Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Бойся своих желаний

Однажды я и съемочная группа попали в водоворот праздников, связанных с юбилеем известной российской обители. Суеты было много, все занимались важными гостями, благодаря чему нам почти не уделяли внимания, а значит, мы были более-менее свободны в своих действиях. Это действительно благо, потому что когда в обители за тобой «присматривают», то это очень сковывает. Откуда ни возьмись, сразу берется пафос. Репортаж становится таким парадно-протокольным, а хочется, чтобы он был душевно-человеческим. Когда началась праздничная служба, ко мне подошла одна гостья монастыря, с которой я познакомился несколько лет назад на Валааме, и прошептала: — Давайте все вместе на колокольню поднимемся! — Зачем? — спросил я. — Есть такое поверье: когда на душе проблемы, надо трижды плюнуть с колокольни — и проблемы рассосутся! Можно также загадать что-нибудь важное — обязательно исполнится. Ах! Она специально меня высмотрела! Самочинно во время службы на колокольню не поднимешься, могут вопросы появиться, а со съемочной группой — это уже как бы по делам идешь! Ну, надо — значит, надо! На колокольню вход только по благословению, а у нас оно на съемки было получено. Правда, когда нас благословляли, тайного замысла с плеванием еще и в помине не было. В результате вверх поднялась делегация из пяти «плевальщиков»: вся съемочная группа в полном составе, эта женщина и ее знакомый. Я постоял на вершине, повернулся к ним: — А какая технология плевания? — Чтоб людей внизу не запачкать! — Да, неплохо бы! Посмотрели друг на друга и разошлись. Каждый выбрал свое направление. И вот за этим неблаговидным занятием нас застал монастырский звонарь. И, как детей в детском садике, собрал в центре колокольни и устроил дознание: — Ну, рассказывайте, люди добрые, что вы за такое тайное действие у меня затеяли? И мы без всяких уловок выложили ему правду. Монах покачал головой и сказал: — Ну, чтобы внутренние проблемы рассосались — это я могу понять, но просить у Бога исполнения желаний — это же какое дерзновение надо иметь! Вы что, не знаете, что всегда надо говорить: «Господи! Сделай не как я хочу, а как Ты хочешь!» А исполненное желание может обернуться не радостью, а страданием и несчастьем! — Объясните! Нам не очень-то понятно, — попросил я. — Ну, вот смотрите, расскажу про себя. Я в монахах давно. И почти с самого начала меня поставили на эту колокольню. А я мечтал о другом. Мне хотелось служить уединенно Господу в каком-нибудь тихом скиту. Сил нет, как хотелось. И я об этом много-много раз во время всех служб и келейных молений просил. Доказывал Господу, почему я должен стать скитоначальником, представлял себя в этой должности. И понимал, что такая перемена в судьбе маловероятна: скитов новых не было, а на существующих уже были люди. И вдруг меня вызывает отец наместник и говорит о своем решении на полуостровке, который находится у северного берега монастырского озера, открыть еще один скит. Вот, казалось, наступило время для моей радости. Я надеялся, что сейчас случится вершина моего служения Богу. Душа переживала состояние особого счастья. И все я для себя уже заранее решил: в моем скиту братии будет немного, но ровно столько, чтобы мы смогли непрерывно читать Псалтирь. Только вначале, по условию, которое поставил наместник обители, я сам должен был найти благотворителей, договориться с архитекторами, строителями, художниками. Вот такое у меня было послушание. Непростое. Сил потребовалось на это много. Вы на этом полуострове не были? — Я однажды попытался попасть. Там же баня была. И съемочная группа через несколько дней пребывания в обители почувствовала серьезное желание помыться в монастырской бане. Помню, как настоятель написал записку: «Разрешается помывка в бане рабам Божьим Александру, Кириллу и Михаилу». Но по суше туда дороги не было. Попасть в баню можно было только по озеру. Механизм был такой: на берегу ударяешь по рельсе, там, на полуострове, по этому сигналу банщик садится в лодку, гребет к причалу, забирает и везет мыться. Но нас он не забрал. Посмотрел, пожал плечами и спокойно возразил указанию владыки: «Вас я собой не возьму. Это баня для братии. А вы же не братия». И уплыл. Я прямо растерялся. Это был единственный раз на моей памяти, когда настоятель нам выдал письменное разрешение, и оно не подействовало. Мы еще долго стояли на берегу, удивленно смотрели вслед уплывающему банщику. — Верно! Была там баня. Да и сейчас осталась. А чтобы построить скит, туда сначала надо было провести дорогу. А как только дорога появилась, сразу рухнули мои надежды на тихое пустынножительство! Во-первых, пошли заезжие: паломники и туристы. Много. Приезжает автобус, дают им свободное время, они гуляют вокруг озера — раз, и ко мне заходят. Разглядывают, фотографируют. И их становилось все больше, а значит, оставалось меньше возможностей для тихой молитвы и уединенной жизни, ради которой монахи и уходят в скиты. А ведь это только первые дни! Еще многое не достроено, еще работы идут, храм не освящен. А что же будет потом? Я даже подумал, что сделаю для себя клетку, как для животного в зоопарке, а когда возникнет необходимость отлучиться — буду оставлять записку: «Простите, обезьяна отошла на 15 минут». Благотворители, которых я нашел, оказались не так просты. Их было двое и они конкурировали между собой. Попросили подписать все подаренные предметы и иконы, кто чего был дарителем. Да еще стали указывать, где что расставить. Каждый хотел, чтобы именно его иконы оказывались по центру и в самых приметных местах храма. А в храме ведь так нельзя. Тут не по размеру кошелька определяется порядок, а другими законами. Короче, взвыл я скоро от вымоленной мной должности скитоначальника. И теперь с завистью смотрел на нового звонаря. И не было мне покоя ни днем ни ночью. Все-таки одно дело — это мечты, а другое — реальная жизнь. Хорошо, что настоятель вовремя заметил мои терзания. И поменял со звонарем местами. Так тот на скиту просто расцвел. И ни туристы, ни спонсоры, ни паломники ему не помеха. А я вот здесь никак не нарадуюсь, на родной моей колокольне. — А ведь правда! — включилась моя знакомая, которая и затеяла всю операцию с плеванием. — Я же помню, как долго-долго ездила по святым местам, паломничала и просила о том, чтобы Господь подарил мне квартиру! И есть одно сокровенное место в Израиле. Оно находится далеко от туристических маршрутов, но почитается невероятно. Там я еще раз сильно-сильно попросила: «Господи! Помоги мне с квартирой!» И вдруг голуби вспорхнули над этим местом, и я поняла, что меня услышали. В этот же день мне позвонили из дому, сказали, что умерла моя любимая бабушка. И теперь ее квартира мне досталась. Но я ни в коем случае не хотела, чтобы мое желание исполнилось такой ценой! Не хотела, а получила! И до сих пор сокрушаюсь! И никакой радости там не чувствую! — А у меня приятель все хотел разбогатеть, — рассказал оператор. — Причем так, чтобы стать настоящим миллионером. Он на это последние десять лет все силы потратил. И действительно, стал очень богатым человеком. А потом бандиты захватили в заложники его жену и ребенка. Чтобы заплатить, пришлось все деньги отдать, а жена после этого болеть начала. И сейчас я ее узнать не могу — она стала бледной, худой… Слабенькой… Ребенок до сих пор не оправится от стресса. Заикаться начал. И этот мой знакомый улыбаться перестал. Исполнившееся желание разбогатеть лишило его радости и покоя. У меня, оказалось, тоже был пример неполезного желания: — Мой знакомый хотел получить себе в жены одну городскую красавицу. Он прямо со школы ее добивался. Всеми правдами и неправдами. И в конце концов лет через десять непрерывного ухаживания она ему ответила согласием. Правда, она уже до этого дважды замужем побывала, но рассказ не о том. А он, наоборот, жил один и все надеялся на чудо. Через пару лет совместной жизни этот мой друг вернулся домой слишком рано и застал свою жену с другим человеком. Замахнулся рукой, чтобы ударить соперника, и ненароком разбил стеклянную дверь. Это стекло перерубило ему что-то на руке и шее. И теперь стал очень больным человеком. Ходить не может, только в инвалидной коляске передвигается. И жена от него ушла. Так несправедливо и так безнадежно его жизнь оказалась испорченной. И казалось, что нашим примерам не будет конца. Мы вспомнили про семью, мечтавшую о дорогом и статусном автомобиле. Они получили в наследство с другими родственниками тетину квартиру, после продажи которой им досталось несколько миллионов. Вместо того чтобы заплатить ипотеку, приобрели машину. Одну из самых дорогих в своем городе. А потом выяснилось, что за машину надо платить большие налоги, на которые денег уже не осталось, что машину надо обслуживать, что бензина на нее уходит немерено. Они попробовали ее продать — ничего не получилось. Даже за бесценок. Городок маленький, люди в нем небогатые. А потом произошла авария, после которой автомобиль так пострадал, что ему поставили «диагноз»: «Восстановлению не подлежит». В этой ситуации они и ипотеку не смогли осилить. Еще невыплаченной квартирой заплатили за последствия аварии. Короче, остались без всего. Рассказали про даму, мечтавшую эмигрировать, чтобы начать сниматься в Голливуде, где найдет применение своим актерским талантам. В результате она двадцать лет работает мойщицей окон на заводе, живет в окружении мигрантов из разных стран, а талантами блещет на общей кухне, где в праздники по просьбам соседей исполняет русские песни. Монах сокрушенно закачал головой: — Ах, эти мечты, мечты! На них уходит столько душевных сил! А нужны ли нам они — мы не знаем. Возможно, Господь специально подолгу не дает исполниться нашим желаниям, когда знает, что это может переломить всю жизнь. Бойтесь своих желаний, ведь они могут сбыться! Вот ты о чем попросила? — спросил он мою знакомую. — У меня родить ребеночка не получается. Все надеюсь, а годы идут! — Да, такое случается! И здесь молиться нужно, а не плеваться. Господь, Он же про всех заранее знает. И знает о тех, кого страдания ждут. И иногда Он не дает ребеночку появиться на свет или забирает в младенчестве. И это тоже все по любви. А пройдет время, что-то изменится — и все получится. А вот ты, — указал на нашего режиссера, — о чем загадал? — Я давным-давно задумал полнометражный фильм художественный снять, но все как-то не судьба. То с деньгами подведут, то кризис начнется, то идею украдут. — Фильм! — И монах махнул на него рукой. — Успеешь еще десять фильмов снять. Только, если честно, Господу они не особенно и нужны. Фильмы — это мгновенные вспышки в этом мире. А Бог ждет от нас не кино, не театра, не книг, а молитвы. Все остальное, кроме молитвы, — суета. Вот сколько фантастики, например, понаписали и сколько фантастических фильмов выпустили. А если вдуматься, о чем они? О том, что было бы с миром, если бы не было Бога. Крушения, вторжения из космоса, захваты нашей планеты, стихии, катаклизмы, вымирание человечества, падающие метеориты — без Бога все вот так бы и было. А Бог нас защищает. У Него на нас свой сценарий! — Я никак себе жену не найду, — вдруг заговорил оператор. — Все друзья переженились, а я ищу-ищу. Уже не осталось никого. — Так не бывает! — засмеялся монах. — Но я тебе скажу, что и всем: бегом в храм! В нашем храме образ Богородицы чудотворный, попросишь ее — и обязательно свою вторую половину встретишь! И так он опросил всех. Дошла очередь и до меня. — Ну, поделись, о чем загадал? — Понимаете, лет двадцать назад я согласился быть крестным отцом одного мальчика. Я тогда еще в Мурманске жил. Дружил с его родителями. А потом они вдруг переехали в другую страну. И я тоже переехал в Москву. Поступил в аспирантуру, а затем устроился работать на телевидение и после защиты диссертации остался. И все наши связи оборвались. И вот почти два десятилетия я не знаю, где он, жив ли, как сложилась у него судьба, стал ли достойным человеком. Молюсь словно в пустоту — никаких вестей о нем не имею, а сердце переживает. И как его найдешь? В какой он теперь стране? — А здесь тебе надо с Господом поговорить. Ты с Ним разговариваешь вообще? Надо тебе Богу во время молитвы все объяснить, что с крестным сыном ты разлучен обстоятельствами, что хотел бы с ним встретиться, поучаствовать в его жизни, как это положено крестному отцу! Вот иди вниз и сразу начни молиться! Сразу! Не затягивай! Ой, — спохватился звонарь, — чуть не пропустил! — И ударил в главный колокол монастыря. Под перезвон мы, умудренные и молчаливые, спускались по лестнице колокольни. И думали об уроке, который сейчас получили, важном уроке, что надо доверять Богу, а не своим внезапным порывам, которые мы часто принимаем за что-то необходимое для своей судьбы. А внизу нас искал благочинный: — Ну где вы ходите! Мы же вас ищем, просто с ног сбились! Настоятель сказал, что после трапезы интервью вам даст. Где же вы были? Мы вас везде искали! — На колокольню поднимались. — Как же вы вошли туда? Там же замок с кодом! Наш звонарь не любит, когда без его ведома туда гости поднимаются. — Наоборот, мы хорошо поговорили с ним! Такой дедушка душевный! — Какой же он дедушка? Нашему звонарю еще и тридцати нет. Вот он как раз бежит! Совсем незнакомый светловолосый молодой монах со всех ног летел к колокольне. Благочинный его окликнул: — Брат Мефодий! Как же ты только идешь! А в колокол кто сейчас бил? А главное, в нужный момент! — Да я замотался, присел на стульчик и заснул, — запыхавшись, начал оправдываться Мефодий. — Проснулся от звона! Думаю, кто ж меня так вовремя выручил? А то бы пропал я совсем, если бы в такой праздник службу без звона оставил! Не знаешь, кто там? — Кто там? — уже нас спросил благочинный. — Это был дедушка. Тот самый, который до колокольни некоторое время возглавлял скит на озере. — И скита на озере никакого нет. Был до революции, но потом его разрушили. Там только баня осталась. Этот скит в начале двадцатого века организовал отец Тихон, но потом он разочаровался в должности скитоначальника и попросил вернуть его на колокольню, где когда-то был звонарем. И до самой смерти всех радовал. До сих пор о его звоне легенды ходят! Пораженные, мы смотрели вверх в молчании и боялись подумать, какие напутствия сейчас получили и от кого. И тут подошел настоятель обители, чтобы дать интервью. И, признаюсь честно, впервые я был так рассеян, задавая вопросы и выслушивая ответы. Но только до того момента, пока настоятель не заговорил, что в планах монастыря возродить скит, что на полуострове в северной части озера, и вернуть установленную монахом Тихоном до революции традицию чтения неусыпаемой Псалтири. После интервью мы с новым трепетом зашли в храм и разбрелись к разным иконам. Каждый выбрал себе образ по благословению, полученному от загадочного звонаря на колокольне. Я подошел к иконе Спасителя помолиться о судьбе моего крестника. После моего возвращения домой прошло совсем немного дней. Всего лишь три. Я зашел в Интернет, чтобы пообщаться с друзьями. И кто-то из них упрекнул меня, что я не ответил на его сообщение. Я стал разбираться и увидел, что часть сообщений почему-то попадает в папку, которую я никогда до этого не открывал. Стал я эти сообщения читать. А их накопилось там за несколько лет десятки. Были очень важные, которые касались отношений, работы, значимых для меня проблем. Все мои недоговоренные темы и невыясненные вопросы складировались почему-то здесь. И я об этом даже не догадывался. А ведь это оборванные связи, стихийные обиды! И вдруг среди прочего увидел, что мне писала из Греции моя потерявшаяся кума. Она сообщала о том, что живет в Афинах, была замужем, родила второго сына. Кроме прочих новостей написала и о моем крестнике. Ему уже двадцать четыре года. Хорошо учился, сдал общегреческий экзамен, поступил в Академию, параллельно окончил английскую школу, получил диплом университета Мичиган, девять лет был в национальной команде по плаванию, имеет черный пояс по Taekwon-do. Через год он окончит высшую Церковную Академию Афин на курсе «Сохранение и реставрация церковных реликвий». Собирается в армию. Мы списались. Я извинился за эту нелепую ситуацию. Узнал, что перед армией у крестника будет маленькое окошко в пару недель. Договорились увидеться. Через некоторое время он на несколько дней приехал в Москву. И это была невероятная встреча, полная сокровенных моментов. Мы гуляли по Красной площади, провели день в Оружейной палате и Третьяковской галерее, обедали в грузинском ресторане. Мой крестник Георгий и его мать сидели напротив меня, восхищаясь хачапури по-аджарски и уплетая сочные манты. А я думал о чуде. Не только о том, что мы встретились через два десятилетия, а о том, что мой крестный сын вырос достойным человеком. А это означает, что Господь все время слышал мои молитвы и отвечал на них благоприятными поворотами в судьбе моего крестника. А когда я с Господом поговорил, Он тут же устроил нам встречу. Так что прав был монах на колокольне: не забывайте разговаривать с Господом! А оператор в тот день встречи с загадочным монахом-звонарем обратил внимание на мою знакомую. Ту самую, которая нас позвала подняться на колокольню. Всем на радость они оказались вполне подходящей друг другу парой. Я пишу эту главу, на моем столе лежат пригласительные на их свадьбу. Источник: Казакевич А.А. - Книга совпадений. Чудеса на дороге к Богу. Рассказы - 2019

