Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Простой ответ

Александр Николаевич долгое время не мог понять, что такое молитва. И это всерьёз его озадачивало. Если не сказать больше — всерьёз огорчало. Ведь, казалось бы, тут даже сам вопрос излишен. Настолько понятен и очевиден ответ. Молитва — это и есть... Молитва! Но... До прихода к вере (а пришёл Александр Николаевич к ней после серьёзного сердечного приступа, едва не лишившего его жизни и закончившегося инвалидностью) он занимал должность главного конструктора крупного военного НИИ. Имел чин генерала с тремя большими звёздами на погонах. Несколько сотен умнейших и образованных людей в подчинении. А это значит — привык во всём разбираться быстро, чётко и до конца. Но тут — словно в уже изобретённой и созданной по чертежам боевой машине, уже на полигоне, в последний момент что-то заклинило. Во-первых, эта молитва давалась ему с невероятным трудом. И кому — ему! Всегда поражавшему всех завидной работоспособностью. В своё время он засиживался в кабинете порой до утра. Причём не просто так, отбывая номер, чтобы начальство, если вдруг позвонит, отметило его служебное рвение и прибавило ещё по звезде на погоны, а над сложными и ответственнейшими чертежами. И вдруг — теперь почему-то еле-еле выдерживал каких-то двадцать-тридцать минут утром и вечером, когда, будучи не только требовательным, но и исполнительным человеком, совершал, как это положено каждому православному человеку, молитвенное правило. Болезнь? Нет, проанализировав всё, сразу отмёл он такой аргумент. Дело здесь было совсем не в болезни. Ведь мог же он и сейчас совершать многокилометровые прогулки по весьма пересечённой местности вокруг своей расположенной на горе дачи. И с удовольствием, не доверяя этого никому, сажал на участке деревья. В основном — суровые сосны и кедры. Разбивал клумбы. Сам разводил цветы. Здесь, наоборот, отдавая большее предпочтение нежным розам. Работал, не разгибаясь порой по полдня! А вот молитва казалась ему долгой и трудной... Невероятно скучной... Обременительным и совсем необязательным занятием... Так продолжалось до тех пор, пока священник, у которого он исповедовался, узнав о его трудностях, не спросил: — А вы, молясь, хоть понимаете, что такое молитва? Он даже вздрогнул — настолько в цель попал этот вопрос. Ни одна изобретённая им машина не поражала мишени с такой точностью! Стыдно, конечно, было ему, сначала боевому, а затем — учёному генералу, говорить отрицательно о таких элементарных вещах. Но он, словно курсант первого курса военного училища, чётко ответил: — Никак нет! И тогда священник коротко и ясно сказал: — Молитва — это разговор человека с Богом. И этим сказано всё. Вы подумайте хорошенько над этим! Сказал... Удалился в алтарь — вот-вот должна была начинаться служба... И всё разом встало на свои места! Зачем было долго думать? Александр Николаевич тут же понял, что молитва — это разговор его, больного и немощного теперь человека (да будь это дело и полгода назад, когда он был генералом, всё равно ничтожной песчинки!), — с самим Создателем всего Мироздания. С сотворившим его из небытия и искупившим Голгофскою жертвой на Кресте Богом! Несколько раз Александру Николаевичу приходилось по своей должности беседовать с первым лицом страны. Честно говоря, это были очень торжественные и волнующие для него минуты, которые долго держались потом в памяти. Но разве то, что он, как человек работы и долга, когда-то считал едва ли не самым главным в своей жизни, — было, даже хоть отдалённо, сопоставимо с Этим?! Действительно, самым важным и главным, что только может быть для человека в этой короткой жизни. ...Нельзя сказать, что после этого объяснения молитва для Александра Николаевича стала простой и лёгкой. Нет, по-прежнему она давалась ему с немалым трудом. Становилась подчас скучной. Но каждый раз, когда он вспоминал, что это такое, усталость и раздражение отступали. И сердце его наполнялось радостью. Ещё бы! Ведь он не просто читал положенные молитвы. А — разговаривал с Самим Богом!

