысел. Не просто мелькнула мысль и прошла — именно нападал, наседал, настаивал, искал слабого места, искал, за что зацепиться. И пять раз брат отражал его молитвой. Молился — и не поддавался. Не исполнял на деле того, что предлагал помысел. Пять раз. Это не одно мгновение и не одна секунда. Это была борьба — напряжённая, утомительная, совсем не торжественная. Не героическое сражение, от которого потом вспоминаешь с гордостью. А именно та борьба, от которой устаёшь и которую не замечаешь снаружи никак — только изнутри ощущаешь, как она давит. Когда брат вернулся в обитель — он пришёл к старцу и пал ему в ноги. — Согрешил, — сказал он. — Помысел одолел меня. ________________________________________ Вдумайтесь в это. Брат не поддался. Не исполнил на деле ничего греховного. Пять раз устоял в борьбе, пять раз отражал нападение молитвой. И тем не менее — пришёл к старцу и объявил себя побеждённым. Почему? Потому что сам бой измотал его. Потому что пять нападений — это уже не случайность, это ощущение собственной немощи. Потому что человек, который снова и снова возвращается к одной и той же борьбе, начинает чувствовать: что-то со мной не так. Если бы я был крепче, если бы я был чище — не было бы этих помыслов вовсе, или я бы одолевал их легче, или хотя бы реже. И в этом ощущении — глубокая, но неверная логика. Логика, которая говорит: настоящая победа — это когда больше не борешься. Когда врага нет. Когда тихо. А борьба — это уже признак слабости. Именно эту логику — тихую, привычную, почти незаметную — и опровергает то, что старец увидел. ________________________________________ Старец был прозорлив. Это слово в жизнеописаниях подвижников означает особый дар — видеть то, что скрыто от обычного взгляда. Видеть внутреннее состояние человека, его духовное положение, то, что происходит с его душой — вне зависимости от того, что он говорит или как выглядит снаружи. Когда брат пал ему в ноги и объявил о своём поражении — старец увидел иное. На голове брата было пять венцов. Не один. Не два. Пять — по числу нападений. По числу раз, когда помысел приходил — и брат его отражал. Старец поднял его с колен и сказал: — Ободрись. Когда ты пришёл ко мне, я увидел на тебе венцы. Ты не был побеждён. Напротив — ты победил. Потому что не исполнил на деле того, что предлагал помысел. ________________________________________ Это откровение требует того, чтобы остановиться и понять его по-настоящему — не просто пробежать глазами и кивнуть. Что такое победа над помыслом? В нашем привычном понимании — это когда помысел не пришёл. Или пришёл и сразу ушёл. Когда его как бы не было. Когда всё тихо. Но Господь, судящий о победе, думает иначе. Помысел пришёл — и брат не поддался. Пришёл снова — и снова не поддался. Это и есть победа. Не отсутствие брани, а устояние в брани. Не тишина, а выдержанный бой. Почему это важно? Потому что сама борьба с помыслом — это уже духовное делание. Это молитва, это усилие воли, это обращение к Богу за помощью. Когда человек, чувствуя нападение, не сдаётся, не говорит «ладно, один раз», не ищет оправданий — а молится и сопротивляется — он совершает нечто настоящее. Нечто, что видно Богу. Пять нападений — пять венцов. Каждое устоянное искушение приносит свой плод. ________________________________________ Здесь нужно сделать одно важное уточнение — чтобы не было ложного понимания. История не говорит о том, что помыслы — это хорошо, или что борьбу с ними нужно