3 просмотров • 14 часов назад

Слова назидания

21:11

Странник Божий

Странник Божий На святом источнике монастыря безлюдно. Конец ноября, тихо падает снег, деревья в инее. Часовенка стоит белоснежная. И от морозного воздуха вода купели кажется ещё холоднее. Топчусь нерешительно у купальни и собираюсь с духом. – Смелее, сестричка! Это ж только на пользу – для здоровья… Оборачиваюсь и вижу: рядом с часовенкой сидит путник. Одежда простая, но тёплая, для дороги – в самый раз, за плечами рюкзак, видно: паломник опытный. Очень добрые и умные глаза – они привлекли моё внимание. Завязалась беседа. Так я познакомилась со странником Володей. Несколько дней мы вместе ходили на святой источник, расположенный километрах в трёх от обители. А потом Володя ушёл. Многие странники по обету не остаются в одном месте больше двух-трёх ночей. А я узнала его историю, которую он разрешил мне рассказать. Володе пятьдесят лет, а выглядит он лет на десять моложе. Вообще, заметила я, что многие верующие люди, внимательные к своей духовной жизни, выглядят моложе своих лет. Может, из-за постов и благочестия? А может, потому, что к старости все наши страсти на лице проступают: и гнев, и похоть, и гордыня? А они со страстями всю жизнь борются? И чистота души внешне проявляется, светится в добрых глазах, во всём облике… Отчего люди становятся странниками? Все по-разному… Сначала Володя был и не странником вовсе, а маленьким бродяжкой. Ему было восемь лет, когда умерла мама. В дом вошла мачеха. – Почему ты убежал из дома? Мачеха плохая была? – Почему плохая… Хорошая… – Ладно. Осуждать ты не хочешь, понятно… Поставим вопрос иначе: она тебя любила? – Она любила водочку… В первый раз Володя убежал из дома, когда ему было двенадцать лет. А потом ушёл из дома совсем. Объездил всю страну на электричках. К спиртному его не тянуло никогда, Господь уберёг. Нравилось путешествовать, места новые видеть. Кто знает, может и пропал бы, превратившись в бомжа. Но Господь промышлял о сироте. В Бога Володя верил с детства, мама была верующей. Но после её смерти в храме он не бывал. И вот как-то в электричке один убогий калека, сидя на скамейке и болтая обрубками ног, сказал юноше: – Вижу я, что ты пока парнишка чистый. Что ты в миру-то трёшься? Чему ты здесь научишься? А ты вот поезжай в Почаев! Что это такое? А это, братец, монастырь такой… Сама Божия Матерь там прошла… И стопочка Её есть… Там так хорошо! Эх! Как начнут молиться, как будто и не на земле стоишь, а уже на небесах! А Володя к тому времени ноги уже сильно обморозил во время своих путешествий на электричках. И очень захотелось ему в этот самый Почаев. Может, маму вспомнил, может, службы церковные, когда ребёнком был. Зима, сугробы, ветер завывает. А в храме тепло с мороза, лампадки так уютно горят, пахнет чудесно. Всё это ожило в памяти парнишки. И решил Володя: «Еду в Почаев!» И ведь доехал! Это был конец семидесятых годов, и атеистической пропаганде не было видно конца. В монастыре не разрешали оставлять молодых насельников, регулярно устраивали облаву. Преследовали и паломников. Пойманных судили за тунеядство. А то и в психиатрическую больницу отправляли. Оттуда выпускали, превратив в инвалидов. Увидят, что не жилец уже, тогда и выпустят. В этой больнице мучили в шестидесятые годы и прославленного ныне в лике святых Амфилохия Почаевского. Вывело его живым оттуда только заступничество дочери Сталина, Светланы Аллилуевой, которую старец когда-то вылечил. Будущая духовная мать Володи, схимонахиня, тоже этой лечебницы не избежала. Выпустили умирать. Ходить она уже не могла. Ноги отекли и стали как тумбы от сильнодействующих лекарств, которыми пытались «вылечить» её от веры в Бога. Священник соборовал умирающую. После соборования на ногах открылись язвы, и из них потоком хлынула дурно пахнущая жидкость. А потом ноги приняли обычный вид, и она отправилась в храм, благодарить Бога за исцеление. Когда Володя добрался до Почаева и вошёл в церковь, у него было сильное искушение. Как будто кто-то шептал ему в ухо, да злобно так: «И зачем только ты сюда приехал?! Плохо здесь, плохо! Уезжай быстрей отсюда!» Смотрит Володя: действительно, плохо. Не нравится ему здесь. Один клирос – мужской, поют слишком громко. И чего орут?! А второй женский, что ли? Или смешанный? Пищат чего-то… Ничего не разберёшь, что пищат. А вокруг бабульки с котомками толкаются. То одна его своей котомкой пихнёт, то другая. Нет, ничего хорошего нет здесь, надо скорее уезжать… Решил Володя уехать, да побыстрее. Только поднял глаза на икону Божией Матери, да так и застыл. Пережил он в тот момент настоящее чудо. Видимо, Богородица это чудо сотворила, чтобы бесовские прилоги от неопытного паломника отогнать. Почувствовал Володя теплоту, которая как бы сверху на него спустилась, на голову. И прошла через всё тело. И стало враз всему тело так тепло, так хорошо! И сами собой слёзы полились. Льются потоком, да и только. А вокруг всё оказалось в каком-то розовом сиянии. И слышит он: один клирос поёт – мощная и сильная молитва. А другой клирос – нежно так, как ангельский хор. А толкают его со всех сторон – так это как будто волны в море покачивают. И стало Володе так хорошо, так хорошо! И понял он, что это его Божия Матерь вразумляет. И показывает, как всё вокруг него духовно выглядит. В духовном мире. Так и остался Володя в Почаеве. В самом монастыре прожил год. Но остаться там постоянно молодому человеку в то время было очень трудно: власти строго следили, чтобы молодых в монастырь не принимали. И Володя присоединился к Божьим странникам. Странники эти знали ещё преподобного Кукшу и Амфилохия Почаевского. Они ходили по одному и тому же маршруту: Почаев – Божья гора – источник святой праведной Анны. На Божьей горе тоже был святой источник. Вот за ними и ухаживали странники. Источник святой праведной Анны, по преданию, был построен на месте явления чудотворной иконы Божией Матери. В те времена было принято на месте обретения икон возводить часовни и устраивать купальни. И вот когда икона Пресвятой Богородицы явилась людям, они рассказали об этом местному помещику. Тому жалко было денег на возведение часовни, и он заявил: «Какая там икона?! Я ничего не вижу!» После этих слов помещик на самом деле перестал видеть – ослеп. Прозрел он только после слёзного покаяния и строительства часовни. Сейчас здесь находится скит. К святым источникам приезжали тысячи людей. Исцелялись, искупавшись, и приходили к вере или укрепляли её. Когда исцеление происходит на глазах у всех, то вера становится крепкой, живой. Володя рассказывал, как на его глазах в источнике искупалась хромая женщина, которую с трудом привёл на Божью гору её сын, молодой неверующий мужчина. Как с иронией и насмешкой наблюдал он за молитвой матери перед иконами. И как сменилась эта насмешка слезами раскаяния и радости, когда после купания мать оставила костыли и потихоньку пошла, а потом и побежала по горе, ликуя от счастья. Сам Володя, окунувшись в источник, увидел, что обмороженные когда-то ноги стали синими. Сначала испугался. А после купания увидел, как больные ноги принимают совершенно здоровый вид, какой был у них до обморожения. Так исцелился и начинающий странник. Атеисты не могли, конечно, терпеть укрепления в людях веры в Бога. Собирался комсомольский актив сёл, общественники, коммунисты, с ними обычно были представители власти, милиция. И вот они приезжали и закапывали источники, просто забрасывали их мусором, битым стеклом, песком, лили масло. Ломали или сжигали иконы, каплицы. И уезжали. Источник святой праведной Анны вообще залили бетоном, но вода всё равно пробилась. Когда источник снова засыпали землёй, вода вновь ударила с новой силой, исцеляя и даруя жизнь. А странники приходили и восстанавливали святые источники. Расчищали место, снова вешали иконы и чистые рушники, убирали песок и стёкла, весь мусор. И всегда находились люди, которые помогали им материально: давали краски и доски для икон, рушники, материал для восстановления. Интересно, что часто эти благодетели были из числа тех самых общественников и представителей властей, которые принимали участие в разрушении святых источников. Днём они делали то, что диктовала безбожная власть, а ночью – то, что шептал им голос совести. Неделю, самое большее месяц всё оставалось в порядке, после чего следовал следующий визит безбожников и снова – разрушение. А странники приходили и снова всё восстанавливали. Жили они милостью Божией. Спали где придётся, в лесу так в лесу, под кустом. Пустят в баньку или в хату – спаси Господи! Ели тоже что придётся. Большинство из них сожгли свои документы, отказавшись быть гражданами безбожного государства. – А ты, Володя? – Я? Тоже, конечно, всё попалил. – А вас ловили? – А то как же?! И охотники на нас шли с двух сторон строем, а мы, как зайчики, под кустами сидели. И милиция приезжала, облаву на нас устраивала. И общественники преследовали. – Тебя хоть раз поймали? – И в милицию забирали неоднократно, и допросы устраивали. Но Господь хранил как-то. Приедет милиция с облавой к хате, где мы ночуем, из машины выйдут. А мы в окно их увидим – и все на колени. Читаем девяностый псалом «Живый в помощи Вышняго». Сердечко бьётся, трепещет. Молитва горячая… Они постоят, покрутятся вокруг хаты, в шеренгу выстроятся. А заходить – не заходят. Как будто решиться не могут. А потом или кто-то позвонит им по рации, или просто как будто они чего-то испугались – сядут все быстро в машину и уедут восвояси. А мы в изнеможении на пол опустимся… Володя научился писать иконы, резать по дереву. Двадцать лет провёл он в Почаеве, оберегая и восстанавливая святые источники с Божьими странниками. А потом пришли времена, когда канула в прошлое безбожная власть. И никто больше не разрушал святые источники. И отпала нужда прятаться по лесам от преследователей. Жизнь большинства странников Божьих, которые ходили с юным Володей по лесам и полям, подошла к концу. Переселились они в другие края, туда, иде же несть печаль, ни болезнь, ни воздыхание. Да и сам Владимир был уже не юношей. Годы перевалили за сорокалетний рубеж. И стал Володя странствовать по святым местам России. Опять на электричках, а когда и пешком. Был у любимой Матронушки в Москве, в Троице-Сергиевой Лавре, в Дивеево… Да где только не был! И на Дальнем Востоке, и в Крыму, и на Урале… А устав от многолюдства городов и сёл, он жил подолгу в лесу. Прошёл пешком всю Чусовую по уральской тайге. На перевале Дятлова чуть не погиб в снегопаде, еле успел спуститься вниз. – Знаешь, как в тайге хорошо?! Город или село – люди, музыка, шум, крики… Где человеку отдохнуть?! А в тайге – хорошо! Очень я люблю лес! Зверюшек люблю… А они меня не трогают: чуют, что я человек мирный, не охотник, не рыбак. – А кого из зверей видел? – Мишку несколько раз видел… Иду мимо речки, смотрю: игрушка, что ли, такая большая плюшевая? Страха, главное, никакого нет… А он на меня смотрит – глаза круглые такие, нижняя губа отвисла, от удивления, видать. Я отвернулся в сторону, чтоб его не сердить, да и пошёл тихонько. А он рыкнул – и в другую. Я манси одному рассказал, что подумал про мишу: «Мишка плюшевый». А манси смеётся: «Ну-ну… А он про тебя подумал: “Завтрак туриста”». – А ещё кого видел? – Косулю. Она кричит – как собака лает. Лося видел. Кабана. А знаешь, какие птицы любопытные?! Вот, представь, две сойки на двух деревьях сидят и на меня по очереди выглядывают. Интересно им. А филин тоже – любопытный такой! Как начал надо мной летать! А потом сел и головой так – в разные стороны, как будто думу думает. – И как тебе там – в тайге? Одному? – Знаешь, так хорошо! Чувствуешь потом такой мир в душе, такой покой. И любовь. К людям, к зверюшкам, птичкам – ко всему миру Божьему. Чего думаешь, злиться, сердиться… Смотрите, как хорошо! Как чудесно всё Господь сотворил! Красота! – А не страшно одному-то? – Так я ж с молитвой иду! Всех святых вспомню: Матронушку, батюшку Серафима Саровского, Николая Чудотворца. Батюшка Серафим один в лесу жил, снытью питался, травой такой… И Трифона Вятского вспомню, и Симеона Верхотурского. Тоже ведь странники были… Как о них подумаю, так сердце и взыграет! А начнёшь Иисусову молитву читать, так и тепло станет, согреешься весь… – А если дождь, снег, мороз? – Да я вот встретил в тайге туристов. Один из них, при полном параде, мне и говорит: «Что это на тебе одежда такая – прошлого века? И почему ты без палатки? Сейчас новые материалы есть – современные. Наденешь такую одежду – и холода не чувствуешь совсем! А палаточки! Лёгкие, комфортные! А ты – как первобытный человек! Так и замёрзнуть можно! Хочешь, я тебе подарю вот комбинезон из суперсовременного материала?» Поблагодарил я, но отказался. А про себя подумал: «Да уж… Если надеть современную туристическую одежду, да ещё палаточку, да ещё удочку и ружьишко… Так, может, тогда и вовсе никуда не ходить? Остаться в доме, в квартире? Тепло, и сухо, и комфортно… Все удобства…» Володя улыбается по-доброму, а я вспоминаю оптинского схиигумена Гавриила (Виноградова). Он отказывался, когда чада пытались усовершенствовать быт любимого больного батюшки. Ему дарили заварочный чайник, а он его возвращал назад, приговаривая: «Так к такому чайнику нужно же ситечко! А потом и пошло-поехало!» Сколько лишних вещей можно приобрести, когда приобретение чего-то одного тянет за собой покупку массы другого… Володя продолжает: – Понимаешь, ты идёшь и сливаешься с природой. И молишься. Чувствуешь природу так, как будто ты – часть её. Не отгораживаясь синтетикой. Понимаешь? – Володь, я понимаю, только мы вот с тобой с источника идём, и я замёрзла сильно после купания… Ветер ещё такой в лицо… Вот как раз магазинчик. Давай зайдём – чуть согреемся? – Зайди, зайди… Я захожу и вдыхаю тёплый воздух магазина, тру ледяные щёки и нос. Оборачиваюсь и вижу, что Володя не зашёл вслед за мной. Жду пару минут и выхожу на улицу, где сильный ледяной ветер метёт позёмку. Володя спокойно стоит на ветру и ждёт меня. – Ты чего не зашёл? Замёрз ведь? – Да, замёрз. Так и хорошо… Когда мёрзнешь, ум просветляется… – Ты и в тайге так же? – Понимаешь, это не я такой супермен. Я – так себе, обычный, слабый человек. Вот те Божьи странники, которых я знал, – вот это были настоящие странники. Идёшь с ними – по колено в воде, по болоту, под дождём… Несколько суток напролёт мокрый. По естеству должен человек заболеть. А под защитой Божией – даже не чихнёшь. Есть бывает нечего несколько дней. Бывало, ели рябину, шиповник, грибы, даже листья смородины дикой. По естеству ты должен ослабеть от голода. Ведь проходишь много километров. А под защитой Божией голода не чувствуешь. Есть совсем не хочется. Звери тебя могут в тайге растерзать. А ты идёшь – и чувствуешь Божий покров. И Божью помощь. Звери тебя не боятся, и ты их не боишься… Идёшь по дикой тайге и по естеству должен заблудиться. А с Божией помощью не заблуждаешься. Вот как преданная хозяину собака за много километров находит свой дом, даже если путь не знает. Так и ты – молишься, включается интуиция, как бы компас такой внутренний, и Господь ведёт тебя. А вот если начнёшь не на Бога, а на себя полагаться – на одежду суперсовременную, да ещё на ружьё или удочку – тогда не знаю… А ночью у костра откроешь Евангелие и читаешь, и как будто открывается тебе всё новое и новое. Читаешь главу, много раз перечитанную, смотришь – а вот то, что ты раньше не понимал! Смысл открывается… Володя вздыхает. Он устал – давно так много не разговаривал. Через несколько дней мы попрощались. Я смотрела ему вслед и думала: разными путями идём мы к Богу. Вот круг: к середине его, к центру, сходится множество радиусов, идут они все к одной точке, но с разных сторон – сверху, снизу, справа, слева. Центр – Христос, радиусы – люди, идущие к Нему разными путями. Один спасается путем смирения, другой – терпения, третий – рассуждения, четвёртый – милосердия. Кто-то – благочестивой семейной жизнью, кто-то – монашеским подвигом, кто-то – путём Божьего странника. Как различны эти пути! Мы – в кругу семьи, друзей, коллег, в монашеской семье (ведь это тоже семья), а он – один. Душа и Бог. Мы покупаем и приобретаем, и, даже, когда полон дом вещей, находим, что ещё прикупить. А он всё своё носит с собой. Мы опасаемся денежных реформ и кризиса. А у него нет не только денег, но и пристанища, а часто и хлеба. Наши глаза и чрево вечно несыты. А он привык обходиться малым. Вот такие мы разные. Но разве нам нечему поучиться друг у друга? Казалось бы, что общего между монахом-аскетом и мирскими замужними женщинами? А вот послан же был Макарий Великий поучиться именно к ним. Чему же мы можем поучиться у Божьего странника? Может быть, умению видеть волю Божию в жизненных обстоятельствах? Уповать ежеминутно на Его Благой о нас Промысл? Терпению? Привычкой обходиться малым? А ведь на самом деле между нами много общего… Все мы – странники по жизни, и время неумолимо отсчитывает часы нашей короткой земной биографии. Господи, Ты проведи нас Сам по нелёгкой нашей дороге! Нас, заплутавших, запутавшихся, заблудших, обремененных грехами многими и жестокими скорбями. Не оставь нас, милосердный Господи, не дай заблудиться твоим странникам. Помоги рабу Божьему Владимиру не сбиться с пути! А дай Ты, милосердный Господи, нам, блудным сыновьям Твоим, упование – в конце пути увидеть Тебя, Отца и Бога нашего. И устало вздохнуть, и тихо заплакать от счастья в Твоих Отеческих объятиях. Источник: https://azbyka.ru/fiction/i-promysl-bozhij-ne-obizhaet-nikogo/#ch_0_13