1 просмотров • 2 дня назад

Выдающиеся люди

молитва

12:20

Как Олежка бросил курить

КАК ОЛЕЖКА БРОСИЛ КУРИТЬ Этот рассказ я включил в данную книгу, несмотря на то, что он касается только курения. Но уж если это помогло бросить курить моему другу — подумалось мне — то почему бы и наркозависимым людям не рассказать об этом? Моего давнего друга все почему-то зовут — Олежка. Несмотря на то, что он служит в храме алтарником, что у него уже немало седины в короткой, аккуратно постриженной бороде. И вообще — недавно справил пятидесятилетие. Наверное, называют так, потому что все не просто уважают, а очень любят его: необычайно доброго, мягкого, безотказного человека. И очень открытого. И, тем не менее, мало кто знает, что недавно был у него ещё один юбилей. О котором он рассказал мне по секрету. И который, прости меня, Олежка, я вынужден теперь рассказать всем! Потому что он касается очень многих, борющихся со своими пагубными привычками людей. Особенно тех, кто курит. И среди них, в первую очередь — кто очень хочет, но не может бросить курить... Итак, пять лет назад (разве это не юбилей?), несколько раз тщетно выкуривавший последнюю в жизни сигарету и уже через несколько дней бравший новую, Олежка отправился в паломническую поездку. Они давно уже мечтали с женой побывать в Дивеево. И вот, наконец-то, мечта их осуществилась! — Олежка, — видя, что супруг рассовывает по карманам тёплой кожаной куртки несколько пачек сигарет, простонала его жена. — Ну, ты хоть бы в Дивеево не брал их с собою! Олежка виновато посмотрел на неё и беспомощно пожал плечами: — Зачем лицемерить? — спросил он. — Всё равно ведь я там не выдержу и, если они кончатся, зайду в магазин. А в Дивеево покупать сигареты как-то стыдно... Нет — лучше уж я возьму их с собой. И там, где-нибудь в сторонке, так, чтобы меня никто не мог видеть, буду потихоньку выкуривать. — Ох, ну что мне с таким тобой делать! — вздохнула жена. — Давай тогда хоть помолимся батюшке Серафиму, чтобы он помог тебе, и эти твои пачки стали — последними! — Помолиться, конечно, можно, — как всегда безропотно согласился Олежка. Хотя по его глазам прекрасно было видно, что в таком запущенном случае уже никакая молитва не поможет. Тот, кто курил долго и много, вполне может понять это, потому что прекрасно знает, что нет на свете более трудного дела, чем бросить курить. Они помолились преподобному Серафиму Саровскому, добавив к молитвам о путешествующих из молитвослова своими словами то, о чём говорила жена. Выйдя из дома на улицу и увидев, что там, кажется, вовсю начинается весна, вернулись, переоделись в более лёгкую одежду. Сели в свою повидавшую виды «Ниву». И отправились в путь. Через полчаса управлявший машиной Олежка до хруста потянулся, привычно полез в карман светлой весенней куртки и охнул. — Что случилось? Опять радикулит? — встревожилась жена. — Может, пока не поздно, вернёмся? — Да нет! — сказал Олежка. — Кажется, я сигареты дома забыл... Ну да, точно: в зимней куртке. И как нарочно, курить так хочется!.. — А может, тебе только кажется, что хочется, а на самом деле уже и не хочется вовсе? — уповая на быстрое чудо, с надеждой спросила жена. — Ну да, много ты понимаешь! — возразил Олежка и, успокаивая себя, сказал: — Ничего, как только на трассе появится магазин, я их там куплю! Но не тут-то было! Ближайший магазин оказался закрытым на переучёт. В следующем тех сигарет, которые курил Олежка (от всех других у него сразу начинался кашель), не оказалось. Но надеждам жены, что такие чудеса продолжатся до самого Дивеево, где её супруг — уж это она знала точно! — не осмелится покупать сигареты, так и не суждено было осуществиться. Олежка, который терпеть не мог проехать даже лишних сто метров и всегда сокращал дорогу, делая немалый крюк, заехал в лежавший в стороне от трассы город и вышел из большого магазина, довольно похлопывая себя по вызывающе оттопыренным карманам. Увидев недовольное лицо жены, он не стал сразу закуривать сигарету. Проявив небывалое терпение, выехал из города, дождался, пока жена дремотно закроет глаза. И, как никто другой, зная, что она любит в дороге поспать, выждав ещё немного, торопливо достал из пачки сигарету. Небрежно бросив початую пачку в бардачок, он с наслаждением сунул в рот сигарету, машинально опустил руку в правый карман и теперь уже ахнул. — Что? — быстро спросила у него жена. — Зажигалка... — с досадой сказал Олежка. — Я ведь её тоже в кожаной куртке оставил, а в магазине не догадался купить! Что-что, а с зажигалкой в первом же встречном магазине проблем уже не было. Наученный горьким опытом, Олежка на всякий случай купил ещё и спички. Уверенный, что теперь никто и ничто ему не помешает, он потерял последнее терпение и закурил, даже не дожидаясь, когда жена закроет глаза. И так курил каждые двадцать-тридцать минут, пока они не доехали до Дивеево. Точнее, не до самого Дивеево, а до первого источника перед ним. Здесь они взяли канистру и пошли к деревянным домикам-купальням. Олежка зашёл в купальню для мужчин. Его жена — в купальню для женщин. Холодно, страшно было раздеваться на далеко ещё не летнем воздухе, сходить по скользким ступеням и опускаться в тёмную ледяную воду. Да не по колени, или по пояс, а полностью — с головой! И три раза, с молитвой: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!» Первый раз казалось, что миллионы жгучих иголок впиваются во всё тело. Второй — от них остались уже тысячи. А после третьего раза вода, по молитвам преподобного Серафима, чудилась почти совсем уже тёплой, из которой даже не хотелось выходить. Но впереди были новые источники, само Дивеево с собором, в котором находились святые мощи преподобного старца, и нужно было торопиться. Что и сделал Олежка. Зато жена, как она ни спешила — вышла из своей купальни намного позднее его. Вышла и по вытянутому лицу мужа и куртке, которая почему-то была не на нём, а в его руках, сразу поняла, что у того опять что-то случилось. — Ну и что у тебя на этот раз? — спросила она и услышала в ответ унылое: — Да, понимаешь, куртка, когда я одевался, в воду упала. — С паспортом и правами?! — испугалась жена, не представляя, как они теперь поедут без документов. — Да нет! Они у меня в нагрудном кармане пиджака были, — успокоил её муж и печально вздохнул. — А вот сигареты — как назло, все до одной успели промокнуть... — Вот видишь! — сразу обрадовалась жена. — Это тебе сам батюшка Серафим помогает и хочет не мытьём, так катаньем помочь тебе бросить курить! Услышав это, Олежка неожиданно нахмурился. И на его лице появилась совершенно нехарактерная для него упрямая и — жена даже глазам своим не поверила — какая-то злобная усмешка. — Ничего! — с вызовом ответил он. — Одна пачка у меня всё равно в бардачке осталась! А как она кончится, знай — даже в Дивеево куплю! К счастью, это было только пустой угрозой. В Дивеево Олежка курил на удивление редко, старательно прячась от всех и экономя сигареты. Очевидно, в глубине души сознавал, что всё же не осмелится покупать новые в этом святом месте. Вместе с женой он с благоговением приложился к святым мощам преподобного Серафима. Наутро они исповедались. Причастились. В этот день Олежка, зная, что нельзя осквернять принятые в себя Тело и Кровь Христовы, вообще не выкурил ни одной сигареты. Но на следующий взялся за старое. И хотя отходил в сторонку гораздо реже, чем прежде, пачка сигарет становилась всё тоньше, тоньше. И вот в ней осталась последняя сигарета. Это было, когда они приехали на последний по счёту источник. Вышли с единственной оставшейся пустой пятилитровой бутылью. Снова какое-то злобное состояние овладело Олежкой. И он дошёл до того, что, наполнив бутыль водой, прямо на источнике взял эту сигарету и сунул себе в рот. — Ты что?! — испугалась жена. — Забыл, где находишься? — Почему? Помню! — сквозь зубы процедил он и добавил свою, обычно верную, но в этом случае ложную приговорку: — Зачем лицемерить? Забросив себе бутыль на плечо, он направился по тропинке на пригорок, где стояла машина. Одной рукой по-шофёрски умело достал из кармана зажигалку, чиркнул ею, поднёс к сигарете, зажигая её. И тут... Тщательно завинченная пробка бутыли вдруг открылась. Бутыль накренилась. И вода щедрым потоком полилась на замершего от неожиданности Олежку. Придя в себя, он резко изогнулся, чтобы защититься от неё. И тогда самая последняя капля, упав на сигарету, с шипением погасила её... Весь мокрый, словно прямо в одежде окунался в источник, Олежка был ошеломлён тем, что произошло, не меньше своей жены. Вернувшись к источнику, он снова наполнил до краёв бутыль. Несколько раз то открывал, то закрывал крышку, никак не в силах понять, как она могла открыться сама собой. Поставил бутыль в багажник. И первые пятьдесят километров дороги ехал молча. Лишь потом посмотрел в зеркальце на сидящую позади жену и спросил: — Что это ты такая грустная? Всё-таки из Дивеево едешь! Столько лет мечтала туда попасть! — А какой же мне ещё быть? — со вздохом отозвалась она. — Скоро магазин. Ты остановишься, купишь сигареты. И всё опять будет по-старому. А я так надеялась, что батюшка Серафим поможет тебе... Олежка ещё километров двадцать молчал. И вдруг, словно сам удивляясь этому, как-то не очень уверенно сказал: — А ты знаешь, меня что-то, кажется, вовсе и не тянет курить... — Хочешь меня успокоить? — печально усмехнулась жена и, увидев быстро приближавшийся продовольственный магазин, обречённо махнула рукой. — Ладно уж, останавливайся, покупай эти свои проклятые сигареты. — Да нет, — прислушавшись к себе, уже совершенно убеждённым тоном сказал Олежка: — Точно не хочу! И покупать их не буду! — Правда?!! Его жена, с трудом веря услышанному, всхлипнула и радостно сказала: — Слава Тебе, Господи! Спасибо тебе, батюшка Серафим! Услышав это, Олежка неожиданно резко стал разворачивать машину. — Что это с тобой? Ты куда?! — в испуге закричала жена. — Как куда? — удивился Олежка. — В Дивеево! Разве же так благодарят за такое?! И, не любивший делать крюк даже в сто метров, он повернул машину назад и в радостном нетерпении помчался в обратном направлении... Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