специально искать. Святые отцы учили иначе: помыслы надо отсекать при первом появлении, не давать им развиваться, бежать от соблазнов, устраивать жизнь так, чтобы искушений было меньше. Но история говорит о другом: что если борьба всё же пришла — и ты устоял — это не поражение. Это победа, даже если ты сам её не чувствуешь. Вот в чём особая ценность прозорливости старца. Брат не чувствовал себя победителем. Он чувствовал усталость от борьбы, стыд от самого факта нападений, сомнение в себе. И именно это ощущение — такое понятное, такое человеческое — говорило ему: ты проиграл. Старец увидел правду. ________________________________________ Авва Пимен — один из великих египетских подвижников — говорил об этом же: «Тот, кто побеждён на деле, получил рану. Тот, кто только боролся в помышлении и не поддался — не ранен». Это различие — между помыслом и делом — одно из ключевых в духовной жизни египетских отцов. Помысел приходит — и это не грех. Грех начинается там, где человек соглашается с помыслом, принимает его, начинает в нём жить, а потом переходит к делу. Между первым появлением помысла и грехом — несколько ступеней, и на каждой из них человек может остановиться. Брат остановился. Пять раз. Каждый раз — молитвой. И каждая такая остановка — это не просто «не сделал плохого». Это духовный труд. Это усилие, которое совершается в невидимом пространстве, которое никто не видит снаружи — но которое видит Бог. И которое оставляет след — не в памяти людей, а в небесной книге. ________________________________________ Есть ещё одна вещь, на которую стоит обратить внимание в этой истории. Брат, вернувшись, пришёл к старцу. Не затаился, не решил сам с собой, что раз уж помыслы приходили — значит, что-то страшное случилось и лучше не говорить. Он пришёл и исповедал — даже то, что считал своим поражением. Это само по себе признак здоровья души. Человек, который прячет то, что считает грехом или слабостью, лишает себя помощи. Он несёт груз в одиночку — и груз растёт. Брат же поступил иначе: пришёл, открылся, положил к ногам старца и то, что казалось ему поражением. И именно это открыло возможность для старца сказать ему правду. Вот почему отцы так настаивали на исповедании помыслов духовному руководителю. Не только потому что это смиряет. Но и потому что иногда мы не видим себя правильно. Мы видим борьбу — и думаем, что проиграли. А прозорливый видит нас иначе. ________________________________________ Эта история — для тех, кто устал от борьбы. Для тех, кто снова и снова сражается с одним и тем же — и снова и снова думает, что это означает слабость, недостоинство, отсутствие прогресса. Для тех, кто смотрит на свою духовную жизнь и видит только нескончаемую брань — и не видит в ней никакой ценности, потому что она не прекращается. Старец смотрел иначе. Господь смотрит иначе. Каждый раз, когда ты не поддался — это победа. Даже если она досталась с трудом. Даже если враг вернулся через час. Даже если ты сам не чувствуешь себя победителем. Брат шёл в город — и бесы нападали пять раз. Он отражал молитвой — пять раз. Вернулся измотанным, упал к ногам старца с признанием поражения. А на голове его было пять венцов. Вот что видит Господь, когда смотрит на нашу борьбу. ________________________________________ Источник: Отечник святителя Игнатия (Брянчанинова). Повести из жития старцев, которых имена не дошли до нас. Повесть №7. https://azbyka.ru/otechnik/Ignatij_Brjanchaninov/otechnik/84