7 просмотров • 1 неделю назад

Как-то радостно и тепло

гонения животные истории из жизни молитва

34:44

Исповедь священника

В первую очередь я хотел был сказать, что сейчас уже, с высоты прожитых внутри Церкви лет, я могу оценить свой путь, как непосредственно путь извилистый, долгий, тернистый. И на этом пути мне однозначно, и я не сомневаюсь в этом нисколечко, помогал мой добрый предок, мой прапрадед, — священномученик Федор Крюков, который вымаливал меня и вытаскивал меня из очень-очень многих передряг жизненных, в которые я, по неразумию своему, попадал. В общем, было куда попадать, потому что, действительно, родился я в обычной советской семье, интеллигентов советских, которые никогда Церковью особенно не интересовались, ничего про нее не знали, и, в принципе, имели доброе, хорошее к ней расположение, но она была где-то вне нашей семьи, вне нашего круга интересов и общения. О своем родственнике, Федоре Крюкове, я узнал много-много позже. Мне в более старшем возрасте рассказывали, конечно, что кто-то у нас там в роду священником был, но на этом все и заканчивалось. Уже став фактически священником, я стал много-много «раскапывать» про своего предка, и, действительно, что-то уже выяснил. И сейчас уже иконы его написаны, и идет, я так понимаю сейчас, в Смоленской епархии идет процесс канонизации, уже более широкого почитания. Не только нашего личного, но более, для Церкви доступного. Вот. И очень я надеюсь, что, конечно же, процесс этот скоро закончится, и можно будет его уже более официально представить публике. Но тем не менее да, возвращаясь к изначальной теме, к изначальному вопросу, конечно же, в нашей семье никто ничего не говорил про религию. Никто ничего не передавал, никаких знаний о религии. И я рос, в общем-то, в совершеннейшем отрыве от любой религиозной темы. И более того, моя мама совершенно однозначно придерживалась мнения, что человек должен попробовать многое, должен узнать многое, и сам для себя впоследствии решить. Поэтому и не отталкивали меня от Церкви, но и не привлекали, не тащили в нее. И опять же, с высоты некоторых лет, уже и опыта духовного, священнического, я могу сказать, что это, наверное, даже хорошо. Просто потому, что всегда, всю мою жизнь дальнейшую вера для меня была чем-то факультативным. Я занимался ею именно потому, что мне хотелось этого. Меня никто не принуждал, никто не подталкивал, никто от меня не требовал этого. И, зная свой, в общем-то, бунтарский характер, я понимаю, что если бы меня изначально тащили в Храм, изначально заставляли бы что-либо: читать, делать, молиться, поститься, тогда еще не было никаких православных радио, я думаю, что вряд ли бы я воцерковился впоследствии. Потому что во мне этот бунт, который, кстати говоря, сидит до сих пор, и именно, по сути, бунт является основной движущей силой в моей жизни и в моем христианстве, это христианство как закваска, которая все всквашивает, все бурлить начинает в жизни. И конечно же, вот этот самый бунт, он во многом тогда бы меня удержал от Церкви, если бы это было нормой в нашей семье. Но это не было нормой в нашей семье. И Церковь как таковая меня привлекала и своей таинственностью, своей мистичностью. Тем, что там не было ничего мне привычного, это был такой совершенно иной мир. Иные люди, даже свет иной там был. Не то, что в квартире обычной или на улице. И конечно же, меня это все очень радовало, очень привлекало. И не было никакой «обязаловки». Это тоже в моей жизни очень важный пункт, — чтобы не было именно «обязаловки» какой-то. Так что, если появляется какое-то пресловутое «надо», мой внутренний бунт снова восстает. Поэтому, да, конечно, действительно семейство мое, Слава Богу, как я сейчас думаю, полагаю, оно было вне Церкви в тот период. И до подросткового возраста, до примерно лет четырнадцати, я так думаю, полагаю, я не могу вспомнить однозначно и точно, я не обводил этот год в кружочек в календаре, но тем не менее, как мне кажется, примерно до четырнадцати лет я совершенно не интересовался религией, вовсе. Она меня просто не трогала, просто никоим образом в мою жизнь не проникала. Однако надо сказать, что бабушка моя меня регулярно пыталась водить в Храм. Ну как регулярно? Раз в год, в лучшем случае (смеется) . Тогда это было регулярно. И я даже помню: она водила меня в Храм Всех Святых на Соколе. В жизни этого прихода есть один любопытный момент. Буквально два месяца он стоял перекрашенным. Он так обычно бело-желтенький такой, а его перекрасили в красно-белый цвет. Это никому не понравилось, поэтому буквально через месяц или два его перекрасили обратно. Вот, я помню этот Храм еще красно-белым. Я маленьким мальчиком туда заходил, и атмосфера Храма я помню на меня произвела совершенно потрясающее впечатление. Полутемный Храм, лики, множество людей, смиренно, тихо стоящих. И батюшка такой благообразный очень был. Мне там очень понравилось. Но это были редкие вспышки. Это не было что-то повседневное, это не было что-то обычное и привычное для меня. Это были именно редкие вспышки чего-то такого иномирного в моей повседневности. И это меня цепляло. То есть, это по крупицам как-то складывалось в моем сердце, хотя пока еще не дало никакого результата на тот момент. И примерно лет в четырнадцать… может, вы помните, люди нашего среднего возраста, люди старшего возраста наверняка вспомнят, что в девяностые годы по телевизору шел такой сериал: «Горец». Вот именно этот сериал на самом деле сформировал все мои интересы на всю оставшуюся жизнь. Как это ни странно может быть прозвучит (смеется) , но тем не менее это так. Потому что… я очень вкратце напомню, в чем там канва была… Есть некие люди, но они бессмертные, и единственное, что их может убить, это если им отрубят голову. И эти люди друг друга ощущают на расстоянии, они друг друга ищут, уединяются в какой-нибудь переулочек тихенький, достают там большие мечи, красивые, и рубят друг другу головы. Ну, пытаются, по крайней мере. И сила из одного человека переходит в другого, и вот в конце концов всего один должен остаться бессмертный на весь мир. Вот это — канва всего сериала. Меня это, подростка тогда, честно говоря, совершенно поразило. И настолько мне это было интересно, и настолько это было зрелищно. Ну, конечно, там машут мечами, причем красиво. Причем в нашей современности, элемент необычности такой присутствует. И, конечно, меня этот сериал тогда очень сильно захватил. И он фактически сформировал две основные линии интересов в моей жизни. Это, во-первых, собственно мистика, как таковая. И она стала впоследствии главной чертой. И второе — это интерес к истории. Потому что в этом сериале постоянно были флешбэки назад в историю: как они там рубили головы двести, триста, пятьсот лет назад. И настолько мне это понравилось, настолько меня это вдохновило, что интерес и к истории, и к всевозможной тогда еще мистике он во мне укоренился, и жил, возрастал, и плюс еще эти воспоминания из детства о Храме… То есть, во мне это все аккумулировалось (смеется) . Второй важной вехой для меня, в моем становлении как христианина, послужило то, что я начал прогуливать школу (смеется) . Мне не очень, честно говоря, она нравилась, и как-то с ребятами не очень складывалось в школе. И я просто начал прогуливать. Вначале я катался на автобусе. Там тепло, сидеть можно, никто не трогает. Но вот тут как раз пришла зима, контролеры начали ходить по автобусу, билеты проверять. А я, естественно, без билета катался, я же школьник. И я начал думать, где бы так прогуливать школу, чтобы тепло, сухо, никто бы не трогал, и еще там сидеть можно было бы. И меня осенило: библиотека (смеется) . И в результате я все свои последние классы школы: девятый, десятый, одиннадцатый, три последних класса школы, я прогуливал именно в библиотеке сидя. И любопытно, что за эти три, может быть, четыре года, что я там «торчал», у меня ни разу, ни единожды ни один сотрудник библиотеки не поинтересовался, что явный школьник в явно школьное время делает в библиотеке, а вовсе не в школе (смеется) . И, сидя в библиотеке, я сначала вроде бы взялся за художественную литературу. Там я, кстати говоря, впервые прочитал Толкиена, который тоже впоследствии хорошо «лег» на мою духовную почву, и до сих пор я искренне люблю этого автора. Он один из любимейших моих авторов. Но, так или иначе, художественную литературу мне довольно скоро наскучило читать. Мне захотелось чего-то более такого реального. Какой-то твердой пищи для ума. И поскольку у меня уже был серьезный интерес к мистике и к истории, именно это и стало моим основным чтением. Все эти три года. В первую очередь, конечно, всякого рода мистика. Там еще было очень замечательно, что в здании библиотеки, как она была еще в советское время, произошли некоторые реформы. Все это здание занял какой-то коммерческий банк, который потом обанкротился. А библиотека в это время ютилась буквально в двух-трех крошечных комнатушках, с черного входа. И сам вид этой библиотеки был очень домашний. То есть, это были просто обыкновенные стеллажи с книгами, и посреди них стояли столы для чтения. Там не было хмурых тетенек, которые сидели и выдавали книги, ничего абсолютно. Это была совершенно неформальная обстановка: приходишь, берешь любую книгу, и читаешь сколько в тебя влезет. И вот, я как раз облюбовал себе местечко рядом с полочкой по религии, и всю эту полочку одна за одной книжки вычитывал. Конечно, там было все. Там был и буддизм, и ислам, и свободомыслие, и христианство, конечно, тоже. И тогда во мне еще не было сформировано какого-то вектора развития. Интересно было все. А я — человек увлекающийся, и, конечно, я очень сильно погружался в те книги, которые читал. То есть, я читаю про буддизм, и думаю: «это ж здорово! Так я ж, наверное, буддист. Вот же оно! Все правильно же написано!» Потом читаю про ислам, и думаю: «ну, все в руках Аллаха, да, конечно!» Потом читаю про свободомыслие, и думаю: «ой, да ну, вся эта религия…» (смеется) . Но впоследствии меня из этого духовного болота, из этой всеядности вытащила именно любовь к истории. Поскольку любил я историю не вообще, как таковую, а любил я именно конкретно историю средневековой Европы, которая вовсе немыслима без христианства, без католичества. И именно этот момент, эта линия меня вытянула. И именно благодаря ей я определился окончательно со своими увлечениями и однозначно остановился на христианстве. Но в католическом варианте, поскольку была любовь к европейской истории, а не к русской и греческой (смеется) . Вот. И тогда у меня было такое довольно сложное состояние духовное. Потому что я вроде бы уже понял, что мне нравится, к чему у меня лежит мое сердце, куда мне хочется, но я же помню также, что в детстве, раннем младенчестве меня крестили в Православии. И мне мои родные об этом естественно рассказали, и я считал себя, в общем-то, православным человеком. Хотя ничего про это абсолютно не знал и не понимал. И мне, конечно, это было как-то неловко, что вот так вот оно все происходит. И что я вроде бы хочу в католики, хотя сам на самом деле православный. И, может быть, полгода я колебался, и в конце концов все-таки пришел в католический храм, в костел. Сначала это был Святого Людовика, в центре Москвы, затем это был Непорочного Зачатия Кафедральный Собор католический. Собственно, два католических храма в Москве. Вот. И там меня ждало первое такое серьезное мое, в отношении католичества, потрясение. Но в данном случае оно хорошее (смеется) . Оно мне понравилось. Дело в том, что, быть может, вы знаете, в этом соборе регулярно проводятся концерты органной музыки. И вот, как раз-таки, был зимний вечер, было, в принципе, не поздно, но уже темно. И я зашел в этот костел, буквально мимо проходя, даже не планируя туда заходить. Зашел в этот костел. И он стоял совершенно пустой. Вот эти готические своды, теряющиеся во мраке, он темный совершенно, и играл орган. Потому что на следующий день должен был быть концерт органной музыки, и, видимо, человек сидел и репетировал. Мне это настолько понравилось. Я сел на лавочку, и думаю: «все, я отсюда никуда не уйду! Все, это мое родное!» Мне так это понравилось, конечно. И действительно, впоследствии я нашел в себе силы, чтобы сделать уже решительный шаг по отношению к католичеству. Я стал католиком. Это, в общем-то, долгая история, как я становился католиком. В нашей России это не так просто, а я просто плюнул на все, и пошел причащаться со всеми. А потом, впоследствии, уже в документах Второго Ватиканского Собора нашел, что да, я, как восточный христианин, могу это делать, никто мне поперек слова не скажет, что не понравилось тамошним монахиням (смеется) , но получилось, как получилось. Вот. И действительно, я стал католиком. Впоследствии, чуть позже, во мне возник интерес уже к католичеству не как к таковому, не как к некой системе мировоззрения, что ли, или как к системе веры, а я хотел как можно глубже в него проникнуть. Как можно глубже войти вот в этот мистический удивительный, красивый мир. И мне захотелось стать священником. Католическим. Но, поскольку у католиков принципиально существует целибат, то есть, без разницы: стану ли я епархиальным священником, или буду относиться к какому-то из монашеских Орденов, я как-то все это для себя принял легко и просто. Вопросов здесь для меня не возникало. Что будет у меня семья, или не будет. То есть, у меня была цель, и я двигал к этой цели, однозначно. И поскольку очень любил всегда «добро с кулаками», и военно-монашеские Ордена очень любил, я нашел в Москве единственного на тот момент, может быть, и на данный момент тоже, не знаю, «доминиканца». Это отец Александр Хмельницкий. Он до сих пор в Москве, кажется, присутствует. И, найдя его, я к нему обратился, я с ним пообщался. Он меня познакомил с Третьим Орденом доминиканцев здесь, в Москве. У меня с ними тоже завертелось общение. Хотя они мне не очень понравились. Мне хотелось чего-то такого — подлинного, а не эрзаца. И впоследствии, из общения с этим отцом Александром выкристаллизовалось желание отправиться в Доминиканский монастырь. И он дал мне рекомендации, и я уехал в Фастов. Это город в шестидесяти километрах к юго-западу от Киева, на Украине. Я уехал в Фастов, в Доминиканский монастырь, где некоторое время прожил, будучи, по сути, послушником. Постулантуре это называется в католичестве. У нас это будет, видимо, послушник. Вот, послушником я там и жил. Признаться, это самое приятное послушание было за всю мою жизнь, потому что я не делал ничего (смеется) . Я валялся на раскладушке в абрикосовом саду, и ел эти абрикосы. Вот это было все мое послушание. Это было действительно очень интересно, потому что я гораздо ближе, и, можно сказать, в повседневной жизни столкнулся со священством католической традиции. Правда, современной католической традиции. Здесь нужно достаточно четко разделять ее на традицию до Второго Ватиканского Собора, и такую неотрадицию после Второго Ватиканского Собора. Потому что это такая, к сожалению, серьезная веха в истории католичества, которая радикально изменила как таковой католицизм. Начало конца моего католичества случилось, когда я пошел с группой католических паломников в паломничество к Ченстоховской иконе Божией Матери в Польше. В Польше существует огромнейшая и древнейшая традиция паломничества на Ясную Гору, в этот монастырь, к Ченстоховской иконе Божией Матери. Очень-очень много людей, буквально тысячи людей пешком из разных городов Польши идут на Ясную Гору для поклонения. И, в