1 просмотров • 1 неделю назад

Как-то радостно и тепло

истории из жизни исцеление молитва семья чудеса

11:21

Остановка

Кирилл выбежал из подъезда красивой элитной многоэтажки — предмета зависти жителей известного областного города — в сильнейшем возбуждении. Глаза его горели, словно у спортсмена перед стартом. Руки были напряжены. На лице — готовность куда-то мчаться, спешить и что-то решительно делать. В этом не было ничего удивительного: в суете и спешке Кирилл пребывал всегда. А как иначе? Работа у него была такая, что постоянно требовалось решать массу неотложных проблем. А сегодняшний день и вовсе был особенным. За два часа ему нужно было почти одновременно, но строго последовательно решить в разных концах города пять дел. И не каких-то там повседневно-обычных, а очень важных — от которых зависело его благосостояние лет на пять, а то и десять вперёд, включая осуществление давней мечты — приобретение собственной престижной машины. И которые он готовил без малого целый год. Сначала он хотел заказать такси, но, посмотрев на часы, понял, что успеет на автобус. Да и некогда было вызывать машину по телефону на дом. Он очень торопился, одеваясь так, чтобы была соблюдена каждая мелочь: подходящий под цвет костюма с рубашкой галстук, ремень, дорогие часы, на которые сразу обращают внимание деловые люди. И в десятый раз просматривая бумаги, положенные в роскошную кожаную папку. Казалось, всё уже давно предусмотрено и взято. И тем не менее его не покидало ощущение, что он всё-таки что-то забывает… Так оно и случилось! Уже спустившись на лифте до второго этажа, он неожиданно стукнул себя по лбу: — Ах, я растяпа! — и яростно забарабанил по кнопкам, требуя, чтобы лихорадочно задергавшаяся махина остановилась, из-за чего вообще едва не застрял в кабине. К счастью, на этот раз (потому что бывали случаи, когда ему приходилось часами ждать монтёра) всё обошлось благополучно. Кирилл быстро поднялся назад и, порывшись во всех ящиках письменного стола, отыскал старую запылённую записную книжку с полузабытыми именами и телефонами, которые — как знать? — могли вдруг понадобиться при встречах… Но, даже засовывая её поглубже в портфель, он снова почувствовал, что всё равно что-то забыл. Причём самое главное. Но что? Думать об этом было уже некогда. Он опаздывал на автобус. И… опоздал. Выйдя за ворота кирпичного забора, который надёжно окружал дом, он увидел, что от автобусной остановки только что отошёл единственный автобус, идущий до нужного ему района. Следующий, насколько он знал и без расписания, должен был быть только через сорок минут. Сначала он даже чуть было не топнул от досады ногой, но вовремя спохватился, вспомнив про свой представительский вид. И подумал: не беда! Поедет на попутной машине. А это даже быстрее и поможет выкроить лишних полчаса, чтобы по дороге решить ещё одно вчерашнее, пусть не такое важное, но тоже нужное дело. Он встал на краю тротуара и поднял руку. Не помогло. Ни одна из машин не остановилась. Тогда Кирилл вышел на край обочины. Но странное дело: водители ехали мимо, словно не замечая фигуры парня, который сначала призывно, потом просяще и, наконец, умоляюще голосовал уже едва ли не на середине дороги. Наконец одна из машин повернула в его сторону и затормозила у автобусной остановки. Кирилл радостно метнулся к ней и тут же получил сильнейший удар по ноге распахнувшейся дверцей. Вышедшие из машины парень с девушкой участливо осведомились, не очень ли ему больно и не нужно ли чем помочь. — Ничего, ничего! — изо всех сил не позволяя гримасе боли исказить лицо, прохрипел он. Сунулся было в салон. Но там сидела ещё одна девушка, которой, судя по выражению её глаз, было по пути не с ним, а с водителем, куда бы тот ни ехал… Хромая, Кирилл отошёл от машины и сел на лавочку под навесом. — Надо было хоть номер машины записать! — желчно посоветовал проходивший мимо пенсионер. — Зачем? — недоумённо пожал плечами Кирилл. — А чтобы не ездили! Настроение было — хуже не придумаешь. Кириллу нужно было срочно возвращаться на дорогу и голосовать пачкой сторублёвок. Что-что, а это всегда помогало! Но он почему-то не спешил с этим. «Всё суечусь, всё спешу куда-то! Тороплю, тороплюсь без передышки… — потирая больную ногу, неожиданно для себя вдруг с раздражением подумал он. — Месяцы… годы такой жизни. И чего добился? Квартиры в элитном доме? Хорошо оплачиваемой работы с массой подработок? Если ещё сегодня всё удастся успеть — машины? А оно, если разобраться, стоит того?..» Кирилл вспомнил, как однажды чуть было не погиб из-за этой своей вечной спешки. Он шёл с одной встречи на другую. Оставалось лишь перейти дорогу. Но что-то — уже и не вспомнить что… хотя нет, кажется, он решил тогда купить цветы, потому что деловая встреча была с женщиной-предпринимателем, — заставило его замешкаться. И вдруг, услышав крики ужаса, от которых заледенело сердце, увидел, что прямо на то место, где он, если бы не приостановился, должен был сейчас находиться, мчался цементовоз. Дело было зимой. Как раз после дождливой оттепели ударил сильный мороз, превративший землю в сплошной ледовый каток. Жёлтый свет перед перекрёстком загорелся на несколько мгновений раньше, чем ожидал торопившийся на строительный объект водитель. Он попытался затормозить, но только потерял управление, и цементовоз юзом понесло прямо на тротуар. Огромная тяжёлая машина с крутившейся бочкой со страшным грохотом ударилась о железобетонный столб, который тут же, прямо на глазах, изогнулся в большой вопросительный знак. Словно ослепительные радужные искры, во все стороны полетели мелкие осколки разбитого лобового стекла. Водитель, к счастью, не пострадал. Все радовались. И никто даже не подозревал, что радоваться надо было — причём ещё больше — за него. Как потом сказала ему соседка по старой коммунальной квартире, добрая одинокая старушка, услышав обо всём: — Сам Господь спас тебя, отведя неминуемую беду! И тут его словно осенило: «Господь!»… После того случая он какое-то время ходил в храм. Ставил свечки. Купил молитвослов и, как указано в нём, старательно молился, совершая утреннее и вечернее правило. Однажды даже исповедался и причастился. Священник, видя его усердие, дал понять, что если так и дальше пойдёт, то он скоро станет алтарником. Но тут один знакомый познакомил Кирилла с нужными людьми, которые, в свою очередь, устроили его на эту работу с её подработками. И началась эта суета! С летней берёзы рядом упал осенний лист. «Странно, рано бы, вроде, ещё листопаду!» — удивился Кирилл. И вдруг вспомнил, что однажды прочитал, теперь уже не вспомнить в какой духовной книге, что Господь настолько знает всё на свете и так печётся обо всём, что даже лист не упадет с дерева без Его воли. Эта мысль так поразила тогда Кирилла, что он ходил под её впечатлением несколько дней. И только суета, как всегда, отвлекла его, и он вспомнил об этом только сейчас… Через дорогу, по которой почти непрерывным потоком шли машины, на его глазах быстрым шагом принялась переходить тоже, очевидно, куда-то спешившая женщина с ребёнком. Он у неё так рвался вперёд, что мать, не выдержав, взяла его на руки. И, несмотря на истерику, которую поднял тот, заболтав ногами, крепко-накрепко прижала к груди и благополучно перешла на другую сторону. Кирилл с облегчением посмотрел им вслед и усмехнулся. «Вот так и я, как этот малыш! Всё сам… сам… Лист с дерева — и тот без воли Божией не падает! — словно время остановилось, и он никуда не опаздывал, принялся размышлять Кирилл. — А уж что касается человека!.. Господь знает всё, что я хочу. Он печётся обо мне. Несёт по жизни так бережно, как ни одна мать не несёт своего ребёнка. Он всё видит! Всё понимает. В любую минуту готов помочь. Но только — ведь не всё для меня полезно. Если бы Ему было угодно, то я давно бы уже был на месте. И больше того — ехал на своей машине, а не ловил чужую! Но почему-то всё делается именно так: что я сижу на этой остановке с больной ногой, не зная, что делать…» «А впрочем, почему это не знаю? — вдруг понял он и, наконец, вспомнил, что именно забыл взять, вернее, сделать дома. — Знаю!» Он забыл благословиться на дорогу и эти важные встречи у Бога. Взять у Него благословение на начало благих дел. Как учила его никуда никогда не спешившая, но всегда во всём успевавшая — и наверняка, он сам вызывал к ней священника, который соборовал и причастил её перед смертью, — попавшая в рай соседка. «Всё, хватит суетиться! — решил он и, подняв почему-то разом повлажневшие глаза к небу, прошептал: — Господи, прости меня за то, что я всё это время не доверял Тебе… прости, что всегда старался и теперь вот стараюсь делать всё сам. По-своему. Хотя Ты гораздо лучше знаешь, что мне нужней и полезней. Прости и… благослови! Насколько я помню, Ты не разрешаешь нам клясться. Поэтому я просто отныне всё предаю в Твою волю! Сейчас и навсегда!» Едва Кирилл довёл свою мысль до конца, как где-то совсем рядом раздался скрип тормозов. Он вздрогнул, возвращаясь в этот суетный мир, перевёл глаза на дорогу и увидел, что на обочине встало такси. Окошко дверцы приспустилось, и в нём показалось лицо пожилого усатого водителя: — Эй, парень! — весело прокричал он. — Что сидишь? Тебе куда? — Мне? — прошептал Кирилл. Он понял, что Господь услышал его и таким чудесным образом дал знать, что одобряет принятое им решение. — Туда! — словно очнувшись, радостно показал он рукой вперёд. Сел в машину. И… с тех пор успевал везде и всегда. Даже рассказать мне эту историю! Автор: Монах Варнава (Санин)