10 просмотров • 5 месяцев назад

Слова назидания

внутренняя сила испытания молитва сильная личность

14:00

Три правила против суеты мира

В те далёкие времена, когда пустыни египетские наполнились искателями Царства Божия, когда тысячи душ, жаждущих спасения, оставляли шумные города и уходили в безмолвие песков, — жил великий авва Антоний, отец всех монахов, светильник веры, чей свет озарял путь всем ищущим. Слава о его мудрости разошлась по всему христианскому миру. К нему приходили не только простые иноки, но и епископы, философы, люди учёные и власть имущие. Все искали одного — слова истины, которое могло бы указать верный путь среди множества дорог, расходящихся в разные стороны. Приход искателя истины Случилось так, что пришёл к авве Антонию некий человек. Не знаем мы его имени — Патерик не сохранил его для потомков, ибо не в имени была суть, а в вопросе, который он принёс. Быть может, это был молодой инок, только начинавший свой путь. А может, человек зрелый, уже испытавший многое, но так и не нашедший покоя душе своей. Долгим был его путь через раскалённые пески. Солнце палило немилосердно, горячий ветер обжигал лицо, песок скрипел на зубах. Но он шёл, потому что слышал: только старец Антоний может дать ответ на вопрос, который жёг его сердце сильнее, чем палило солнце пустыни. Келья аввы Антония стояла в отдалении от других. Старец любил безмолвие и редко показывался людям. Но когда путник подошёл к двери и постучал, старец вышел. Лицо его было изборождено морщинами, словно карта прожитых лет, выстраданных молитв и побеждённых искушений. Но глаза... глаза его светились такой тихой радостью, такой глубокой любовью, что странник невольно опустился на колени. — Встань, брат, — тихо сказал старец. — Что привело тебя сюда? И тогда путник задал свой вопрос — тот самый вопрос, который тревожил его душу день и ночь, который не давал ему покоя: — Авва! Что мне делать, чтобы угодить Богу? Мудрость трёх заповедей Старец не ответил сразу. Он пригласил гостя войти, дал ему воды — драгоценной в пустыне, как золото. Они сели на циновки, сплетённые из пальмовых листьев. В келье было просто: никаких украшений, никакой роскоши. Только крест на стене да несколько свитков Священного Писания. Авва Антоний долго смотрел на пришедшего, словно читал в его душе. Потом медленно, взвешивая каждое слово, начал говорить: — Что велю тебе, то соблюдай. И вот три заповеди даю тебе. Путник замер, боясь пропустить хоть слово. — Первое: куда бы ты ни пошёл, всегда имей Бога перед своими очами. Второе: что бы ты ни делал, имей на это свидетельство в Священном Писании. Третье: в каком бы месте ты ни жил, не скоро уходи оттуда. Старец замолчал. А потом добавил, и голос его был твёрд, как скала: — Соблюдай эти три заповеди — и спасёшься. О первой заповеди: Бог перед очами Путник слушал, но не всё было ему ясно. Тогда старец, видя его недоумение, начал объяснять: — Слушай же, чадо. Когда я говорю: имей Бога перед своими очами, — что это значит? Это значит, что в каждом деле твоём, в каждом слове, в каждой мысли ты должен спрашивать себя не: "Что скажут люди?" — но: "Что скажет Бог?" Видишь ли, брат мой, как устроен мир? Человек приходит в этот мир, и с первых дней жизни его окружают голоса. Голоса родителей, учителей, друзей, начальников. Все они говорят ему, как жить, что делать, куда идти. И человек мечется меж этих голосов, как корабль между скалами, не зная, кого слушать. Один говорит: "Делай так!" — другой кричит: "Нет, делай иначе!" Сегодня тебя хвалят, завтра осуждают. Сегодня ты угодил одним, завтра те же самые люди отвернутся от тебя. И нет покоя душе, которая живёт мнениями людскими, как нет покоя морской волне, гонимой ветром. Но если ты имеешь Бога перед очами — всё меняется. Ты просыпаешься утром и думаешь не: "Что скажут обо мне?" — а "Что скажет Бог?" Ты принимаешь решение и спрашиваешь не: "Одобрят ли меня люди?" — а "Угодно ли это Богу?" И тогда обретаешь ты свободу. Свободу от страха осуждения. Свободу от жажды похвалы. Свободу от мучительных метаний между тысячей противоречивых мнений. Помни: люди видят внешнее, Бог — сердце. Люди судят по делам, Бог знает побуждения. Люди меняют своё мнение, Бог неизменен. Поэтому имей Бога перед очами — и обретёшь покой. О второй заповеди: свидетельство Писания Странник кивнул. Ему становилось понятнее. Но старец продолжал: — Теперь слушай о втором: что бы ты ни делал, имей на это свидетельство в Священном Писании. Видишь ли, брат, мир полон учителей. Каждый день