частности, моя группа, к которой я присоединился, мы из Люблина две недели шли пешком по Польше на Ясную Гору к этому монастырю, к этой иконе. И когда меня зазывали туда мои друзья, они говорили: иди непременно. Прежним человеком ты из этого паломничества не вернешься. Они были правы (смеется) абсолютно, действительно, на все сто процентов. Прежним я не вернулся. Но, увы, не вполне в том ракурсе, в котором они хотели. Потому что там, в процессе этого паломничества, я мог посмотреть на католичество не в русском или украинском изводе, где оно подвержено сильному влиянию Православия. А там я мог посмотреть на настоящее католичество, как оно, собственно, есть в традиционно именно католической стране. И к огромному сожалению я вынужден признать, что оно очень попсово. Дело в том, что каждый день у нас была так называемая рекреация — то есть, отдых. И мы в паломничестве этом идем целый день. Вечером приходим в какой-либо населенный пункт, и местные жители нас разбирают ночевать к себе. Кому не досталось места, тот просто где-нибудь в палатке на поле спит. И разместившись, мы все вечером собираемся в костеле на мессу. И потом, после этой мессы, собственно, рекреация и начинается. Что это значит? Народ быстренько раздвигает лавочки в костеле, образуется некая танцплощадка, включается попсовенькая музыка, парочки пританцовывать начинают прямо в костеле. Для меня это было, конечно, совершеннейшим шоком. И когда это происходило в таком, знаете, в храме неоконструктивизма, такого стиля архитектурного, оно одно с другим, в общем-то, сочеталось. То есть, здесь что-то непонятное, в общем, нормально. Но когда они посмели это сделать в храме двенадцатого века, где фундамент еще романский, а крыша уже готическая, и вот настолько это все стариной дышит, меня это, конечно, честно говоря, совершеннейшим образом изменило. Я просто выбежал из того храма, и сказал, что я туда вообще больше никогда не вернусь. За мной выбежал мой друг, начал меня успокаивать. В общем, как-то более-менее договорились. Но действительно вот это стало поворотной точкой. Это стало началом конца в моем католичестве. Потому что с этого момента я начал не через розовые очки смотреть на католичество, не через призму своей любви к Средневековью, это вот та самая католическая церковь, которая мне тогда нравилась. Нет, а то, что это уже составляет сейчас. А надо отметить, что католическая церковь сейчас — это фактически церковь победившего обновленчества, где напрочь забываются и оставляются многие традиции. Многое, что было ценно двадцать веков, в конце двадцатого — начале двадцать первого века вдруг объявляется просто ненужным. И вот, в частности, одна из чудовищных духовных катастроф католичества — это Второй Ватиканский Собор, который на протестантский манер реформировал все католичество до глубины. До самой его глубины. И, к сожалению, это сказалось в первую очередь на благочестии самих верующих. То есть, для тех же католических паломников совершенно нормально и естественно, сняв рюкзак, положить его на престол, и пойти там по своим делам дальше заниматься. То есть, в Православии это вообще немыслимо. Мы настолько трепетно относимся к Престолу, настолько эта святыня важна для нас, что даже вот очки или молитвослов невозможно положить на него. Не дай Бог, если на нем лежит что-то кроме того, что необходимо. И такое забвение к собственной традиции, такое забвение и нелюбовь к тому, что покрыто благородной пылью веков, и то, что я искренне любил в католичестве, оно, конечно, очень сильно меня расстроило. Меня это напрягло, честно говоря. Потому что уж если в Польше такое происходит, то что же происходит во Франции или в той же Австрии, и так далее. Здесь я начал понимать, что мне путь только обратно в Православие. Потому что мне ценно и важно ощущать преемственность веков. Мне ценны и важны традиции. Без традиции, без живой традиции, даже отчетливо подчеркну — без живой традиции невозможно правильное понимание христианства. Опыт Церкви за две тысячи лет — это величайшая драгоценность, что у нас есть. И когда это, в угоду сиюминутным современным каким-то новомодным течениям, отвергается, отрицается или вовсе выбрасывается, меня это очень сильно ранит. Мое сердце это очень сильно ранит, конечно. И здесь я уже однозначно для себя определил, что мне путь обратно в Православие. Я отмечаю, что в этот момент у меня очень многое, конечно, строилось на эмоциях. И о Догматике как таковой речи здесь пока еще не идет. Просто потому, что я в нее еще не настолько глубоко, на тот момент, вник, чтобы, действительно, вопрос о филиокве или вопрос о первенстве Папы Римского имел для меня серьезное значение, какую-то роль играл. То есть, здесь это было в основном мое личное переживание, мои личные впечатления от католичества, и не нахождение того, что бы я хотел в нем увидеть. К чему я стремился, собственно, изначально. Ну вот. А впоследствии, уже по прошествии некоторого времени, когда я уже уехал из монастыря, из Доминиканского этого, я снова попал в некий такой вакуум духовный. Потому что из католичества я уже ушел, а в Православие я еще не пришел. Хотя понимал, что мне путь именно сюда и определен. Мешало то, что я, собственно говоря, никогда близко Православие и не видел, не понимал, и не знал. И в этот период мне очень помогли одни очень милые и добрые, хорошие люди, которые увлекались и интересовались латинским обрядом в Православии. Дело в том, что это весьма специфическая тема. Ее мало кто освещает, мало кто о ней знает, но тем не менее действительно так. В Православии существует латинский обряд. И более того, именно наша Русская Православная Церковь Московского Патриархата его и начала. В Америке, в Австралии, я знаю, существует много приходов. Причем там, что любопытно, в этих приходах используется либо переработанная англиканская месса, которая была рецензирована святейшим Патриархом Тихоном, и поэтому в этих приходах она носит название «Литургия святителя Тихона». И так же, наряду с этим, используется традиционный дореформенный латинский обряд. «Тридент» так называемый. Тридентский обряд. Вот. И познакомился я с такими милыми людьми, которые этим всем занимались. И, по сути, они мне действительно помогли прийти в Православие. Потому что человек, который этим всем занимался, он, в принципе, изначально и ставил перед собой цель: именно перевод людей из католичества в Православие. То есть, дать им возможность познакомиться с Православием через те формы, которые им близки и понятны. Через католические формы, по сути. Образно говоря, как мы сейчас это воспринимаем. Вот. И тогда, пообщавшись с этим человеком, я действительно углубился в Православие. И он мне говорил: «ты обязательно сходи в Сретенский монастырь, там на службах постой». Я ходил на Всенощную, я помню, Сретенского монастыря. Было долго, непонятно, но интересно (смеется) . И постепенно, постепенно, постепенно, по шажочкам как-то принимал в себя Восточный обряд, как таковой. То есть, получается, что вот это вот увлечение, опять книжное увлечение из латинства (Православного уже извода) оно привело меня к Православию исконному. К Православию Восточному, как оно и есть сейчас в нашей Русской Православной Церкви. И вот тогда, как раз-таки, ощущая в себе искренний духовный голод, и необходимость быть частью христианской настоящей православной общины, я просто пошел в первый попавшийся Храм, который мне на пути буквально подвернулся. Это была улица Маросейка. И первый же Храм, который мне подвернулся, это был Храм Николы в Кленниках, на Маросейке. Знаменитая Маросейская община. И там, собственно говоря, я воцерковился, и там я начал свою православную уже, нормальную человеческую духовную жизнь. Помню исповедовался батюшке, первый, какой мне попался там, это отец Николай Чернышов. Очень его люблю и уважаю до сих пор. Иногда даже видимся с ним (смеется) . А как выяснилось позже, ему нужно было в этот самый момент ехать принимать экзамены у иконописного отделения Свято-Тихоновского института. А тут я такой со своей исповедью за изрядное количество лет натворенных. И он, надо отдать ему должное, безропотно выслушал меня. Наверное, часа два с половиной он меня слушал и отпустил мне грехи. По сути, принял меня в Православие через покаяние обратно же. И сказал: «ну, Слава Богу, теперь мне надо ехать!» И спокойненько уже уехал по своим делам. Это тоже очень тепло для моего сердца легло, и я, конечно же, с радостью потом ходил в этот приход. Там я начал уже воцерковляться и погружаться именно в само Православие как таковое. Мне хотелось просто обычной человеческой приходской жизни. Мне не хотелось чего-то уникального, мне не хотелось чего-то из ряда вон выходящего. У меня вообще желание эпатировать публику прошло с подросткового возраста. Мне уже начинало хотеться чего-то такого подлинного. Действительно фундамента, на который можно опереться, и дальше стены уже своей жизни строить. И для меня это в первую очередь всегда соприкасалось именно с этой религиозной православной жизнью. Вот с этого момента и дальше. И в этом Храме, как я уже сказал, я воцерковился, в этом Храме я уже начал свой какой-то дальнейший церковный путь строить. И уже, естественно, помня свое искреннее желание углубиться внутрь христианской жизни, войти как можно глубже, прикоснуться к самым святая святых, я, опять же, захотел стать священником. Только уже православным в данном случае (смеется) . С чем, собственно, к своему духовному отцу и обратился. Вот. Он как-то так несильно среагировал. Ну я думаю: «ну что, ну не против же человек, не сказал же «нет». Значит, нормально». И я… приходит время собирать документы на поступление в семинарию. Я все документы прекрасно собрал. Остался только один-единственный документ. Это, собственно, письменное благословение духовного отца. Я к нему подхожу: — Все, отче, давай! — Он говорит: — Не дам. — Я: — Как это, не дашь? Давай! — Он говорит: — Не-не-не. Ты приход знаешь только с внешней стороны, как прихожанин. А ты его сначала узнай изнутри, с самой изнанки. Давай годик сторожем поработай у нас в Храме, а потом посмотрим (смеется) . А я тогда работал веб-дизайнером и 3D-визуализатором, много трудился на этом поприще, и достаточно неплохую зарплату имел. И, конечно, такой «кульбит» он был шоком для моей все еще тогда неверующей родни. Когда я бросаю весьма достойную работу, и иду сторожем в Храм. Я тоже иронично над собой подтрунивал, что, дескать, пик моей церковной карьеры — церковный сторож (смеется) . Вот. Но, действительно, прошел этот год, и на таком собрании, консилиуме нашего духовенства тамошнего Маросейского Храма ныне покойным тогдашним настоятелем, отцом Георгием Поляковым, было вынесено решение, что да, пусть идет в семинарию, хорошо. Но духовник мой не благословил идти в Лавру, а на собрании владыки Арсения, где распределение происходит, на этом самом епархиальном собрании для распределения меня отправили в Перерву. Перервинскую семинарию… То, что меня изначально привело в католичество — это любовь к традиции. Именно отсутствие уважения к существующей традиции меня сильно покоробило в католичестве, и стало тем поводом, который подтолкнул меня к выходу из католической церкви. И, конечно, при Папе Бенедикте Шестнадцатом, он уже после моего католичества на престол взошел, но тем не менее, при Папе Бенедикте Шестнадцатом действительно наметился какой-то курс возвращения к традиции, к истокам. Но при Папе Иоанне Павле Втором, а, собственно говоря, мой период католичества совпал с его понтификатом, тоже были какие-то потуги к сохранению традиции, к утверждению традиции. Но, как я тогда для себя вынес, как я это понял, даже этот уважительный реверанс к традиции совершался исключительно из модернистских побуждений. То есть, такой абсолютной всеядности. Что вот такие у нас «крокодилы» есть, ну вот, пусть они тоже будут. Ну, а что ж такого? Вот. А так мы и на там-тамах побарабаним на мессе. Собственно говоря, я лично был этому свидетель в том же самом Непорочного Зачатия на мессе какой-то там местной африканской общины. Кружок сидел вокруг престола, и играл на там-тамах. «священнодействовал». Вот. Просто вот эта всеядность, она меня еще больше покоробила. То есть, я не увидел в католичестве, в современном католичестве, действительно серьезного движения к традиции, как бы, в обратную сторону. И даже то движение, которое есть, оно принимается именно в силу модернистских воззрений, а вовсе не уважения подлинного к традиции как таковой. И именно это я нашел в Православии. И именно это в Православии и по сию пору остается неизменным. Здесь не идет речь о каких-то частных или личных недостоинствах конкретных персонажей. Ни в католичестве, хотя там очень много своеобразных личностей, ни в Православии. То есть, здесь вообще нет персонализации. Это вопрос более глобальный, более широкий. И именно вопрос Церкви Христовой, по сути. Вот то, что двадцать веков было нормально, почему-то вдруг у католичества современного оказалось ненормальным в двадцать первом веке. Вот. Это все нужно сломать, все нужно переделать. Мы сейчас будем все по-другому делать. Может быть, к нам тогда больше народу будет ходить. Вот. Нет, я совершенно искренне считаю, что к Богу приходят одинокие, ищущие странники, а не пионерские отряды под патриотические песни… Нужно отметить, что мы сейчас говорим про путь человека ко Христу. К Православию, в данном случае. И говоря про этот путь, не нужно ожидать, что с самого начала этого пути человек обладает всеми знаниями, всем пониманием. Я отлично понимаю, что действительно, самое начало моего церковного пути было весьма… эмоционально (смеется) . Многие решения я принимал под влиянием именно эмоций, а вовсе не разума, и вовсе не понимания как такового. Конечно, знания пришли немножечко позже. И естественно, сейчас уже, с той позиции, на которой я стою, уже могу оценивать те или иные какие-то свои метания душевные, и говорить, что это было незрело, а вот это было действительно правильным шагом. Но тогда еще я это не мог для себя сформулировать. Я даже не обладал теми инструментами, с помощью которых можно было бы действительно оценивать, и правильные решения принимать в тех или иных ситуациях. Поэтому, конечно, тогда для меня вопрос Догматики не стоял как таковой. То есть, он был для меня каким-то фоном определенным, я о нем знал естественно. О филиокве и многих иных нюансах католичества я знал естественно, но принимал как данность. И не больше. Меня это не интересовало, чтобы в это глубоко вникать. И уже, собственно говоря, перейдя в Православие, и начиная «раскапывать» вот эту традицию, которую я так люблю, которая мне так интересна, я с удовольствием начал погружаться в нее. По кирпичикам ее разбирать и дальше все углубляться в нее, уходить. Здесь, как раз-таки, конечно, да, уже встали вопросы догматического характера. И в них я тут уже, обладая большими знаниями и большим опытом, разобрался. Действительно, сам для себя уже абсолютно однозначно отметил правильность Православия, православной точки зрения. Опять же, потому что оно неизменно зиждется на первых семи Вселенских Соборах, то, что оно зиждется на учениях святых отцов и самих Апостолов, апостольских мужей, и прочих святых отцов, которые были в первые тысячелетия, что у католиков сейчас, увы, отсутствует. То есть, оно как таковое, как данность, у них есть, но для них гораздо важнее то развитие, которое они получили уже в расколе, уже начиная со второго тысячелетия и далее