1 просмотров • 2 недели назад

Вразумление через скорби

вразумление истории из жизни молитва

13:01

Спаслись вопреки законам физики

Чуть ли не каждый день нам старательно сообщают СМИ об ужасных авиакатастрофах, в которых гибнут десятки и сотни людей. Мало кому удаётся спастись при падении с многокилометровой высоты, а тем более – при взрыве в воздухе. Почему спасённых бывает так мало? После потрясающего случая, происшедшего в небе с греческими паломниками, на этот вопрос можно ответить: мало молились Богу пассажиры погибших самолётов. Ведь Его милосердие и могущество безграничны, и если много людей умоляют Господа о помощи, то она обязательно приходит. Это по человеческим представлениям невозможно спасти падающий авиалайнер, а в Царстве Небесном действуют законы высшего порядка, которые «преодолевают естества чин» и отменяют законы нашего мира, по которым должен разбиться самолёт. В этом удивительном рассказе меня особенно радует точность некоторых деталей: такие подробности невозможно придумать. Их нельзя опровергнуть доморощенным критикам «слепой веры». Во-первых, называются время и место события. «Это было на рассвете в пятницу, 29 августа 2003 года. Мы с тяжёлым сердцем покидали Иерусалим, с грустью прощаясь со Святой Землёй и направляясь через Тель-Авив в Афины…» — так начала свой рассказ одна из пассажирок того авиарейса. 28 августа её паломническая группа участвовала в праздничной службе в честь Успения Богородицы в древнем храме у Её Гроба в Гефсимании и теперь возвращалась в Грецию. В этом самолёте было много верующих, воцерковлённых людей, в том числе священников, которые начали молиться о помощи Божьей Матери ещё за сутки до полёта. Молиться в такое время и в таком месте, когда и где эти молитвы не могут быть не услышанными. Похоже, это имело решающее значение в дальнейших событиях. Далее рассказчица сообщает о явной неисправности электросистемы аэробуса, которая была видна ещё до взлёта: освещение в салоне всё время мерцало и не давало яркого ровного света. А когда он начал взлетать, появился характерный звук, как при многочисленных коротких замыканиях. А. П. (так назвала себя автор документального рассказа) сидела со своей матерью в левой части самолёта, перед крылом, а их друзья и знакомые — на соседних местах. Поэтому им хорошо были видны через иллюминаторы двигатели аэробуса. Сначала они не обращали на них внимания, мирно творя мысленные молитвы. Но минут через двадцать раздался громкий хлопок, самолёт стал сильно дрожать и двигаться то влево, то вправо, словно сито, в котором просеивают муку. Тут А. П. посмотрела в иллюминатор – и обмерла: турбина горела и выбрасывала куски раскалённого железа. Через несколько минут пассажирам сообщили о потере левого двигателя (самолёт был двухмоторным), и была надежда добраться до аэропорта Элефтериос Венизелос с одним мотором. Но не прошло и двадцати минут, как раздался хлопок с правой стороны, аэробус опять стал дрожать, метаться и скакать. Послышался другой звук, подобный свисту, как при падении авиабомбы в фильмах про войну. Это означало, что самолёт резко теряет высоту. И тут кто-то закричал, что загорелся правый двигатель – последний. Из него тоже вылетали куски металла, он разрушался прямо на глазах. «Доселе спокойный и довольно приятный климат в салоне быстро сменился паникой, — рассказывает А. П. — Стюардессы, которые только было принялись подавать прохладительные напитки, срочно зафиксировали свои тележки, быстро сели на места, пристегнули ремни и положили головы на колени (так больше шансов не сломать позвоночник при ударе самолёта о землю). Некоторые сердечные больные и пожилые люди принимали по несколько таблеток сразу. Супруги публично признавались друг другу в прошлых изменах и просили прощения. Бабушки и дедушки каялись своим детям в несправедливом распределении наследства в завещании и тоже просили прощения. Те их прощали и в свою очередь извинялись за свои проступки. Друзья признавались друг другу в том, как когда-то по какой-то причине солгали и оклеветали друг друга…» Так готовились к смерти люди православные – очищая душу публичным исповеданием грехов, прося друг у друга прощения. Наша рассказчица остановила пробегавшую мимо стюардессу и спросила, правда ли, что самолёт потерял оба двигателя и падает. И та несколько раз кивнула головой, не в силах вымолвить ни слова. «Завесу тревоги прервал громкий голос одного священника: „Не бойтесь, братья мои! Давайте помолимся, Бог не оставит!“ Это переломило гибельный ход событий. Люди воспрянули духом и стали бороться за жизнь единственно возможным и самым верным способом. Священники надели епитрахили и стали молиться вслух. Некоторые миряне читали „Отче наш“, остальные молились Богородице». «Мы возложили надежду на Бога и почувствовали себя лучше, испытав некоторое облегчение», — продолжает А. П. (в оригинальной публикации в книге «Тератургима» цитата приведена с инициалами А. Т. — прим. составителя). Это резко отличало православных от пассажиров иной веры, которые были смертельно напуганы и смотрели на молящихся как на сумасшедших, думая, что они поют. А когда пилот озвучил самое страшное: самолёт потерял оба двигателя, слил горючее и пытается возвратиться в Бен-Гурион (аэропорт Тель-Авива), но шансов не разбиться очень мало, — тогда православные паломники усилили свои молитвы. А иноверцы впали в отчаяние. «Меня удивило, что горячо молились и те, кто раньше, казалось, не веровал», — заметила рассказчица. Воистину так: перед лицом смерти не бывает неверующих и немолящихся. Это ярко проявилось ещё во время Великой Отечественной войны, когда на фронте становились верующими даже атеисты и коммунисты. А соблюдавшие заповеди и молившиеся спасались даже в самых страшных ситуациях, когда вокруг погибали безбожники. А в том самолёте, который потерял оба двигателя и быстро терял высоту, опасность стала предельной. Казалось, что гибель наступит через несколько секунд; молящиеся вопили к Богу и Богородице, остальные рыдали в истерике… И тут неожиданно встал высокий стройный иеромонах с длинной бородой, который предложил всем молиться. Его лицо было радостным. Со слезами на глазах он сказал громким, вдохновенным голосом: «Дети мои, прошу вас, поверьте мне! Я вижу перед собой, как огромная фигура Матери Божией держит за днище наш самолёт – мы спасёмся! Мы спасёмся!» И, разрыдавшись, добавил: «Давайте помолимся и поблагодарим Её». Все поверили ему, исполнились надеждой и стали петь молитвы радостно. Даже стюардессы, не знавшие греческого языка, поняли, что случилось нечто радостное, и воспрянули духом. Вот вдали показались здания Тель-Авива, приближался аэродром. А самолёт был уже совсем низко. Казалось, что через несколько мгновений он ударится о землю. Но неведомая сила поддерживала его. Похоже, что и вправду он был на руках Богородицы. На аэродроме всё подготовили к возможной катастрофе. Посадочную полосу покрыли пеной (на случай загорания самолёта), вдоль неё стояли ряды пожарных машин и «скорой помощи», других самолётов не было видно. Казалось, что аэробус спускается с большей скоростью, чем обычно, и посадка будет жёсткой. Осталось несколько мгновений… Паломники перекрестились – и самолёт сел. Сел мягко вопреки законам физики! Это поразило всех. «Когда он коснулся земли, — рассказывает А. П., — то чудесным образом остановился всего через пятьдесят метров, и при этом ни один из нас ничуть не сдвинулся со своего места! Турбин у самолёта не было, чтобы повернуть их вращение в обратную сторону для торможения. А торможение при помощи шасси должно было быть очень резким — чрезвычайно опасное явление, — чтобы остановиться всего через пятьдесят метров, но и тогда по закону инерции мы бы все вылетели вперёд! Даже если немного притормозить в автомобиле на больших скоростях, тело уходит вперёд. Однако ничего этого с нами не случилось. Самолёт остановился не согласно законам физики, а был будто бы мягко поставлен на землю». В этом вся суть. Аэробус падал с десятикилометровой высоты и должен был разбиться вдребезги. Но чудесным образом он приземлился мягко. И нет никакого другого объяснения этого чуда, кроме того, что увидел прозорливый иеромонах. Лишившийся двигателей самолёт несла на руках Богородица и мягко поставила его на посадочную полосу в аэропорту. Не нам, смертным, рассуждать о том, почему фигура Божией Матери имела огромные размеры, как она могла удерживать многотонный самолёт. Мы не знаем законов высшего мира и можем только с изумлением наблюдать, как они проявляются в нашем мире, «побеждая естества чин». Здесь становится необъяснимым чудом то, что закономерно и понятно там. Для нас очень важно, как подействовало это чудо на людей. Конечно, первые мгновения после чудесного спасения паломники испытывали великую радость. Со слезами на глазах они громко восклицали: «Слава Тебе, Господи!», «Благодарю Тебя, Матерь Божия!», «Да святится Имя Твоё, Господи!» А у стюардесс был нервный срыв. Одна из них минут пять открывала йогурт, съедала ложку и брала другой. Другая всё время открывала и закрывала какие-то выдвижные ящики. А третья дрожала, стуча зубами. Когда все вышли в зал, врачи стали приводить кого-то в чувство, другим принесли прохладительные напитки. «С того момента все мы потеряли интерес к мелочам. Никто не кричал по поводу задержки, не возмущался по поводу чемоданов, не заикался на тему публично признанных тяжких грехов. Мы все шагали по земле, но наши ум и сердце вырывались и взлетали от переполняющей благодарности, которая, по силе каждого, была направлена Ему. Тому, кто так щедро доказал свою любовь к нам», — восторженно написала рассказчица. Но не только участникам легендарного рейса доказал Господь Свою любовь. Всю Грецию потрясло сообщение об этом чуде, которое передал один из центральных телеканалов страны. И я был потрясён этой историей, как, наверное, все читатели «Тератургимы». …Поистине любит нас Господь, если дал возможность узнать о великих чудесах, в реальности которых нет никаких сомнений. Они с потрясающей силой свидетельствуют о Царствии Небесном, из которого приходит помощь тем, кто с верой просит её. Свидетельствуют о безграничных возможностях наших покровителей из высшего мира. О том, что Бог может спасти нас от гибели даже в самых безнадёжных по человеческим представлениям ситуациях. Из книги «Тератургима, или Чудеса нового времени» (издательство «Благословение», Москва, 2017)