приходят новые мудрецы, новые проповедники, новые учения. Один говорит: "Спасение — в посте и молитве". Другой утверждает: "Нет, спасение — в милостыне и делах милосердия". Третий кричит: "Всё это ничто, спасение — только в вере!" И человек не знает, кого слушать. Мечется он от одного учителя к другому, сегодня следует одному правилу, завтра — противоположному. И нет твёрдой почвы под ногами его, ибо построил он дом свой на песке человеческих мнений. Но есть твёрдое основание. Есть камень, на котором можно строить, не боясь бури. Это — Священное Писание. Слово Божие, которое вчера и сегодня и во веки то же. Когда тебе говорят: "Поступи так!" — открой Писание. Если находишь там подтверждение — делай. Если не находишь — остановись и подумай. Когда тебе предлагают новое учение — проверь его Писанием. Всё, что согласно со Словом Божиим, — принимай. Всё, что противоречит, — отвергай, даже если это говорит тебе ангел с неба. Апостол Павел сказал: "Если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема" (Гал. 1:8). Видишь, как строго? Даже ангелу не верь, если он противоречит Писанию! Поэтому имей свидетельство Писания во всём — и не собьёшься с пути. Не увлекут тебя красноречивые проповедники. Не прельстят модные учения. Не введут в заблуждение громкие имена. Ибо есть у тебя мера, есть правило, есть критерий истины — и это Слово Божие. О третьей заповеди: постоянство места Странник уже понимал первые две заповеди. Но третья была загадочной. Старец увидел это и улыбнулся: — А теперь третье, и оно, быть может, труднее первых двух: в каком бы месте ты ни жил, не скоро уходи оттуда. Чадо моё, ты думаешь, это только о месте физическом? Нет. Это о постоянстве, о верности, о терпении. Видишь ли, есть в человеке такая немощь: как только становится трудно — он хочет бежать. Как только начинаются искушения — он думает: "Вот если бы я был в другом месте, там было бы легче!" Как только люди начинают его упрекать или не понимать — он мечтает уйти туда, где его оценят. И начинается метание. Из города в город, из обители в обитель, от одного наставника к другому. И кажется человеку, что он ищет лучшего места, а на самом деле он бежит от себя. Ибо проблема не в месте, а в нём самом. Я видел таких иноков. Приходит один в Скит. Две недели живёт — и говорит: "Здесь слишком сухо, пойду к Нилу". Приходит к Нилу, месяц живёт — и снова недоволен: "Здесь комары и жара, пойду в горы". Приходит в горы — и опять не нравится: "Здесь слишком холодно и камни твёрдые". И так всю жизнь — мечется, ища идеального места. А идеального места нет, ибо рай мы потеряли. Но когда человек остаётся на одном месте, терпит скорби, терпит искушения, терпит непонимание людей — тогда происходит чудо. Место меняет человека, а не человек меняет место. Камни пустыни шлифуют его душу, как ювелир шлифует алмаз. Трудности учат терпению. Искушения — борьбе. Одиночество — молитве. И когда ты не бежишь, а стоишь — ты растёшь. Как дерево, которое пустило корни глубоко в землю и теперь крепко стоит, не боясь бури. То же самое — и в служении. Начал ты какое-то дело — не бросай его при первых трудностях. Принял решение — не меняй его при первом же искушении. Дал обещание Богу — стой в нём до конца. Ибо написано: "Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадёжен для Царствия Божия" (Лк. 9:62). Итог: три заповеди как путь спасения Старец закончил говорить и замолчал. В келье была такая тишина, что слышно было, как ветер шуршит песком за окном. Странник молчал, впитывая услышанное. Теперь ему было ясно. Три заповеди. Три простых, но глубоких правила. Первое: имей Бога перед очами — не живи мнениями людей, живи волей Божией. Второе: имей свидетельство Писания — не следуй всякому учению, проверяй всё Словом Божиим. Третье: не скоро уходи — будь постоянен, терпелив, верен своему пути, не мечись в поисках лучшего места или лучших обстоятельств. — Соблюдай эти три заповеди, — повторил авва Антоний, — и спасёшься. Странник поклонился до земли. — Благодарю тебя, авва! Ты дал мне больше, чем я просил. Я искал один совет, а получил три сокровища. Старец улыбнулся: — Иди с миром, брат. И помни: не всё сразу даётся человеку. Сначала ты будешь забывать эти заповеди. Потом — вспоминать. Потом начнёшь исполнять их изредка. А потом, если будешь постоянен, они станут твоей природой. И тогда обретёшь ты покой, которого ищешь.

4 просмотров • 7 месяцев назад

Слова назидания

вразумление доброе слово истории из жизни

Показано 10-15 из 15 рассказов (страница 2 из 2)