10 просмотров • 2 недели назад

Слова назидания

вразумление доброе слово испытания истории из жизни

24:44

Анекдот

Каждое время являет своих героев, и те, кому поклонялись, и пытались подражать ещё лет пятьдесят тому назад, сегодняшними поколениями могут быть не поняты и даже освистаны. Последним островком консерватизма, где предпочтения к героям не меняются уже столетиями, остаются наши монастыри. Может, именно, потому от одного монастырского послушника я и услышал эту историю. Не знаю, насколько она подлинна и будет ли у неё продолжение, может, через десятилетия рассказ обрастёт чудесными подробностями и превратится в такую же легенду, как и легенда о знаменитом разбойнике Кудеяре, покаявшемся и окончившим свои дни в монастыре под именем монаха Питирима. Не берусь гадать, время покажет. А начиналось всё в Москве ещё в самом конце восьмидесятых годов прошлого столетия. В то время в нашем отечестве был взят курс на перестройку, быстрыми темпами стало расти кооперативное движение, вышли из тени подпольные производители и появились первые легальные миллионеры. Тогда же параллельно с кооперативным движением, подобно цепной реакции, начался и вполне ожидаемый рост бандитских формирований. Ещё бы, должен же был кто-то получать дивиденды с растущего класса богачей. И ещё стали восстанавливаться храмы и монастыри, а люди массово приходили в церкви и требовали креститься. Вся территория Москвы была поделена между бандами на отдельные участки. Один из таких секторов и «обрабатывала» бригада Марата. Как его звали на самом деле, я не знаю, только послушник называл мне именно это имя, уточняя, что Марат по национальности был татарином и имел маленького сына десяти лет. Матери у мальчика не было, и отец воспитывал его сам. Когда-то, очень давно, Марат приехал в столицу из Казани, окончил институт, и остался здесь навсегда. Вопросы веры никогда прежде его не интересовали, и потому он в одинаковой мере не мог считать себя ни мусульманином, ни православным. Группировка Марата железной рукой поддерживала «порядок» на своём участке. Большинство предприятий, которые «крышевали» бандиты, исправно делились с пацанами, и те не бедствовали. Конечно, порой приходилось ставить на место зарвавшихся кооператоров, из тех, что пытались упорхнуть из-под тяжёлой руки «защитников». Случалось иногда отбиваться и от наглых вечно голодных выскочек, что стремились выбить ребят Марата с их территории, и прибрать к рукам нажитое нелёгким бандитским трудом. Так что ухо им приходилось держать востро. Вот на разборку с очередными конкурентами на его московский участок и ехал Марат в то дождливое осеннее утро. Стрелку забили за городом, так что добираться пришлось прилично. Они мчались кортежем из трёх больших чёрных машин. Марат сидел и молча смотрел в окно, он уже привык к подобным встречам и не боялся разборок. Его окружали испытанные бойцы, хорошо вооружённые и закалённые в многочисленных стычках, до последнего вздоха преданные своему «крестному отцу». Редкие прохожие шли сутулясь, кутаясь в плащи, или держа над головами раскрытые зонтики. Но ни плащи, ни зонтики не спасали от промозглости хмурого утра и ещё от какого-то всепроникающего чувства осеннего неуюта и одиночества. Среди спешащих людей и машин взгляд Марата выхватил на секунду одинокую фигурку человека в чёрном. Он стоял на обочине в надежде поймать машину, но никто не останавливался. Оно и понятно, кому охота в свой маленький тёплый мирок впускать вслед за случайным попутчиком вдобавок ещё и уличную слякоть. Тот человек в чёрном что-то держал в руках. Это что-то, завёрнутое в тряпицу и полиэтиленовую плёнку, одной рукой он бережно прижимал к себе, а другой устало взывал к сочувствию. А ещё у него не было ни зонтика, ни плаща. Кортеж крестного отца по началу было пронёсся мимо одинокой просящей фигурки, и вдруг тому нестерпимо захотелось узнать, что же такое ценное прижимает к себе этот человек, что даже не имея зонта, пытается собой защитить это что-то от дождя. И Марат, сам не ожидая, вдруг закричал: — Остановка! Всем стоять. Потом дал команду сдать назад, и его автомобиль поравнялся со странным незнакомцем. — Садись, брат, — предложил ему Марат, — нам по пути. Незнакомец в длинной мокрой одежде скромно присел на самый краешек заднего сиденья. Было видно, как не по себе находиться ему в этом богато отделанном салоне. Он сидел, продолжая прижимать к себе всё тот же большой плоский свёрток. В нелепой чёрной одежде с небольшой седеющей бородой, человек резко отличался от хорошо одетого, ухоженного хозяина автомобиля. С нескрываемым любопытством неприлично долго рассматривая попутчика, Марат наконец спросил: — Ты кто? — Я священник. Священников тогда ещё было немного, и пересекались с ними редко, потому Марат никак не мог сообразить, кто это перед ним. — Так, значит, ты поп?! Вот здорово, — удивился бандит. — Никогда ещё не общался с попами. Ага, ты поп, а я «крёстный отец», так что мы с тобой, как говорится, из одной оперы, — и заулыбался, довольный получившимся каламбуром. — Быть настоящим крёстным отцом нелегко, — не улавливая подвоха, отозвался батюшка. — Это точно, — кивнул головой Марат, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться. — Слушай, поп, а что это у тебя в руках? Я смотрю, ты всё время к себе прижимаешь эту штуковину, наверно, ценное что-то, а? Не жадничай, делись «опиумом» с народом, — и, уже не в силах сдержаться, расхохотался в голос. Священник секунду было помедлил, словно сомневаясь, стоит ли ему это делать, но потом принялся распаковывать мокрый полиэтилен и достал из свёртка старинную икону. Вернее то, что от неё осталось. На иконе почти не различались одежды, да и сама фигура терялась на общем тёмном фоне, но сохранилось прекрасное лицо молодой женщины и её глаза. В них было так много выстраданного покоя, сострадания и любви к мятущейся человеческой душе, что с лица Марата, в руки которому священник передал икону, сошла саркастическая ухмылка, и уже в его собственных глазах читались растерянность и даже страх. — Кто это, поп? — только что и смог выговорить бандит. — Это Пресвятая. Икона, что ты держишь в руках, в наших местах когда-то почиталась чудотворной. В годы гонений её долго скрывали в разных местах, образ пострадал, и сейчас я везу икону в монастырь на реставрацию. Бандитский эскорт на большой скорости за несколько минут домчал до развилки, после которой дороги попутчиков должны были разойтись, но Марат велел сворачивать и ехать к монастырю. — Марат, — возмутился кто-то из его ближайшего окружения, — мы так на стрелку опоздаем. — Плевать, подождут, — ответил тот, с видимым сожалением возвращая икону священнику, — да здесь и недалеко. Батюшка вздрогнул: — На «стрелку» едете? Вы что же, разбойники? — Разбойники? — рассмеялся Марат, — так меня никто ещё не называл. Нет, я не разбойник, скорее пастух, которых пасёт жирных овец, и иногда их стрижёт. Прошло время. После той мимолётной встречи со священником в душе Марата что-то как будто бы сдвинулось с давно устоявшегося фундамента. Он всё чаще и чаще вспоминал образ Пресвятой, Её глаза, такие пронзительные и всепрощающие. Татарин, человек другой культуры, укоренённой в иной вере, никогда раньше не задумывающийся о Боге, вдруг ощутил, что душа действительно существует и даже способна болеть. И эта боль может быть нестерпимой. Однажды ночью он не выдержал, сел в машину и помчался туда, где однажды уже пересекался с человеком в чёрном. Оттуда по инерции проехал в монастырь искать реставратора. Поднял человека ни свет ни заря, а тот уже указал ему место, где служил знакомый Марату священник. Рано утром Марат, наконец, подъехал к каким-то развалинам. Оказалось, когда-то, очень давно, здесь стоял величественный красавец храм, но сейчас от него сохранились только стены. Рядом с храмом крестный отец и отыскал избушку, в которой жил священник. Он подошёл к запертой двери и принялся стучать. Батюшка испуганно выскочил из-под одеяла и поспешил открывать. Марат вошёл, и, даже не поздоровавшись, сразу потребовал: — Поп, где Она? Покажи мне Её немедленно. Священник не удивился и повёл того в храм. Он вёл себя так, будто с минуты на минуту ожидал появления бандита в своём доме. — Вот она, уже поновлённая. Если хочешь, помолись, не стану тебе мешать. — Я не умею молиться, и вообще я из мусульман, хоть и неверующий. — Тогда просто постой возле Пресвятой и помолчи. Марат долго стоял и смотрел на лик Пречистой. Потом оторвал взгляд от иконы и огляделся вокруг. — Нет, в развалинах ей не место. Вечером привезу деньги, и начнём восстанавливать твой храм. И на самом деле, уже вечером бандиты привезли деньги, и Марат высыпал на стол перед изумлённым батюшкой целую гору зелёных долларов. — Здесь много, должно хватить. Нужно будет, ещё привезу. Послушник, рассказывавший мне историю про Марата, дойдя до слов «целую гору зелёных долларов» картинно расставил руки и закатил глаза. Глядя на него, легко представлялась сценка в лицах: батюшка-подвижник сидит за столом, и перед ним целая гора денег. В тот момент я подумал, да, на такую сумму чего только ни сделаешь, и храм можно до ума довести, и часовню отстроить, да ещё, пожалуй, и на духовный центр останется. Только тот священник, к которому приехал Марат, был одним из первых «буиих Христа ради», «безумцев», оставляющих спокойную сытую жизнь в столице и забирающихся в глухие спившиеся деревни, чтобы без всякой изначальной поддержки, уповая только на Господа, поднимать из руин осквернённые храмы и строить храмы собственной души. — Откуда такие деньги, Марат? Это что же, шерсть, которую ты состриг с твоих жирных овечек? Думаешь, Она, — он кивнул головой в сторону храма, где хранилась икона, — согласится принять такие деньги? Сомневаюсь, брат, Ей нужна чистая жертва. Марат ожидал какой угодно реакции со стороны священника, представлял, как тот обрадуется такой куче долларов, станет кланяться и благодарить. Он привык к тому, что власть денег в этом мире непререкаема, и представить, что найдётся человек, способный отказаться от такого сверхщедрого дара, не мог. Ладно, если бы им оказался кто-то состоятельный, но этот-то, нищета, голь перекатная, у него даже зонтика своего нет, он-то куда? И всё-таки отказывается. Батюшка, видя, как Марат огорчился, предложил ему: — Ладно, давай поступим так. Посчитаем, сколько за свою жизнь ты заработал честных денег, их и оставим. После тщательного подсчёта с карандашом в руке, учитывая даже то, что было заработано Маратом в студенческих стройотрядах, и обмена бывших советских рублей по курсу один к одному, на столе осталась маленькая кучка долларов. — Вот эти и возьмём, а остальные забирай назад. И впредь, если надумаешь жертвовать, прежде заработай. Все знавшие Марата стали замечать, с ним что-то происходит, а что, он и сам бы не смог объяснить. Среди пацанов пошли слухи, что их шеф по ночам разгружает на станции вагоны. Причём разгружает сам, а охрана в это время привычно наблюдает по сторонам и прикрывает его от возможного нападения. Время шло, Марат принял крещение в храме, который они теперь восстанавливали вместе с тем батюшкой. Невозможно описать привычными словами, как меняется человек под влиянием благодати, и что должно было в нём произойти, чтобы то, что ещё вчера казалось ему смыслом жизни, перестало вообще что-либо значить и превращалось в ничто. Бывший бандит уже откровенно тяготился тем, чем занимался со своими братками, но из этой среды, тем более, если ты в авторитете, просто так не уйдёшь. И Марат стал готовиться к побегу. Для начала он надёжно спрятал сына. Потом постепенно, отходя от дел, передал деньги и бразды правления своим помощникам. Он не хотел уходить от бывших друзей так, чтобы те потом плевали ему в спину, да и повода к мести тоже давать не хотелось. А потом он исчез, чтобы объявиться в одном из северных монастырей. Может, на Валааме, может, на Соловках, или Конь-острове. Да это и неважно, где. Послушник рассказывал о каких-то забавных ситуациях, при которых Марату приходилось вспоминать своё бандитское прошлое и выручать монашествующих. Я запомнил историю, как на остров, где подвизались монахи, нагрянула толпа пьяных молодцов. Они приехали отдохнуть, немного расслабиться на природе, водочки попить, а тут монахи. А что им монахи, куда этим святошам против таких качков? Тогда к братве и подошёл Марат, скромный послушник в потёртом подрясничке со скудной растительностью на лице. Что он им сказал? Не знаю, только ребята, извиняясь, мгновенно убрались с острова. Зато известие, что лидер одной из могущественных бандитских группировок скрывается в таком-то монастыре, докатилось до Москвы. И бывшие друзья Марата засобирались в путь. В это время сам Марат, внезапно тяжело заболевший, лежал и умирал в своей келье. Понимая, что жить ему осталось совсем немного, игумен монастыря предложил умирающему принять постриг. До этого отец игумен сомневался, стоит ли ему вообще принимать разбойника в число братии. Насколько искренен человек в своём покаянии, мало ли, что у него на уме… Может, поблажит несколько месяцев, а потом к старому вернётся. Но тяжёлая болезнь заставила поторопить события. И чуть ли не в тот же день в монастырь нагрянули бандиты. Что ожидало Марата в случае этой встречи? Не думаю, что хорошее, у тех людей свои законы и своё понятие о чести. Но когда они увидели бывшего товарища умирающим, то, сменив гнев на милость, в свою очередь, стали уговаривать его немедленно лететь в Германию лечиться. — Марат, у тебя ещё есть шанс выжить, соглашайся и возвращайся в Москву. — Нет, обратно я уже не вернусь. Если мне суждено умереть, то лучше здесь и умру монахом. Он принял постриг в честь преподобного Агапита, врача безмездного, а ещё спустя месяц чудесным образом поднялся с постели. — Правда, теперь, — рассказывал послушник, — у него часто кружится голова, и ему тяжело нагибаться, но он благодарит Бога и говорит, что это совсем малое наказание за те дела, что в своё время успел натворить. По благословению отца игумена пришлось ему вспоминать то, чему когда-то учился в медицинском институте. Теперь к нему за помощью идут и монахи, и местные жители. — Да, — задумчиво протянул Андрюха, выслушав уже от меня историю покаявшегося разбойника Марата, — ну и дела. Чтобы отказаться от такой кучи бабок, что-то не верится. Вот ты бы отказался? В ответ я только пожал плечами. — То-то и оно, — философски заключил мой собеседник и закурил. Ночь, мы сидим у меня на работе в будке обогрева среди многочисленных путей и вагонов. Андрюха — профессиональный вор, у него несколько ходок в зону, и последнее время он «работает» на железке. — Нет, Шура, ты не подумай чего, сам-то я человек верующий, — он вынул из-под свитера алюминиевый крестик на простой верёвочке, истово на него перекрестился и поцеловал. — Вот он, — указывая на крестик, говорит Андрюха, — Никола Угодничек, без него я ни на одно дело не пойду. Вера верой, а кушать тоже что-то надо. Скажи мне, разве не ради денег мы живём? Пойди, попробуй заработать у нас честным трудом, ничего у тебя не получится. Кругом все воруют, вот и самому по-волчьи выть приходится. Ты чего улыбаешься, я разве не прав? — Андрей, у тебя получается прямо как в том анекдоте. И я рассказал ему один из многочисленных вариантов известного шуточного диалога: — Хвала Богу, какая встреча! Как поживаете? — Бог милует, без куска хлеба не сидим, воруем понемногу. — Помилуй Бог, а что же понемногу? — Бог милостив, бывает и грабим. Только, прости Господи, случаются и накладочки. Бабушку, вон, на большой дороге вчера убили. Жалко бабушку. — Что значит «жалко»?! Не гневите Бога. Вы что же, не доверяете Промыслу Божию относительно этой бабушки? Стыдитесь сомневаться, вы же верующие люди. Я ожидал, что мой собеседник сейчас рассмеётся, но он и не улыбнулся, даже просто из вежливости. Видать, не понял. Андрюха с подельниками частенько заглядывали к нам на огонёк. Начальство знало, что ночью станцию наводняет множество воришек, но реально что-то изменить не могло. Зато нас, работяг, предупредили, если у кого на рабочем месте заметят чужаков, немедленно лишат за месяц всех премиальных. Для моих коллег такая угроза оставалась пустым звуком, воровали на станции почти все. Но для меня угроза лишиться премиальных означала фактически оставить семью без куска хлеба, потому я, наверно, был единственным, кто прогонял воров. Правда, это было небезопасно, потому я не столько их прогонял, сколько просил уйти. Воры знали: Шурик верующий, по их понятиям это означало — Шурик немного того, с приветом, а на таких, слава Богу, не обижаются. Поздно вечером зайдут, поздороваются и обязательно предупредят: — Шура, ты только не волнуйся, мы к тебе транзитно, следуем на другой участок. Идут назад — обязательно отчитаются за «проделанную работу». Иногда предлагали подарить что-нибудь из добычи. Странное было время. Сейчас вспоминаю, удивляюсь. У нас были отличные отношения. Иногда кто-нибудь из них выручал меня взаймы деньгами. Дать дадут, а взять назад отказываются, но я понимал, что не верни им деньги хотя бы раз, мои отношения с ними из равных сразу превратятся в зависимые, потому каждый раз неизменно возвращал долги. Воры всегда имели с собой крупные суммы денег. Андрюха меня даже поучал: — Идёшь на дело, всегда имей при себе бабки на тот случай, если попадёшься. Откупился и иди, воруй дальше, только уже старайся не попадаться. Те, кто с голодухи за мешок картошки в зону угодили, те в основном там и сидят. А у кого есть денежки, отсиживаются условно. Послушаешь, вон, по телевизору: пять лет условно, шесть лет, и даже девять лет условно. Чего ж так не воровать-то? После того как на станции навели порядок, чужаки больше не смели появляться в наших местах. Исчез и Андрюха, и долгое время о нём ничего не было слышно. Потом я стал священником и уволился со станции. Прошло ещё лет пять, и вот однажды иду по городу, тому самому, куда ездил когда-то целых десять лет работать составителем поездов. А город из тех, что традиционно считаются криминальными. Прохожу по одной из центральных улиц и краем глаза замечаю, как возле меня притормаживает большой чёрный «бумер» и тихонько продолжает ехать рядом. Когда в таком городе тебя вдруг начинает ненавязчиво сопровождать «боевая машина воров», то знай — ничего доброго это явно не предвещает. Что делать, куда бежать?.. Иду и начинаю молиться: — Заступись, Господи! Защити, Господи! Да воскреснет Бог… И вдруг слышу, как из машины меня окликает чей-то знакомый голос: — Шурик, это точно ты? Наконец бумер останавливается и из него выходит Андрюха. Но не тот воришка, которого я когда-то знал, а представительный, хорошо одетый, уверенный в себе мужчина. От прежнего Андрюхи остались только походка и голос, всё остальное было другим. Весь его внешний вид говорил, что передо мной удачливый бизнесмен или высокопоставленный чиновник. Мы обнялись. — Шура, рад тебя видеть. Знаешь, я собирался наводить о тебе справки и искать, где ты служишь. Нет, — смеётся Андрюха, — давно уже не ворую. — Зачем всю жизнь рисковать? Главное — вовремя и правильно вложиться. Теперь у меня своя транспортная фирма, сеть магазинов. Тачка вон, видал, какая? — Зачем искал? Да как сказать, есть у меня к тебе несколько вопросов по твоей же духовной линии. Почему именно к тебе? Ты понимаешь, вот захожу в церковь, хочу к батюшке подойти, вопрос задать, а не могу. То ли робею, а может, потому, что в нём сомневаюсь, а тебе верю. По «железке» тебя ещё помню, ты и тогда, будучи работягой, не врал. Ты понимаешь, вот всё у меня есть, что душа пожелает, то и будет. Бабла невпроворот, а радости никакой. Мы долго сидели у него в машине и разговаривали, потом он проводил меня до вокзала. Прощаясь, мы пожали друг другу руки, и Андрюха сказал: — А тот твой анекдот я понял. Нельзя свою грязь Богом прикрывать. Какой есть, такой и есть, и нечего подличать. Кстати, ты мне ещё тогда историю про Марата рассказывал, помнишь? Это правда? Я уже хотел было ответить ему, как обычно отвечаю в подобных случаях, мол, за что купил, за то и продал. Но увидев в его глазах плохо скрываемое волнение, понял, как для него это важно, и почему-то, совершенно не сомневаясь, ответил: — Да, это правда. — В каком, ты говоришь, монастыре он подвизался? Я ответил, и прежде чем зайти в электричку, сказал ему: — Андрюха, ты видишь, если бы не случай, мы бы с тобой и не встретились. Так что ты, давай, теперь-то не пропадай, заезжай, хотя бы иногда. Он обещал, стоял на перроне, и всё махал мне рукой, пока не тронулась электричка. Больше я его никогда не видел. Источник: https://azbyka.ru/fiction/vozljubi-blizhnego-svoego-svjashhennik-aleksandr-djachenko/2/#ch_0_2