1 просмотров • 1 месяц назад

За пределами логики

за пределами логики истории из жизни молитва чудеса

6:02

Как чудотворец на исповедь приходил

Шел послевоенный 1946 год. Недавно демобилизованный из армии Георгий Степанов был рукоположен митрополитом Григорием (Чуковым) в сан священника. Служить новопосвященного иерея направили в небольшую церковку в честь Тихвинской иконы Божией Матери в селе Романщина Лужского района Ленинградской области. Романщина была примечательным местом. С 1799 года селом владел маркиз Иван Иванович де Траверсе, бывший в царствование Александра I морским министром. Пользовавшийся благосклонностью императора адмирал де Траверсе неоднократно принимал его у себя в Романщине. Свидетельством об одном из таких посещений стала бронзовая доска с памятной надписью, устроенная в алтаре Тихвинской церкви. В 1938 году храм был закрыт. Потом началась война, Романщина оказалась оккупированной. Фашисты осквернили дом Божий, устроив в нем сначала скотобойню, а потом пролив и человеческую кровь: в церкви они расстреливали партизан и заложников – стариков, женщин и даже детей. Перед своим уходом оккупанты согнали оставшихся жителей села в стоявшую рядом с церковью сторожку и, облив горючим, подожгли ее. Прибывшему на приход отцу Георгию представилась ужасная картина. Будучи на войне, он встречал всякое, но даже спустя многие годы вспоминал с содроганием об увиденном тогда: «Когда мы вошли в храм, то увидели останки расстрелянных, которые лежали на церковном полу… Мы все, пришедшие, собирали обугленные кости погибших и хоронили их в одной могиле. Сколько было слез и горя! Люди падали в обморок, пытались найти своих родных, но тщетно: огонь безжалостно опалил всех». Погибших погребли, церковь очистили и освятили, батюшка стал служить. Однако изуродованный храм требовал срочного ремонта. Но где было взять необходимое для него? Епархия помочь не могла, ждать содействия от властей, понятно, не приходилось. Кругом послевоенная разруха, нищета и голод. Тогда священника за требы не благодарили деньгами (их у людей попросту не было). Батюшка вспоминал, как однажды после отпевания ему протянули на серой бумажке два маленьких кусочка пиленого сахара. Большая ценность в голодное время… Оставалось надеяться только на помощь Божию и молиться. Круглый сирота с раннего детства, прошедший следствие и Свирский концлагерь, бывший не раз на волосок от смерти на войне, отец Георгий на собственном опыте знал, что возложенная на Бога надежда не посрамляется. Надеялся он и на предстательство святителя Николая, с образком которого – благословением своей глубоко верующей бабушки – никогда и нигде не расставался. В один из дней отец Георгий служил Литургию. Народу в храме было мало. В алтаре ему помогала жившая при церкви пожилая монахиня мать Евгения. «После причастна, – рассказывал батюшка, – я вышел на исповедь. Исповедоваться в тот день подошли трое: две женщины и благообразного вида незнакомый мне старичок. Особого внимания я на него не обратил. Да и что он мне, исповедуясь, говорил, не запомнил. Накрыв его, последнего, епитрахилью, я пошел в алтарь. Открываю царские врата: “Со страхом Божиим и верою приступите!” Подходят две женщины, а старичка нет. “Где же он? Ушел?” Ну, мало ли что бывает. Причастил я женщин, закончил службу, стал разоблачаться. Вдруг в алтарь буквально влетела обычно благоговейная мать Евгения, от волнения апостольник на боку, стала причитать: “Батюшечка, батюшечка, да ты посмотри, сколько тебе денег-то на тарелку за исповедь положили!” “Что вы, – говорю, – матушка, успокойтесь, какие еще деньги”. А она протягивает мне крупный такой сверток в бумаге. Развернул я его, а там денег – огромная сумма! Убирая храм после службы, она обнаружила этот сверток на тарелке возле исповедного аналоя. Получалось, что никто кроме исповедовавшегося последним и потом исчезнувшего старичка положить его туда не мог… И тут я все понял. “Нет, – говорю, – мать Евгения, не мне эти деньги принесли!” В ближайшее время вместе со старостой отец Георгий съездил в город и купил все необходимое для ремонта: досок, гвоздей, железа, побелки и прочего. Надо ли говорить, что принесенной суммы хватило точь-в-точь. Храм отремонтировали. Возобновленная церковь действовала до 1962 года, в котором власти ее опять закрыли. А отец Георгий после перемещений по приходам Ленинградской и Тульской епархий в 1955 году был определен в храм святителя Николая Чудотворца, что в Кочаках под Ясной Поляной, в котором прослужил настоятелем 30 лет. До последних своих дней батюшка удивлялся чуду милости Божией, происшедшему в Романщине, и был твердо убежден, что принесший за «исповедь» деньги старичок был не кем иным, как святителем Николаем. Анастасия Горбачева 19 декабря 2016 г.

1 просмотров • 1 месяц назад

За пределами логики

гонения за пределами логики молитва

5:58

Не могу зайти в церковь.

Сколько я повидал за годы моей службы различных паломников и исповедников — со всей России! С разными грехами приходят к священнику люди, но особенно горько бывает слышать о тяжких последствиях, какие бывают у тех, кто кощунствует или глумится над иконами. Один такой случай произошел в Самарканде. Субботняя всенощная уже закончилась, народ расходился. В это время в дверях храма появился молодой мужчина, очень больной даже с виду. Лето, жара — а он в шапке, и все за голову держится. Прихожанка, которая прибиралась в храме, подошла к нему: — Дяденька, освободите церковь, закрывать надо. А он словно не слышит, к дверям прислонился. Усадил я его на лавочку, стал расспрашивать: — Что с тобой? Ты болен? — Голова болит, — ответил. — Давно ли с тобой такое? Он и рассказал свою печальную историю. «Учился я в институте и очень стеснялся, что дома у нас были иконы — мама перед ними молилась каждый день. Я же не верил в Бога. Глупостью казалась "отсталость"матери. Сколько раз просил я ее: — Мама, убери иконы! — Да ты что, сынок, как можно говорить такое! Долго я спорил с ней, но мать — ни в какую! Наконец, я решил больше не упрашивать ее, а просто убрать иконы. Так их спрятал, что никто не найдет. Мама пришла с работы, глядь — икон нету. — Володя, где иконы ? — Не спрашивай, мама, нету их. — Куда ты их дел, Володя? Отдай, не бери греха на душу! — Нету икон. Как ни просила мать, не мог я ей сказать, что сделал с иконами. Она заплакала. Долго плакала. Умоляла: — Отдай иконы! Я молчал. Наконец, мать сказала сгоряча: — Дурак ты, дураком и будешь! Вот и все. Мне не по себе стало немного от этих слов. Но я храбрился, лег как ни в чем не бывало. Но в полвторого ночи проснулся от страшной боли в голове — так мне тяжко сделалось, что я схватился за голову и кричал во весь голос. Мать вызвала "скорую помощь", увезли меня в "психушку". Шесть месяцев пролежал, как ни кололи — головные боли не проходят, и сам я вроде как умом повредился. Мать давай плакать, корить себя: — Да зачем я так сказала на своего сынка?! То в одну церковь бежит, то в другую — кается, просит прощения. А чего просить, если икон нет... Наконец решилась, пошла в больницу, написала расписку, чтобы отпустили меня домой. А я дома больше половины месяца не спал. Не могу спать — и все тут. Никакие таблетки не помогают. Мне кто-то подсказал: — Володя, ты в церковь пойди. Вот я и пришел в церковь. Мне здесь легче — так спокойно стало. Можно у вас ночевать остаться?..» Снял этот несчастный Володя шапку и стоит, упершись головой в дверной косяк. Все уже вышли из церкви, а он все стоит — будто уснул. Ему снова напоминают: — Храм закрывается уже... Он отошел на несколько шагов. А потом снова просит: — Можно я у вас ночевать буду? Ну, покормили его ужином, оставили на ночь. Потом еще на одну. И так он месяц жил при церкви — домой даже не думал появляться. В гараже ему постель устроили, поставили шифоньер, стол. Читал он много — ему книг надарили... А мать его потеряла совсем: и в «анатомичку», и в милицию, и в больницу обращалась — нигде нету. Опять плачет: — Куда Володя девался? В соседней церкви ей сказали, что сын в Георгиевском храме. Прибежала она к нам, залилась слезами: — Володя, ты живой! Слава Богу! Я уж думала, что совсем тебя потеряла... Сыночек, прости меня! — Мам, за все — слава Богу. — Пойдем домой, сыночек. — Нет, мама, не пойду. Мне тут хорошо. Поплакали они вместе, а потом мать снова спрашивает: — А все-таки, Володя, куда ты иконы девал? — Ох, мама, их нету — не спрашивай больше об этом! — снова помрачнел сын. Так три года он и жил при нашем храме. Но в сам храм не заходил — не смел. Однажды я попросил его: — Володя, пойдем, поможешь мне помянники читать. Он только через порог храма ступил — вздрогнул, будто его ударили, как за голову схватится: — Ой!!! Батюшка, я не могу в церковь зайти! И выбежал из храма. Только в церковной ограде мог ходить спокойно. Вот что значит — икона! Страшно не то что кощунствовать — без благоговения прикоснуться к ней. Протоиерей Валентин Бирюков "На земле мы только учимся жить"

1 просмотров • 2 месяца назад

Вразумление через скорби

вразумление молитва сын

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

9:36

Не просто слова у развалин монастыря

В 1996 году Антонина держала в руках своё будущее. Оно пахло типографской краской и лежало на кухонном столе тугой пачкой новеньких, хрустящих банкнот. Деньги от продажи родительской квартиры. Не миллионы, но для того времени, для неё — целое состояние. Сумма, которая могла вытащить её семью из беспросветной нищеты и дать билет в новую жизнь. Но у этих денег была история. И была цена. Семью годами ранее её единственный сын, пятилетний Митенька, умирал. Редкая болезнь крови, врачи разводили руками. И тогда Антонина, обезумевшая от горя, не зная молитв, не ходя в церковь, сделала то, что делают люди на последней грани. Она прибежала к развалинам старого монастыря за городом, упала на колени перед заросшим бурьяном фундаментом и прокричала в небо сделку. Обет. «Если Ты есть, спаси его! — кричала она. — Спаси, и я... я... первое большое, что у меня в жизни будет, — всё до копейки отдам сюда! На эти камни! Только спаси!» Это был крик отчаяния, о котором потом так легко забыть. И случилось чудо. Сына спасли. Врачи нашли экспериментальное лекарство, помогли незнакомые люди, болезнь отступила. Митенька вырос здоровым парнем. А Антонина... она забыла. Нет, не совсем. Она просто отодвинула тот свой крик в самый дальний угол памяти. Как неловкость. Как минутную слабость. Жизнь была тяжелой. Не до монастырей. И вот теперь на столе лежали деньги. Первые. Большие. Она нашла прекрасную двухкомнатную квартиру для сына и его молодой жены. Завтра — сделка. Она смотрела на пачки денег, и в душе шевельнулось что-то холодное. Воспоминание о тех камнях и том крике. Она отмахнулась от него, как от назойливой мухи. «Глупости. Бог — не ростовщик. Детям нужнее». Она пересчитала деньги, сложила их в сумку и легла спать. На следующий день, в офисе у нотариуса, она с гордостью выложила сумку на стол. Продавцы, риелтор — все улыбались. Она достала первую пачку. — Давайте проверять и пересчитывать. Продавец взял в руки купюру. Провел пальцами. Посмотрел на свет. Потом взял другую. Третью. Его улыбка медленно сползла с лица. — Это что за шутки? — спросил он тихо, но в его голосе звенел металл. — В смысле? — не поняла Антонина. — В смысле, — он бросил на стол три купюры, — у них у всех один и тот же номер. Антонина похолодела. Она схватила пачку. Перебрала. Номер серии АЛ 3754419. И на следующей. И на следующей. И на всех купюрах в этой пачке. Она судорожно вскрыла вторую. Там был другой номер. Но он тоже был один на всю пачку. И на третью. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Она сидела перед столом, на котором лежало её будущее. И это будущее было фальшивым. Не просто подделкой. Это была какая-то дьявольская, издевательская шутка. Деньги, которые еще вчера были настоящими, превратились в груду бесполезной, уличающей её в преступлении бумаги. Сделка сорвалась со скандалом. Её не сдали в милицию только чудом, решив не связываться с сумасшедшей аферисткой. Униженная, раздавленная, она притащила сумку с «контрафактом» домой. Она вывалила эти мертвые деньги на пол и завыла. Не от потери денег. А от ужаса узнавания. Она поняла. Это не Бог отнял у нее деньги. Он просто... отметил их. Поставил печать. «Эти — не твои. Эти — Мои». Он не наказал. Он просто сделал невозможным нарушение обета. Он запечатал её предательство в серийных номерах банкнот. Не зная, что делать, трясясь от страха и запоздалого раскаяния, она собрала деньги обратно в сумку. И поехала туда. К развалинам монастыря. Она нашла настоятеля, пожилого иеромонаха отца Филарета, который жил в строительном вагончике. Со сбивчивым, захлебывающимся плачем она рассказала ему всё. И про сына. И про обет. И про фальшивые деньги. В конце она бросила сумку к его ногам. — Вот! Заберите! Я не знаю, что с ними делать! Они меченые! Отец Филарет молча смотрел на неё. Потом медленно наклонился, поднял сумку, достал из нее одну пачку. Взял верхнюю купюру. Посмотрел на неё. Потом на следующую. И на третью. В его глазах не было ни удивления, ни страха. Только бездонная печаль. — Обычные деньги, раба Божия, — тихо сказал он. — Номера разные. Антонина не поверила. Она подползла на коленях, взяла пачку дрожащими руками. Отец Филарет был прав. Номера были разные. Все до единого. Деньги снова стали настоящими. Они были мертвы только в её руках, пока она шла против Бога. И они ожили, как только она принесла их к Его порогу. Она смотрела то на деньги, то на седого монаха. И слезы потекли по её лицу. Но это был уже не плач отчаяния или ужаса. Это был плач души, которая воочию увидела, что каждая клятва, данная Богу, записывается не на небесных скрижалях. Она впечатывается в саму материю мира. И что милость Господня не в том, что Он прощает наш обман. А в том, что Он иногда не позволяет нам его совершить. Мы привыкли думать, что наши слова — это просто звук. Особенно слова, сказанные в отчаянии, в минуту слабости. Мы дали Богу обещание — и забыли. Мы думаем, что Бог тоже забыл, или что Он «слишком добр», чтобы требовать что-то взамен. Эта история кричит нам: нет. Бог не злой и не мстительный. Он не коллектор, который выбивает долги. Но Он — абсолютная Правда. И слово, данное Ему, становится частью этой Правды, вплетается в саму ткань реальности. Что же произошло в этой истории на самом деле? Чудо превращения денег — это не наказание. Это акт невероятной, ошеломляющей милости. Господь не отнял у Антонины деньги. Он не лишил её сына квартиры. Он сделал нечто гораздо более тонкое и милосердное. Он поставил на этих деньгах невидимую «печать», которая говорила: «Это не твое. Ты не можешь этим распорядиться». Он не позволил ей совершить грех клятвопреступления. Он физически заблокировал её возможность пойти против своей совести и своего обещания. Он спас её не от нищеты, а от гораздо более страшной вещи — от предательства собственной души. Деньги не были «прокляты». Они были «зарезервированы» Богом. Они становились нерабочими, фальшивыми в тот момент, когда их пытались использовать не по назначению. И они снова становились настоящими, как только их принесли туда, куда и обещали. Это история не о страхе наказания, а о безмерной любви Отца, Который готов даже «испортить» нам игрушки, лишь бы мы не потеряли душу, играя с ними. И самая главная, самая светлая мысль здесь: даже если мы забыли, Бог помнит. И Он всегда готов не наказать, а помочь нам исправить ошибку. Нужно только принести Ему обратно то, что мы когда-то сами Ему и пообещали. И тогда самые «фальшивые» вещи в нашей жизни снова обретут подлинную ценность. Сергий Вестник. "Православие и мы."