49 просмотров • 3 недели назад

Слова назидания

бандиты вразумление доброе слово истории из жизни сильная личность

3:22

Очевидная невероятность

Вот какая история случилась с иеромонахом Л., когда он был ещё иереем на приходе. И, как мне показалось, её тоже лучше рассказать, точнее, пересказать, его собственными словами: «Однажды совершал я проскомидию в алтаре. Рядом справа — была крепкая кирпичная храмовая стена. Вдруг чувствую, что-то не то. Вроде, движение какое-то там, где его, ну, никак не могло быть. Поднимаю голову. Что такое?! А стены — нет! И из появившегося из ниоткуда пространства идёт ко мне человек и на ходу просит: — Помяните и меня, батюшка... Меня зовут Тимофей, я помогал строить этот храм! Ничего не понимая, скорее просто машинально, я растерянно вынул за него частицу. А он поблагодарил, развернулся и... вышел. Туда, откуда пришёл. Придя в себя, я локтем потрогал стену. Да нет, вроде бы, крепкая, целая! Потом была долгая неделя сомнений и раздумий — что это было, не совершил ли я проскомидию за... беса?! Но вот миновало время. Наступило следующее воскресенье. Снова творил проскомидию. И опять стена исчезает! На этот раз ко мне идут уже трое: тот самый Тимофей и ещё с ним двое незнакомцев. Которые просят: "Помяни и нас, батюшка, мы тоже строили этот храм". И без того измученный своими прежними сомнениями, я твёрдо сказал им, что поминать их не буду. Не говоря ни слова, они молча развернулись и ушли. Тоже туда же. В стену. Вроде, и делу конец. Но... Закончилась служба. Подходит ко мне регент церковного хора и говорит: — Батюшка, простите, тут такое дело... Словом — строитель этого храма приснился мне. Он наш дальний родственник. Просит о поминовении. — И как же его имя? — осторожно спросил я, смутно начиная догадываться, что к чему. И к немалой радости и облегчению услышал: — Тимофей! А дальше — больше! Отошёл регент, подходит другой прихожанин. И тоже говорит мне уже о своём сне, в котором всё тот же Тимофей просит, нет — даже молит его помянуть! Слава Богу! Полегчало у меня сразу на душе. Понял я, что это реальный человек был, а не какое-то там бесовское наваждение. В который раз умилился милости Божией. А также понял, как важно поминать усопших и как они нуждаются в этом. Узнал от старых прихожан имена всех строителей храма и неопустительно стал вынимать за них частицы на каждой проскомидии... Больше такого с отцом Л. уже не случалось. А через три года он вычитал в записках одного священника, как тот, что ни служба, по несколько часов творил проскомидию — такая большая очередь из умерших стояла у него с просьбой о поминовении. Прихожане, не выдержав, даже пожаловались епископу на, как им казалось, нерадивого иерея. Тот отстранил священника от службы. Так вся толпа умерших явилась епископу и принялась говорить ему: "Что же ты делаешь! Он ведь всех нас поминает!" И после этого епископ вернул священника обратно. Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

14 просмотров • 3 недели назад

За пределами логики

вразумление истории из жизни чудеса

10:36

С чистого листа

Сколько людей — столько путей к Богу. У Петра Нечаева он был такой. Не сложилась у него жизнь. Ну не сложилась — и всё! Все вокруг за глаза, а то и прямо, называли его неудачником. И правда. До пятидесяти четырёх лет дожил, а своего угла так и не обрёл. Снимал квартиру. Точней, даже комнату, потому что так было дешевле. И не столь одиноко. Несколько раз был женат. Но ни одна семья не сложилась. Настолько неуживчивый был у него характер. Хотя во всём, конечно же, обвинял жён. Институт не окончил... Терпения не хватило. Несколько десятков работ поменял — и всё были не по сердцу, точно из-под палки всё приходилось делать. И в итоге нигде и ни в чём не сумел, как любят говорить психологи, реализовать себя. Только заработал на нервной почве целый букет болезней. Но ничего, жил — не тужил. Успокаивал себя тем, что не один он такой. Пока... Однажды — для всех сверкающим и весёлым, а для него почему-то необыкновенно грустным синим декабрьским вечером, дело было как раз под Новый год, — подводя итоги очередной, предъюбилейной вехи своей жизни (довелось ему работать бухгалтером, и после этого укоренилась привычка во всём сводить дебет с кредитом), Пётр Нечаев вдруг заодно нечаянно пролистнул и все предыдущие годы. Словно посмотрел на себя со стороны и... Страшно ему стало от такого себя. Большо... Стыдно... Обидно... Почти до слёз. Начать бы всю жизнь по-новому! С чистого листа, как это было когда-то в школе, когда он переписывал в новой тетрадке выполненное с ошибками домашнее задание. Да как Разве такое — возможно... И так остро ему захотелось этого, ну всё на свете был готов отдать взамен, что от бессилия что-либо уже изменить он не выдержал и... заплакал. А потом, чтобы поскорей забыться, принялся обзванивать всех ещё задолго до окончания старого года — и, тщательно скрывая зависть, поздравлять с Новым годом. Желать семейного счастья. Здоровья. Новых успехов на любимой работе. Чтобы дети побольше радовали и поменьше, а ещё лучше — совсем не огорчали. Своих-то он, вместе с внуками, почти и не видел... А если и встречался с ними — то так, опять же благодаря его нервному, скупому, самолюбивому характеру, что потом не встречались годами. Так звонил он, звонил... И добрался, наконец, до самого счастливого, на его взгляд, из своих знакомых, которому и звонить-то из-за этого не особо хотелось, — человека. Павла Андреевича Колоколова. Но — как не позвонить, не поздравить Он познакомился с ним относительно недавно. Нынешней осенью. Но быстро всё оценил. У того, хоть и скромно, было всё. Красивая, несмотря на немалые уже годы, заботливая жена. Прекрасно устроившиеся в жизни взрослые дети. Спокойные, послушные внуки. Свой, правда уже старый, но вполне ещё крепкий и уютный, доставшийся по наследству от родителей дом. Прямо во дворе, так что не нужно никакой дачи, — сад с удивительно вкусными плодами. Огород. Рассыпчатую, духмяную на тарелке картошку с которого целыми кошелками пару раз привозил в эту зиму ему Павел Андреевич. Не на такси или автобусе, как приходилось всё делать Петру, конечно. Была у Павла Андреевича далеко не из самых дорогих, но всё же ни разу не подводившая его в дороге машина. Словом, набрал его номер Пётр Нечаев. И состоялся у них такой разговор. — Здравствуй, Паша! С наступающим тебя Новым годом! — привычно, с деланной улыбкой громко сказал Нечаев. — Спасибо, — сдержанно отозвался Колоколов. — А что так не радостно — Да понимаешь... И не успел Пётр начать про семью, здоровье и всё прочее, включая машину — чтобы она и дальше не ломалась, — как Павел Андреевич, виновато кашлянув, сказал — Видишь ли, мы ведь его особо не празднуем. — Как это! — не понял Пётр. — Так ведь Рождественский пост! — И что же — пустой стол и постные лица — Почему Лица как раз весёлые. Ведь пост — это самое спасительное для души время! Завтра утром собираемся в храм, на службу. — Да ведь все, ну кроме людей с ненормированным графиком, даже на работу в этот день не ходят! — То на работу, — поправил Колоколов. — А я сказал — на службу. — Кому! — Богу. Петру приходилось уже слышать обо всём этом, и не только от своего нового знакомого. Только он всегда отмахивался, когда при нём начинали разговоры о вере в Бога, рае и аде... И уверенно выдвигал свой главный аргумент (в своё время ему пришлось поработать ревизором в электричках и, наслушавшись безбилетников, он научился никому не верить так просто, на слово) — А с чего это такая уверенность в загробной жизни Ведь оттуда же никто никогда не приходил! То же самое сказал он теперь с усмешкой и Колоколову. И тут услышал такое.... Столько убедительно-веских примеров (с деталями, которые невозможно придумать самому талантливому писателю-фантасту) и неопровержимых доказательств свидетелей, очевидцев, наконец, самих тех, кто вернулся, побывав ТАМ. Заверенных подписями и печатями врачей, академиков, авторитетных учёных... Даже работниками спецслужб. Таких, как НКВД и КГБ. Павел Андреевич зачитывал это прямо по книгам... Так, что от былой уверенности Петра не осталось и следа. Больше того. В голосе Павла Андреевича было столько добра и теплоты, что-то такое понимающее и... полностью принимающее даже его, каким он был, что Пётр неожиданно для самого себя признался — А я вот о жизни своей тут невольно задумался... И, рассказав о себе всё, закончил главной своей болью — что этого не изменить уже никогда! — Ну почему — удивился Павел Андреевич. И сначала к величайшему недоверию, потом не меньшему изумлению и, наконец, к неописуемой своей радости Нечаев узнал, что оказывается, это... возможно! Да-да! Возможно!!! Где В Православии! Стараясь не пропустить ни единого слова, он слушал, что во время таинства исповеди человеку отпускаются все грехи, которыми он согрешил. Они, какими бы тяжкими ни были, просто перестают существовать в природе. Как бы смываются с человека. Или, словами святых старцев, изглаживаются из книги его жизни. И здесь, на земле, и главное — в Вечности. Благодаря Величайшей Жертве Иисуса Христа, пригвоздившего к Голгофскому Кресту все наши грехи. Конечно, трудно человеку не согрешать вновь. Уж слишком сильны наши греховные привычки и страстные привязанности. Но Господом вновь и вновь даются силы, чтобы бороться с ними. Иными словами — благодать. Которая преимущественно, главным образом, подаётся в церковных таинствах и молитве. В добродетелях, то есть творении благих дел ради Христа. Этот список можно ещё продолжать. И, наконец, настаёт такой счастливый момент, когда человек скорее пойдёт на смерть, чем повторит свой грех. А это значит, как говорят те же старцы, что Господь уже не просто отпустил, но и простил этот грех... Но для этого надо потрудиться. И немало. Молиться. Соблюдать посты и постные дни. Регулярно ходить в храм. Исповедоваться. Причащаться... — Постой-постой, — впервые перебил собеседника Нечаев, уловив в разговоре для себя самое главное (сейчас он работал охранником в ювелирном магазине и умел мгновенно анализировать ситуацию). — Ты сказал — завтра идёшь в церковь — Да... — И будешь... исповедоваться — Конечно! — Слушай, — взмолился Нечаев. — Научи меня, как это делать. И... возьми завтра с собой на службу! — Нет вопросов, утром заеду! — с готовностью отозвался Павел Андреевич. — А подготовиться к исповеди лучше так... Полчаса, до самого ухода старого года, длилась ещё их беседа. Колоколов посоветовал не надеяться на память, да и бесы, которые всю жизнь плели паутину вокруг своей даже не подозревавшей об этом жертвы, как ураганом выветрят из головы все совершённые грехи, как только он подойдёт к аналою. Поэтому лучше записать их. Все, до единого. Какими бы тяжёлыми и стыдными они ни казались. И Нечаев, старательно припоминая, всю ночь, когда большинство людей на земле пили, ели, танцевали, веселились, стреляли из ружей и пускали в небо ослепительные ракеты, писал, писал в чистой ученической тетрадке (осталась от приезжавшего в гости внука), занося в неё всю свою грязную жизнь. В конце концов, тетрадь была исписана так, что пришлось занять место даже на одной из обложек... Так и не уснув, утром нового года он с трудом дождался приезда Колоколова. Доехал в переполненной его родственниками машине до храма. Исповедовался... Священник, несмотря на то, что до этого Нечаев не постился, не вычитал положенного правила (всё это будет потом, потом!), строго уточнив только, не вкушал ли тот чего и не пил ли после двенадцати ночи, даже благословил его... причаститься! Вышел Пётр Нечаев после службы из храма. Веря и не веря в то, что теперь он, благодаря милости Божией, начинает свою жизнь с чистого листа, и всего его страшного прошлого — больше нет! Нет!! Нет!!! И счастливей его в этот день, несмотря на то, что для многих Новый год — самый долгожданный и радостный праздник, не было на свете — никого... Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