1 просмотров • 2 месяца назад

За пределами логики

дети испытания исцеление молитва чудеса

9:04

Тридцать лет одной молитвы

Представь себе человека, который молится тридцать лет. Каждый день. Каждое утро. Каждый вечер. Тридцать лет — это больше десяти тысяч дней. Больше десяти тысяч молитв. И все эти тридцать лет — об одном и том же. Не о прощении грехов вообще. Не о спасении. Не о здоровье и не о мире. Об одном. О языке. «Господи, Иисусе Христе, покрой меня от языка моего». Это слова аввы Сисоя — одного из величайших подвижников египетской пустыни. Человека, о котором говорили, что он достиг меры Антония Великого. Человека, у которого ученики учились молчанию и смирению. Человека, чьё лицо при смерти засияло как солнце. И вот этот человек признаётся: тридцать лет молюсь об одном — и до сих пор падаю. Египетская пустыня. Четвёртый век. Авва Сисой сидел с учениками. Разговор зашёл о молитве. Кто-то спросил — как нужно молиться. И старец ответил. Но не так, как обычно отвечают учителя — не теорией, не наставлением, не цитатой из Писания. Он ответил признанием. — Поверь, — сказал он. — Вот уже тридцать лет как я не молюсь Богу о прочих грехах своих. Но, молясь, говорю Ему только одно: Господи, Иисусе Христе, покрой меня от языка моего. Пауза. — Ибо даже доселе я падаю, согрешая через него. Ученики молчали. Перед ними стоял великий старец. Человек, который десятилетиями жил в посте и молитве. Который знал наизусть всё Писание. Который видел духовные видения. Который исцелял болящих. Который мог воздевать руки к небу и молиться так, что ученики не смели смотреть на него. И этот человек говорил: тридцать лет — и всё ещё падаю. Через язык. Что это значит — падать через язык? Не обязательно ругательства. Не обязательно ложь. Язык падает тоньше. Сказал лишнее — и обидел человека. Поторопился с суждением — и оказался несправедлив. Похвалил себя вслух — и поддался тщеславию. Пожаловался — и посеял уныние в другом. Промолчал, когда надо было сказать — и предал. Сказал, когда надо было промолчать — и разрушил. Язык — это инструмент, которым мы можем и строить, и ломать. Причём ломать — гораздо легче. И гораздо незаметнее. Авва Сисой это знал. Знал не из книг — из собственного опыта. Тридцати лет опыта. Есть соблазн думать, что великие подвижники — это люди, которые победили все страсти. Которые достигли бесстрастия — того особого состояния, когда искушения уже не тревожат. Которые давно оставили позади всё, с чем борются обычные люди. Авва Сисой опровергает это одной фразой. Тридцать лет. Каждый день. Одна молитва. И — «до сих пор падаю». Это не слова человека, потерпевшего поражение. Это слова человека, который знает себя. Который за тридцать лет духовной жизни увидел своё главное слабое место — и не отвернулся от него. Не сказал себе: «Ну, это мелочь». Не утешился тем, что у других слабостей больше. Не махнул рукой. Он продолжал молиться. Каждый день. Об одном. Это очень важно — понять, что он не отчаивался. Есть два способа реагировать на собственное несовершенство. Первый — отчаяние. «Я борюсь тридцать лет — и всё ещё падаю. Значит, это безнадёжно. Значит, я не могу измениться. Значит, нет смысла продолжать». Второй — смирение. «Я борюсь тридцать лет — и всё ещё падаю. Значит, эта борьба — моя. Значит, именно здесь мне нужна помощь. Значит, нужно продолжать молиться — снова и снова, каждый день». Авва Сисой выбрал второй путь. И это, пожалуй, и есть самое важное в его признании. Не то, что он падал. А то, что он не переставал молиться. «Покрой меня от языка моего». Это необычная молитва. Не «исцели меня». Не «дай мне силы». Не «прости меня за прошлое». А — «покрой». Укрой. Защити. Будь между мной и моим языком. Потому что авва Сисой понял: своими силами он не справится. Тридцать лет показали ему это с абсолютной ясностью. Можно поститься. Можно бодрствовать ночами в молитве. Можно уйти в самую глубокую пустыню. Но язык — он всегда с тобой. И он быстрее мысли. И он привычнее всего. Единственная надежда — просить Бога встать между тобой и твоей слабостью. Авва Сисой умирал в окружении учеников. Они смотрели на его лицо — и видели, как оно постепенно светлеет. Потом оно засияло так ярко, что они не могли смотреть. Старец успел сказать им несколько слов. Он видел перед собой кого-то невидимого им — авву Антония, потом апостолов, потом ангелов. И наконец сказал: — Вот, пришёл Господь. Он говорит: принесите Мне избранный сосуд из пустыни. И с этими словами отошёл. Человек, тридцать лет молившийся об одном — был назван избранным сосудом. Не потому что победил страсть языка раз и навсегда. А потому что не переставал бороться. Не переставал молиться. Не переставал признавать свою слабость — и возвращаться к Богу с этой слабостью снова и снова. У каждого из нас есть своя молитва. Своё «тридцать лет». Своё место, где мы падаем снова и снова. Своя страсть, которая кажется непобедимой. Своя слабость, которую мы уже давно знаем — и от которой никак не можем освободиться. Для кого-то это язык. Для кого-то — гнев. Для кого-то — уныние. Для кого-то — зависть или осуждение. Для кого-то — просто привычка ставить себя в центр всего. И вот что говорит нам авва Сисой своим примером. Не нужно ждать, когда победишь окончательно. Не нужно стыдиться, что борьба продолжается так долго. Не нужно делать вид, что всё в порядке, когда это не так. Нужно — молиться. Об одном. Снова и снова. Честно. Без прикрас. «Господи, покрой меня от этого. Сам. Потому что я — не могу». Тридцать лет одной молитвы. Это не поражение. Это — верность. Верность борьбе. Верность честности перед собой. Верность Богу, к которому возвращаешься каждый день — с той же просьбой, с той же слабостью, с той же надеждой. И в конце — сияющее лицо. И голос: «Принесите Мне избранный сосуд из пустыни». Бог видит не победу. Он видит — что человек не сдался. Источник: Древний Патерик, главы 3 и 4 (об авве Сисое) https://azbyka.ru/otechnik/Evsevij_Orlinskij/dostopamjatnye-skazanija-o-podvizhnichestve-svjatyh-i-blazhennyh-ottsov/#0_106