8 просмотров • 4 недели назад

Слова назидания

вразумление дедушка доброе слово истории из жизни покаяние (изменение)

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

16:50

Путь к храму через SMS

«Валерка! Почему не отвечаешь на все мои звонки? Что, решил сбежать от меня? Не выйдет! Не откликнешься и на мою смс-ку, так и знай, покончу с собой. И заявление в милицию напишу, что это ты во всём виноват!!!» «Простите, Вы, очевидно, ошиблись номером. Здесь нет и никогда не было никакого Валерки. А кончать с собой не смейте. Это будет непоправимая ошибка!» «Брось притворяться, придурок!! Скажи лучше честно, что испугался? Скорее звони! Не позвонишь — немедленно выброшусь из окна!!! Учти, я не шучу!» «Я тоже серьёзно. Повторяю, это не Валерий, а совсем другой человек! И, кстати, на каком этаже Вы живёте?» «Гм-мм! Точно — разница номеров в одну цифру. А кто же это тогда?» «Ну, допустим, Олег!» «Да, судя по "Вы", да ещё с большой буквы и другим учтивым словечкам, это действительно не Валерка. Но... с какой стати Вас интересует мой этаж? Второй! В высотном элитном доме самого престижного района Москвы. А что?» «А то, что если Вы, действительно, решили броситься вниз, то вот Вам самый добрый совет: поднимитесь для этого повыше, лучше всего на самый верх». «Это ещё почему?» «Чтобы не создавать больших проблем травматологам и своим родителям. Вам-то они в любом случае будут гарантированы, причём все нынешние, по сравнению с ними, покажутся самым невинным пустяком!» «И это Вы так отговариваете человека, который находится на грани отчаяния? Так я тогда и вас в заявление добавлю. За... неоказание помощи! Номер-то ваш уже мне известен!» «Кстати, я только что звонила вам, почему вы мне тоже не ответили?» «Простите, мне проще общаться перепиской. Последний раз я разговаривал по телефону девять... нет — девять с половиной лет назад». «А я, наоборот, последнюю смс-ку лет десять назад отправила. Когда ещё совсем девочкой была. Родители тогда в целях воспитания много денег мне не давали. А вы что, такой экономный? Так давайте я вам с банковской карты на счёт перекину. Сколько нужно: тысячу рублей? Сто тысяч? Миллион? Учтите, для меня большой разницы нет!» «Нет-нет, ничего не надо! У меня безлимитный тариф на смски». «И у меня безлимитный. Но только на разговоры! Может, всё-таки подбросить? А то я вот шучу, а у вас это — по бедности так?» «Повторяю, ничего не нужно. Отправлю обратно. И вообще у меня всё есть!» «Надо же, первый раз встречаю человека, которому ничего не надо! Вы что, хотите сказать, что вы — олигарх, то есть богаче моих родителей или родителей моих друзей?» «Да, я не считаю себя бедным. И, пожалуй, даже буду богаче их!» «Ну, знаете... Хотите, я вам фамилию хотя бы одного из них назову?» «И он всем доволен?» «Ну как бы сказать... Жаловался недавно моему отцу: "Я хочу себе получить. Старая, хотя и без того всем на зависть, уже не устраивает. Новый дворец..."» «А другие?» «Что другие? Тоже каждому что-то нужно!» «Вот видите, а мне ничего! В смысле — материально...» «Как это? Совсем-совсем?!» «Абсолютно!» «Ну, знаете... Я была уверена, что меня ничем нельзя уже удивить. А вы — просто поразили!» «Да есть одна давняя мудрость. Не помню дословно, но смысл её в том, что самый нищий на свете человек — это тот, которому что-то ещё нужно. А самый богатый — который доволен всем!» «А-а... вон вы о чём! Я тоже где-то читала об этом. Но не придала внимания». «Зря. По-настоящему мудрые мысли — это наши лучшие советчики и друзья!» «А вы случайно не учитель?» «Нет, скорее, наоборот!» «Значит, студент какого-нибудь философского факультета? Только не разочаровывайте меня, пожалуйста, а то я звать от скуки начну!» «Нет, в этом мы одного мнения — философию я тоже не признаю. Хоть она и переводится как "любящая мудрость", но на самом деле всегда была бесконечно далека от истинной мудрости!» «Как интересно! Давно я не слушала других с таким интересом! Знаете, в вас есть какая-то глубина. И — тайна. Обычно я с первых же минут общения понимаю, с кем имею дело. А тут... Никак не возьму в толк... Кто вы, человек-загадка?» «Вы же сами только ответили — человек! По крайней мере, стараюсь им быть!» «А вы мне начинаетесь всё больше нравиться! Скажите, а вам какие больше девушки нравятся: черненькие или беленькие?» «Умненькие!» «Надо же, и тут ответили не так, как все! И чтобы так сказать, нужно быть самому семи пядей во лбу. Тогда... может, Вы ответите на мой главный вопрос?» «Постараюсь. Если, конечно, смогу. Какой же именно?» «Вы только не смейтесь! Понимаете, у меня есть всё. Масса богатых и влиятельных друзей. Валерка — это так, между прочим, олимпийский чемпион, думала, хоть он настоящий. Есть не только целый гараж подобранных даже под цвет туфель машин, но и собственный самолёт. Настоящее, не купленное высшее образование в лучшем университете мира. Возможность роскошно жить в любой стране. И при всём этом... мне — нечем жить! Я всё перепробовала!» «Значит, не всё!» «Что Вы имеете в виду?» «Для начала ответьте, вы — русская?» «Да». «То есть православная!» «Ну да, крещена с детства. А при чём тут это?» «Очень даже при чём! Вот, для начала, когда Вы последний раз были в храме? И носите ли нательный крестик?» «Постойте-постойте! Я, кажется, начинаю догадываться... Больше похожее на угрозу напоминание в начале нашего разговора о страшной участи самоубийц... Неприязнь к философии... Уточнение, что вам ничего не нужно именно — материального. То есть, выходит, нужно только духовное. Вы что — священник?!» «Увы, нет! И, опережая второй Ваш вопрос, добавлю, что, к сожалению, даже не монах. А что Вас, собственно, в этом так ужаснуло?» «Как это что? Ведь тогда сразу начнётся такая проповедь... А я живой человек и хочу быть счастливой сейчас. Слышите. Здесь и сейчас. А не в — неизвестно, будет ли она ещё или нет — загробной жизни! Нет, такой разговор меня начинает напрягать, и, пожалуй, пора ставить точку в нашем общении». «Постойте! Погодите! Ещё буквально несколько минут. Я ведь, кажется, знаю единственно верный ответ на Ваш вопрос». «Вы в этом уверены?» «Да». «Любому другому, как говорится, я бы сразу указала на дверь. Но Вам почему-то не могу. Вам почему-то хочется верить! И я... слушаю Вас!» «Тогда давайте договоримся: задав вопрос, не ищите в себе уже готовый ответ. Иначе, зачем тогда его задавать? Чтобы только утвердиться в своём мнении? Это вообще не только Ваша беда, но и болезнь нашего времени. Почти всех нынешних людей. Спросят и, услышав не то, что хотели бы услышать, тут же начинают говорить о своём. Доказывать. Горячиться. Спрашивается: зачем тогда вообще задавать вопрос? А вы, насколько мне помнится, задали его сами!» «Всё, я буду молчать как рыба!» «Почему? Спорьте! Доказывайте! Если у Вас действительно есть веские доводы и аргументы! Но только прежде этого — терпеливо и, главное, беспристрастно выслушивайте хотя бы начало!» «...» «СпасиБо!» «Ой, у Вас первая опечатка!» «Это не опечатка. Я сделал это намеренно. Правда, не полностью, как в переписке с близкими мне по духу знакомыми. А так, сокращённо, чтобы не изменить Истине и не оттолкнуть Вас. Дело в том, что слово "спасибо" — это изобретение неверующих людей. Раньше всегда, благодаря кого-то за что-то, говорили: "Спаси Бог", то есть — спаси тебя Господь за то добро, что ты мне сделал. И ответом неизменно было: "Во славу Божию". То есть наши предки веками, даже тысячелетиями сознательно творили добро — во-первых, ради Христа и только после этого — на благо ближним. Потом, когда после 17-го года стали убирать из жизни Бога — и физически, и идеологически, то исказили и это слово. Убрав в конце одну только букву "я". И изменив его до неузнаваемости. Но, простите. Мы несколько отвлеклись». «Почему? Мне это очень даже интересно. И так необычно... Я нигде, ни в России, ни за границей, этого не проходила!» «И тем не менее. Задан вопрос: как быть, когда всё перепробовано, но ничто не насытило и не удовлетворило до конца. Собственно, так оно и должно быть. Душа-то наша создана для Вечности, и она не пустая. В ней есть много места, и она, благодаря этому, должна за время земной жизни очиститься от всего греховного, наполниться благодатью Святого Духа и принять в себя самого Бога. И вот, если место в ней не наполняется святостью, то оно начинает забиваться всем, чем угодно». «Постойте-постойте, я, кажется, начинаю догадываться...» «Да, не зря Вы приобрели навык серьёзной учёбы. Иное дело, насколько важна она была для вечной жизни. Но, кажется, умеете схватывать на лету». «Спасибо! Ой, простите, я, кажется, не так написала, но, если Вы меня сумеете убедить до конца, со временем буду писать, как надо!» «Будем надеяться! Человек тогда, сам не отдавая себе отчёт, почему так происходит, пытается чрезмерно, — то есть забывая о Боге и о том, что в первую очередь следует думать о Главном, — насытить себя самыми различными житейскими делами, работой, семьёй, а то часто и совсем не полезными для души развлечениями, такими, как, например, музыка, телевизор с его сериалами, спорт, мода...» «Мода-то тут при чём? Что в ней плохого?!» «Сама по себе, если она не вызывает в противоположном поле похотливых чувств, а в обладательнице, скажем, нового платья — тщеславия или гордыни, она не является злом, иными словами — грехом. Как и любой другой предмет. Всё зависит от нашего отношения к ней, ненасытности в приобретении всё новых и новых вещей, излишней страстной привязанности к этому делу, острой зависти к тем, у кого это есть, а у тебя нет. Но это ещё полбеды. Есть и вообще вредные, даже губительные страсти, которыми человек заполняет — и не может заполнить, потому что она бездонная! — свою бессмертную душу: пьянка, азартные игры, блуд, гонка за большими деньгами, наркотики... Этот список можно продолжать и продолжать...» «Да, к сожалению, Вы тут совершенно правы. Всё это я испытала на собственном опыте». «Вот видите! Как говорится, своя рубашка ближе к телу!» «Да... И Вы почти-почти ответили мне. У меня ещё сотня, даже тысяча вопросов, даже такой, как избавиться от наркозависимости! Но... уже за полночь. Я почему-то смертельно устала — нет-нет, не бойтесь, я уже ничего не сделаю с собой. И очень хочу спать... Можно я задам Вам их завтра?» «Конечно же! Отдыхайте! Кстати, а как Вас зовут?!» «Ой, простите, я даже не назвала себя, услышав Ваше имя. Светлана». «Очень приятно! Доброй ночи, Фотиния!» «Что? Вы, кажется, снова ошиблись! Или... я уже ничего не могу понять! Всё словно переворачивается с ног на голову». «Скорее наоборот — встаёт, как и положено, с головы на ноги. Светлана по-православному — Фотиния или Фотина, в зависимости от того, в каком месяце Вы родились». «В январе!» «Значит, я не ошибся — Фотиния». «Надо же! А, скажите-ка мне... Хотя, впрочем, мы уже договорились, что я задам Вам свои вопросы завтра. Доброй ночи, Олег!» ________________________________________ «Здравствуйте, девушка! Простите, что я вмешиваюсь в вашу беседу с Олегом. Это ухаживающая за ним сиделка, сестра милосердия — Зоя. Я Вас очень прошу завтра не очень перегружать его. Всё дело в том, что он очень болен. Десять лет назад его сбила машина. И с тех пор он прикован к постели. Не может разговаривать… Только немного двигать пальцами. И он переписывается с людьми, несмотря на то, что каждая буква причиняет ему сильнейшую боль. Ежедневно к нему сейчас приходят домой десятки людей. Со своими жалобами на болезни и жизненные скорби, прося совета и даже просто успокоиться. И хотя Олег гораздо больнее всех их, вместе взятых, он тут же, на приспособленном для него ноутбуке, утешает всех их. Поэтому прошу Вас, не выдавайте меня, но постарайтесь не сильно загружать его!» ________________________________________ «Доброе утро, Олег! Всю эту ночь я не спала. Думала. Размышляла. И, наконец-то, окончательно всё поняла. А то, в чём ещё не совсем разбираюсь, чтобы не отвлекать Вас лишними вопросами — постараюсь узнать в книгах. Сегодня же объеду Москву, куплю их в храмах и, если будет мало, скачаю из интернета. Разумеется, с наших русских, то есть православных, сайтов. И тогда уже, более подготовленная, — я умею учиться, поверьте — обращусь к Вам. Совсем чуть-чуть. Ненадолго. Ведь на главный вопрос я совершенно неожиданно получила разом отметший всё, в чём я ещё сомневалась, ответ. Это уже случилось после нашей беседы. Как — не спрашивайте. Это не моя тайна. А вот свою, так уж и быть, открою. Вчера я действительно хотела покончить с собой. Но, разумеется, не из-за Валерки. А из-за того, что мне нечем стало жить. Конечно, я не собиралась прыгать из окна второго этажа — не такая уж я, как это может поначалу казаться, глупая! А выпить сильнодействующих таблеток. Всё время нашего разговора они были у меня в руке. И когда я заметила их, то увидела, что они совсем размокли. От пота — поначалу я так была взволнована и напугана многим, что даже вспотела ладонь. И... от слёз, которые потом я вытирала этой свободной рукой. Так что Вы вчера спасли меня не только для этой жизни, но и, надеюсь, для Вечной. За что Вам большое, нет, просто огромнейшее — спасиБо!» Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

11 просмотров • 1 месяц назад

Слова назидания

вразумление доброе слово жертвенность истории из жизни сильная личность

8:18

Знаки — «оттуда»

Когда на все мои доводы в пользу веры очень многие скептически говорят: «Всё это, конечно, хорошо! Но... только как вам поверить? Ведь оттуда — никто не возвращался!» — я всегда рассказываю одну и ту же историю. Которая случилась лично со мной. В далёком теперь 1998 году. В Санкт-Петербурге. Вот она. Жил я тогда в двухкомнатной квартире на проспекте Науки, которую снимала для меня у одной проживавшей в другом месте больной женщины православное издательство «Сатис», терпеливо дожидаясь, когда я напишу для них роман «Тайна рубинового креста». Кроме того, оно выплачивало мне оклад и ежедневно — если я не ленился приезжать к ним через весь город на Васильевский остров — кормило сытным бесплатным обедом. А ещё время от времени дарило книги, которые только-только были напечатаны в типографии. Однажды главный редактор вручил мне прекрасно изданную Псалтирь для чтения по усопшим. И хотя мне полагалось бы как можно чаще раскрывать её, поминая усопших родителей, сродников, друзей и знакомых, я положил её в стенку, на верхнюю полку и плотно закрыл стеклянную дверцу. Потом эту Псалтирь заслонили новые подаренные книги. Всё это было очень доброжелательно и щедро со стороны издательства. Но главное — это, конечно, квартира! Большая комната с длинной застеклённой мебелью стенкой, двумя роскошными креслами, рабочим столом и диваном изначально была предназначена для рабочего кабинета. Маленькая с кроватью и тумбочкой — под спальню. И это было разумно. По просторному залу можно было свободно ходить, обдумывая очередные эпизоды и проговаривая вслух диалоги. А в спальне, утомившись после многочасовой литературной работы, без которой невозможна большая книга, естественно, только спать. Но… работа над романом почему-то не пошла — вместо прозы из-под пера днём и ночью начали выходить одни стихи. Диван был очень удобен для работы над ними. И кабинет с первого же дня превратился в… рабочую спальню. Я ни разу за целый год не ложился на ночь в маленькой комнате. А тут — сам не знаю почему, однажды в июньскую ночь — почему-то решил лечь именно в ней… Это было время белых ночей. Плотных, как в большой комнате, штор в маленькой не было. Мучаясь с непривычки от света поздним вечером, я долго ворочался, прежде чем, наконец, уснул. И проснулся от какого-то странного чувства. В коридоре словно появилось ещё одно окно. Придя в себя, я сообразил, что это — всего-навсего зеркало, которое отражало падающий из ночного окна северный свет. Будильник на прикроватной тумбочке показывал два часа. Можно было продолжать спать. Но мне вдруг почему-то остро захотелось занавесить зеркало. А впрочем... Резонно решив, что раз в доме нет покойника, то, стало быть, и занавешивать зеркало нечего, я только повернулся на другой бок, к настоящему окну. И едва вновь стал засыпать, как опять так и подскочил на постели: в большой комнате раздался страшный грохот. Мигом перебежав туда, я встал в боксёрскую стойку (было дело, занимался немного этим видом спорта в юности), в готовности отстаивать квартиру от вломившихся через балкон грабителей. Только весь вопрос был в том — где они?.. Свет зажигать не было никакой надобности. Я в напряжении прошёл по хорошо освещённой комнате. Заглянул за открытые шторы. Внимательно изучил все углы. И то место за стенкой, где мог спрятаться человек. Не забыл посмотреть под диван. Никого... Тогда я прошёл на кухню и в ванную комнату — тоже ни души... «Странно! — недоумевал я. — Откуда же тогда был этот звук? Ведь я точно слышал его!» Шаг за шагом, пядь за пядью я принялся изучать большую комнату в поисках того места, где что-то могло случиться с таким грохотом. И наконец — нашёл! Это был дальний, то есть самый ближний к окну, отсек мебельной стенки. Стеклянная дверца в нём была почему-то открыта. Я заглянул туда и увидел, что почему-то сама собой — на ней было не так уж и много всего — рухнула верхняя полка. Все книги, поставленные на неё позже, подались вперёд, обнажая ту самую Псалтирь, которую подарил мне директор издательства. Точнее, она просто каким-то образом, словно сама собой, выкатилась перед ними. Хоть бери да начинай читать её по усопшим! Но вместо этого, успокоившись, хотя и не понимая, почему не выдержала полка, я вернулся в спальню и уснул. Однако долго поспать мне опять не удалось. Рано-рано — если бы не белые ночи, то я бы сказал — на рассвете раздался телефонный звонок. Никто ещё никогда не звонил мне так рано... — Да? — приготовившись отчитать за эту неуместную шутку кого-нибудь из друзей, сказал я и вдруг услышал прерывающийся плачем незнакомый женский голос: — Простите... Это звонит близкая подруга хозяйки квартиры, которую вы снимаете... — Она что, хочет, чтобы я срочно съехал? — не на шутку встревожился я. — Нет, — ответила женщина. — Дело в том, что этой ночью она... умерла! — Как умерла? Когда? — невольно оглядываясь и начиная соображать, что к чему, ахнул я. — Сегодня. Ночью... — В два часа? — А вы откуда знаете это? — ахнула женщина. — Мне об этом и то только что сообщили. И я звоню только для того, чтобы вы продиктовали мне номер телефона её дочери, записанный в блокноте, который лежит сейчас где-то рядом с вами. — Видите ли... — выполнив просьбу, немного помялся я и — трудно разговаривать с невидимым, тем более плачущим собеседником, да ещё о таком невероятном — всё-таки рассказал о том, что произошло этой ночью. Дошел до рухнувшей полки, выползшей из-под книг Псалтири для чтения по усопшим и, зная, что во всё это трудно поверить, не слыша и не видя того самому, как можно убедительнее сказал: — Вы, конечно, не верите мне сейчас, но, честное слово, так всё оно и было! Женщина, не перебивая ни разу, внимательно выслушала. Всхлипнула ещё раз. И, очевидно взяв себя в руки, уже тихим, ровным голосом спросила: — Почему это не верю? У меня у самой однажды было нечто очень похожее. Когда во время очередной своей научной экспедиции по тайге умер мой сын, так в то самое мгновение, когда его не стало — я потом сверилась до минуты — в кабинете с книжной полки сама собой упала на пол его самая любимая книга. Огромная такая энциклопедия про птиц и животных... ________________________________________ ...Что я ещё могу добавить ко всему этому на вопрос о том, что «оттуда» никто не возвращался? Возвращались. И не раз. О чём написано в Евангелии, и чему есть множество подтверждённых авторитетными очевидцами и медицинскими, вплоть до академических, заключениями — свидетельств в духовных книгах. Конечно, тут нужно быть очень бдительным и осторожным, чтобы не принять за истинные зёрна бесовские плевелы. Но эти два случая — не отчаянные ли знаки от наших родных и близких, а порой и мало знакомых усопших людей, чтобы мы помолились о них? Помогли в самое трудное время перехода в Вечность. Знаки — «оттуда»! Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

20 просмотров • 1 месяц назад

За пределами логики

за пределами логики истории из жизни чудеса

11:04

Агриппина

Есть в моём «Помяннике», там, где находится список тех, кого нужно поминать об упокоении, одно имя: Агриппина. Оно имеет для меня особенное значение. Если бы не эта женщина, то, как знать, может быть, меня самого давно бы уже поминали об упокоении. И вот почему. Ещё в начале девяностых годов, когда ей было примерно столько лет, сколько теперь мне, и она казалась мне почти пожилой, в соседней квартире разбуянился пьяный сосед. Собственно, пил и бил домашних — двух бедных, несчастных женщин: свою жену и её восьмидесятилетнюю мать. Те, панически страшась каждого его возвращения после работы (а работал он через двое суток на третьи водителем «скорой помощи»!), как только могли, терпели и каким-то чудом ухитрялись пригашать эти пьяные пожары. Но в тот раз из квартиры на пятом этаже, где они проживали, послышались такие душераздирающие крики, что к ним сбежался едва ли не весь дом. Когда подоспел и я, то увидел полный коридор людей. Все стояли, не зная, что делать. И только высокая, дородная — чувствовалось, что в молодости она была невероятной красавицей, — соседка с четвёртого этажа, Агриппина (её даже с годами ни у кого не поворачивался язык называть по отчеству) пыталась угомонить стоявшего перед ней набычившегося мужчину. Жена пьяницы, высохшая раньше времени, а до замужества — первая певица и хохотунья в городе, бледная женщина слабым голосом уговаривала её не связываться с мужем. — Уйди, Агриппина! — говорила она. — У тебя ведь высокое давление! Тебе нельзя волноваться... А мужчина только слушал их и посмеивался. Худой, невысокий — внешне он был хил и слаб. Но когда основательно напивался, то в нём неожиданно появлялась такая сила, что он без труда смог бы одолеть четверых дюжих мужиков. Зная об этом и понимая источник этой силы, я решил не испытывать судьбу. В конце концов, сцепись я с ним в его квартире и случись что потом — закон был бы не на моей стороне. Вспомнив о законе, я не выдержал и предложил: — Да сколько с ним можно возиться! Вызывайте милицию — и пусть они сами с таким разбираются! Услыхав это, пьяница мутными глазами посмотрел на меня и, крикнув: — Ах, милицию?.. Метнулся на кухню и тут же вернулся с огромным ножом. — А это ты видел? Сейчас я тебя... Между ним и мной сначала был один только нож. Его дрожащее от нетерпения и ярости остриё... А потом вдруг возникла Агриппина. Не долго думая, она схватила нож за лезвие и... вырвала его из руки пьяницы. От неожиданности тот особо и не сопротивлялся. Но, тем не менее, с ладони Агриппины на пол заструилась кровь. Жена пьяницы — куда только её слабость и страх делись! — оттолкнув мужа, бросилась к ней и принялась помогать, бинтуя руку. — Смотрите, смотрите, люди добрые, до чего он дошёл? — кричала она. — Человека зарезал! Эти слова и вид крови отрезвили пьяницу. Изрыгая проклятия и обещая, что ещё разберётся со всеми, кто мешает ему по-человечески жить, он неверной походкой ушёл в свою комнату, откуда вскоре послышался его громкий храп. Просеменившая с опаской туда мать жены пьяницы вернулась с сияющим лицом и радостным шепотом известила: — Спит!.. — Слава Тебе, Господи! Обошлось... — с облегчением выдохнула жена. — Да всё-таки Бог сильнее дьявола, который ему помогает! — послышались голоса постепенно начавших расходиться людей. Вскоре в квартире остались лишь две хозяйки, Агриппина и я. Все мои мысли занимала Агриппина. Ведь не вмешайся она — и всё это могло кончиться весьма плачевно. Мне очень хотелось отблагодарить её. Но чем? Сам не знаю, почему, может, недавние слова о Боге были тому причиной, я начал говорить о духовном, спрашивать у Агриппины, давно ли она была в храме, где сам немного прислуживал алтарником. И тут вдруг оказалось, что Агриппина даже не помнит, когда последний раз была там. А уж то, что не исповедовалась с самого детства — это совсем точно. А может, и в детстве не исповедовалась... — Да вы что? — так и накинулся на неё я. — Разве не понимаете, сколько за это время набрали грехов? Каким смертельно опасным грузом отяготили свою душу? А ну как сейчас он ударил вас ножом — и куда бы вы тогда с ними пошли? — Как куда? Известное дело — в ад... — невесело усмехнулась Агриппина. — Вот видите, и не на день или два, а навечно! — Да, уж что-что, а нагрешила я в жизни, действительно, много! И тяжко... — Ну так тем более тогда вам нужно как можно скорей позаботиться о своей душе! — воскликнул я. — Сходить в храм, исповедаться, причаститься... — Ох, да ведь всему этому нас не учили! — показалось, что испугалась не побоявшаяся и ножа Агриппина. — Я даже не знаю, как правильно вести себя в храме! Как подойти к иконам, где поставить свечи за здравие, а где за упокой, и уж тем более — как молиться и исповедаться! — Да всё это — дело наживное! Священник, прихожане подскажут. Главное — только начать! — горячился я. И откуда во мне не только редкостное красноречие, но и столь напористая настойчивость взялась? Почти за час я ухитрился сжато пересказать Агриппине всё то, что за несколько лет почерпнул из духовных книг и что было в багаже моего тогда ещё небольшого церковного опыта. И потом, как о уже решённом, спросил: — Ну что, убедил? Пойдёте на исповедь в храм? — Да, — как-то вся радостно просияв, закивала Агриппина. — Как только появится время, непременно схожу! — Зачем откладывать? — не отступал я. — Вот прямо завтра и идите! — Нет, — сразу сникнув, вздохнула Агриппина. — Завтра мне надо Паше (а парню уже под тридцать!) завтрак приготовить. — С вечера приготовьте! — посоветовал я. — А разбудить? — удивилась Агриппина. — Он ведь тогда наверняка на работу опоздает! — Так заведите ему будильник! — Бесполезно. Не услышит! — Поставьте будильник в пустое ведро! Проверенный способ. Тут даже глухой проснётся! — Да ладно вам! — отмахнулась Агриппина. — Буду я ещё детей смешить... Сказала, не могу завтра, значит, не могу... — Ну хорошо, а послезавтра? — Послезавтра — тем более! Мне нужно идти помогать одной знакомой, посадить картошку. Она же ведь мне помогла! Агриппина была решительной женщиной. Об этом говорила хотя бы её перевязанная рука. И я не стал её уговаривать. Только с надеждой спросил: — Тогда... на третий день? — Не знаю... После картошки мне, возможно, придётся посидеть с дочкиными детьми! — с сомнением покачала она головой и, чувствуя, что я не отстану от неё просто так, неопределённо пообещала: — Ну хорошо! Может, через три, а ещё лучше, через четыре дня... Через четыре дня я, и правда, увидел её около храма. Обрадовался. «Ну наконец-то, — с облегчением подумалось мне, — нашла-таки время, зашла и исповедалась. А может, даже и причастилась. Не зря, знать, тогда я уговаривал её битый час! И значит, отблагодарил, как сумел...» Но батюшка — отец Геннадий, к которому я подошёл спросить о ней, внимательно выслушав меня, отрицательно покачал головой. — Нет, никаких исповедников у меня сегодня не было. Разумеется, и причастников тоже. — Может, она тогда просто заходила и хотя бы у икон покаялась Богу? — Да нет же, не было её в храме! Было такое ощущение, что ко мне вернулась та, давняя настойчивость. — Вы... точно в этом уверены? — не отступая, уточнил я у священника. — Абсолютно! — усмехнулся он. — Хотя бы по той причине, что сегодня вообще не было службы. И храм пока ещё не открыт... И тогда я понял, что Агриппина просто проходила мимо храма, как всегда, торопясь по своим делам. А ещё через два дня — я возвращался тогда из краткой поездки — малознакомые люди вдруг сказали мне на автовокзале: — Слыхал новость: соседка твоя умерла! Говорят, от давления. — Какая ещё соседка? — не понял я, но сердцем вдруг почувствовал, что случилось непоправимое. И так оно и было. — Ну, эта... как там её — Агриппина! «Господи! — ахнул я. — Не успела... А ведь это Ты, за то, что она не пощадила жизни своей за други своя, то есть за меня, дал ей шанс на покаяние, а значит, и спасение. И мне дал дар слова, благодаря которому можно было убедить пойти в храм и покаяться когда угодно». Но вот перейти от слов к делу, то есть пойти туда, по своей свободной воле, могла только она сама. Могла, но не пошла... Отец Геннадий сказал, что её и после не было в храме. И что в итоге? Пашу она тогда, конечно же, накормила. И разбудила. Знакомой картошку посадить помогла. С дочкиными детьми побыла. Ещё куда-то сходила и что-то сделала. А вот душу свою не сберегла. И в моей навсегда оставила боль. Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

11 просмотров • 1 месяц назад

Слова назидания

бабушка истории из жизни

Показано 1-9 из 140 рассказов (страница 1 из 16)