1 просмотров • 3 месяца назад

Слова назидания

внутренняя сила молитва последний грешник смирение

7:52

Как монах научился молиться

Когда у монаха Арсения спрашивают, где и как он научился молиться… А молился он, действительно – весь уходя в молитву. Не отвлекаясь ни на что… Горячо. С верой. Живя только ей. А точнее разговором с Богом. Ведь молитва – это разговор с Богом. Так молились, наверное, наши предки. И – больше того – подвижники первых веков христианской эры … Словом, когда от него долго не отстают. То он смиренно отвечает: – Да какой из меня молитвенник… Хотя кое-какой опыт однажды, и правда, наверное, приобрел. После одного трагического, правда, сразу скажу, со счастливым концом случая. И уточняет: – Племянница научила! Видя, что его не совсем понимают, монах Арсений улыбается и начинает объяснять уже более подробно: – Заехал я как-то в гости к родному брату. Радости было… Ведь лет десять не виделись! Я на севере тогда трудником в монастыре был. В отпуск как-то не тянуло. За это время жена его и сына, и дочку родить успела. Племяннику уже семь лет. А племяннице всего четыре. Не знали куда меня усадить. Чем угостить… Ну, суета редко доводит до хорошего. В общем, ради такого случая, и чтобы нам с братом лучше освежить память нашего детства, решили даже попить чаю из родительского самовара, который тем, в свою очередь, достался от их родителей, судя по всему, тоже получивших его по наследству… Споря, сообразили, наконец, как нам, привыкшим к электрическим чайникам, с ним нужно управиться. Вышли во двор, накололи дров, нашли сапог, чтобы им огонь в трубе раздувать. А когда он уже окончательно закипел, отвлеклись на минутку, решая как бы аккуратнее, чтобы случайно не обвариться паром и не выплеснув ни капли крутого кипятка, занести его в дом. И тут… При этих словах монах Арсений обычно зябко передергивает плечами: – Племянница, первый раз видя не в книжке, а в жизни – настоящий пузатый бронзовый самовар с выгравированными на боку царскими медалями, решила посмотреть, что там у него внутри. И…. Опрокинула его на себя ! Вместе с пятью литрами страшно забурлившей на ней воды… Даже закричать, как казалось должно бы, не успела. Только ойкнула и потеряла сознание. Тут и слушателям невольно становится не по себе. А монах Арсений продолжает: – Празднику, конечно, сразу конец! Брат завел машину – и в больницу. Врачи в приемном покое, уж на что повидавшие виды мужчины, просто в ужасе. В клинику ее, говорят, немедленно в клинику! Хотя по глазам вижу – без толку да и поздно. Правда, в клинике врач, видно, чтобы успокоить нас, сказал, что надежда есть, но придется делать пересадку кожи. Большую пересадку. Очень большую… “Завтра, – говорит, – приезжайте. А мы тут сами сделаем все, что возможно…” Но по его вздоху было ясно, что приезжать нам придется уже не за живым маленьким человеком. А она лежит и чуть-чуть постанывает. Наверное, приходит в себя. Окунаясь в боль во всем тельце… Честно скажу, смотрел на нее и искренно думал: уж лучше б я сам, чем она, обварился! А уж о брате что говорить… Вернулись мы с ним домой… Его жена бьется на кровати в истерике. Плачет уже беззвучно. Мы с ним друг на друга даже не смотрим. Брат этот самовар просто в клочья был готов разорвать. А у меня перед глазами – только племянница. Не сразу даже и иконы на стене увидел. А как увидел, то так и рухнул перед ними на колени. Брат рядом. И – давай мы молиться! Никогда в жизни – ни до, ни после – я так не молился. Как только не упрашивал Господа. Как только ни умолял облегчить страдания племяннице и оставить ее живой. Вплоть до того, что просил взять мою – вместо ее – жизнь взамен! Что, собственно потом и сделал, став вскоре, после возвращения в монастырь, монахом, то есть добровольно умерев для этой земной временной жизни. Брат ушел успокаивать жену. А я так до утра и не вставал с колен. Только с рассветом смог встать да разогнуть спину с помощью брата. И мы молча поехали в клинику. Рано приехали. Врача еще не было на работе. А медсестра как-то странно посмотрела на нас. И вывела из палаты к нам, ожидавшим самого худшего …мою племянницу! Увидев в коридоре отца, она радостно бросилась к нему. Тот, не зная, верить или не верить происходящему, боялся даже дотронуться до нее. А она, слегка стесняясь меня – не успела привыкнуть еще! – взяла его руку и сама провела ею по своему плечику … потом – по груди: “Вот видишь! И совсем не больно! Ну, чего ты плачешь?…” Смотрю, а брат, действительно плачет. И вижу-то его как радужный туман, что значит – у самого на глазах слезы. А тут и врач появился. Говорит: “А-а, пришли… А это что с вами за девочка – подружка потерпевшей, что ли?” Говорил лишь бы что-то сказать. Оттягивал время. И не узнал свою безнадежную пациентку ! А как узнал, бросился осматривать, проверять. Очки платочком протер. Повторил все сначала. И только развел руками: – Этого не может быть… У вас…, то есть, у нее же все затянулось! И не нужно даже самой маленькой пересадки кожи! Она – совершенно здорова! Может, вы мне что-нибудь объясните? Я сам ничего не могу понять… Мы как оно и было на самом деле, сказали ему, что только молились. Но, кажется, он не поверил. Монах Арсений вздохнул. Словно жалея врача. И вновь улыбнулся: – А я вот именно с тех пор и понял, как надо молиться. Не всегда, конечно, удается хотя немного, ну хоть чуть-чуть приблизиться к тому состоянию, в котором я тогда пребывал. Но память осталась. И, если кто – письменно или очно – обращается за молитвенной помощью в подобных тяжелых случаях, она словно оживает в сердце всей своей силой и очень помогает тогда мне, смею надеяться, что и им, то есть тем, за кого они просят, тоже! – А еще, – уже совсем радостно заканчивает он рассказ,- эта история очень сильно повлияла на моего брата. В духовном плане. Он вскоре воцерковился. Жена его, разумеется, тоже. И они воспитали своих детей – моих племянника и племянницу – в той крепкой и живой вере, какой жили наши предки! Автор истории: монах Варнава (Санин)

1 просмотров • 3 месяца назад

За пределами логики

врачебные истории за пределами логики испытания исцеление молитва семья чудеса

Показано 1-9 из 81 рассказов (страница 1 из 9)