Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Я умер от героина, но Бог вернул меня обратно

Родился я и вырос при одной эпохе. После армии, это было в восемьдесят девятом, возникла совершенно другая парадигма. Советский Союз рассыпался, и молодым людям как-то приходилось добывать себе пропитание: молодая семья, ребёнок родился… После армии я поработал немного на заводе, а потом попал в охранное агентство. Тогда это называлось ЧОП. Сейчас структура другая, а тогда это были охранники — а ночью бандиты. Просто выколачивали долги. Много я совершил плохого, много ужасных поступков. Крови на моих руках нет, но всего остального хватает. Мне до сих пор стыдно, хотя я каялся. Много народу погибло рядом, некоторых посадили. Но у меня как раз родилась дочь, и я решил уйти с этой дорожки. Потихоньку удалось без особых потерь уйти в сторону, как бы в темноту. Я просто переехал на другое место и обрубил все связи — полностью. Пытался строить жизнь, но денег не было. Подрабатывал где угодно: торговал, «бомбил» на своей машине — таксовал. Познакомился с товарищами на рынке. Тогда это называлось «лохотрон». Три года я проработал на рынках Москвы и Подмосковья. Там и пристрастился к наркотикам. Я тогда как раз поругался с женой, жил один в коммуналке. У меня собирались большие компании. Я смотрел на их довольные физиономии, когда они кололись, и говорил себе: «Тебе это не надо». Но попробовал. Сначала страшно. Понюхал — особого эффекта не дало. Потом укололся. Раз, два, три — и всё. Достаточно, я думаю, двух раз. Героин — очень цепкий демон. Он берёт человека в свои объятия и не выпускает. Сколько народу ни лечилось, ни пыталось слезть — удавалось единицам. Я знаю только одну девочку, которой это удалось. И то — ценой больших усилий, и по женской части у неё фиаско: уже не родит. Остальные умирали. Причём люди испытывали клиническую смерть и снова шли за новой дозой. Один товарищ… ему при мне делали прямой массаж сердца. Мы сидели на кухне, укололись — он упал. Вызвали скорую. Они выволокли его на лестничную площадку, вскрыли грудину и делали прямой массаж сердца. Зрелище не для слабонервных. И всё равно это ему ничего не дало. Через два месяца он ушёл. Я «сидел» где-то год. Некоторые — десять, пятнадцать лет, и им ничего. Я не знаю, почему. Но в основном наркоман живёт пять-шесть лет, максимум. Тогда были майские праздники. Бытовало мнение, что можно уйти в запой — пить водку, и тогда более-менее слезть с героина. Но оказалось, что это не так. Майские праздники я всё пил, но не выдержал. В конце концов мы пошли и купили. Это было одиннадцатого мая, в двадцать два часа двадцать минут. Укололись в подъезде. Водка и героин — это смерть сразу. Я ещё был под парами алкоголя. Помню темноту, сознание схлопывается. Глаза закрываются, колокольчики в ушах. Это момент смерти. Никакой боли. Героин — «женский» наркотик: мягкий, спокойный. Ты становишься дружественным… Глаза закрылись, и я упал вниз. Скатился к мусоропроводу — там и остался. Прах к праху. Помню только, как буквально через мгновение — как из-под воды: зеленоватый фон, движения замедленные, будто подводная съёмка. Нас было трое. Девушка бежит, стучит по квартирам — мобильных тогда не было. Просит открыть, позвонить. Товарищ Сергей пытается делать мне искусственное дыхание, но не очень умело. Дальше помню: я уже лежу перед подъездом. Приехала скорая, лежит моё тело. Что-то делают, а мне уже без разницы. Начало тянуть вправо и вверх, всё ускоряясь. Неприятный гул, завертело, и понесло вверх по большой трубе. Не туннель — туннель это что-то подземное, а труба. Мысль не прекращалась ни на секунду. Сознание не прекращалось. Осознания смерти не было — это пришло позже. Меня тянуло всё быстрее и быстрее… Потом полупрозрачные стены, полёт, вокруг что-то звёздное — можно сравнить с телескопом Хаббл. А впереди — свет. Ярчайший! Но глаза не болели — глаз-то не было. Это как аттракцион в аквапарке: летишь по спирали, падаешь в бассейн с тёплой водой — и аккорд неземной музыки. Вот тогда я посмотрел на себя, и пришло осознание: я умер. Никакого сожаления. Радость, покой, наслаждение. Гляжу — лежит моё тело в карете скорой помощи. Мне до него — как до тряпки. Безразлично, без презрения, без ненависти. Просто камень на улице — лежит и лежит. После этого осознания меня потянуло вверх. Тёплой ладонью стало поднимать. Волны счастья, абсолютного спокойствия, абсолютной защиты. Потом — как будто сквозь облака, выше и выше, как самолёт взлетает. И передо мной возникла фигура. Нельзя сказать, что человеческая: без рук и ног, но вертикальная, в ослепительном белом сиянии. И тогда я всеми фибрами души понял: это Он. Он как отец родной. Со мной так никто никогда не разговаривал. Он не укорял, не убеждал, не ругал. Он просто показывал мою жизнь. Там не говорили словами — всё мыслями. И каждое Его слово было Законом. Без обсуждений, без сомнений. Мне запомнилось сравнение: горшечник правит глину. Так Он правил мою душу. Она была грязной. Но если уронить золото в грязь, ты его поднимешь и сотрёшь грязь — под ней золото. Так и Он: для Него наша душа — золото, грехи Он стирает. Мы разговаривали. Он прокрутил передо мной картины моей жизни. Это как кинокартина. Но самое интересное: в любом месте ты мог войти, посмотреть на себя со стороны, почувствовать, как это воспринимали другие. Прожить сразу несколько жизней. Увидеть, как ранит слово. Пулевое ранение и ножевое — ничто по сравнению со словом. Как оно запоминается, к каким последствиям приводит… Люди думают: вот эта жизнь, а потом — темнота и ничего. Нет, друзья мои. Всем придётся отвечать. Абсолютно всем. Потом мы оказались в белой области. Он взял меня за руку, мы пошли. Под ногами — туманная субстанция, переливалась. Ярчайший свет — тени нет вообще. Я чувствовал себя полупрозрачным — как человек-невидимка, где только границы обозначены. Он вёл меня, и Свет просвечивал меня насквозь — как рентген. Я понял, что очистился от всего. Потом мы снова оказались там, где встретились. И я понял: я должен вернуться. Перед глазами промелькнули жена, ребёнок… Мы тогда год не жили вместе — поругались. Это важно. Я понял, что мне нужно вернуться. Глубочайшая печаль — но мне дали понять, что мы ещё встретимся. Этой надеждой я и живу до сих пор. Честно говоря, мне хочется туда в любую минуту. Настолько там было прекрасно — сильнее всех наркотиков, вместе взятых, умноженных на бесконечность. Но я понимаю: насколько хорошо было мне, настолько плохо может быть тем, кто окажется в аду. Я не был в раю — был в преддверии, в «предбаннике». Но там Он — Отец. Настоящий Отец. Помню закат. Опускаюсь — деревья, крыша машины, тело. Рывком сознание входит обратно. Делаю глубокий вдох, сильно болят рёбра, хватаю за руку фельдшера. У него в ладони мои часы, ключи, деньги — карманы вывернуты. Я был трупом. Как выяснилось — четырнадцать минут. Реанимационных действий уже не предпринимали. Просто везли в морг. Я схватил его за руку. Глаза у него были — такого ужаса я никогда не видел. Отсчитал и отдал ему половину — как раз хватало на бутылку пива. На вторую половину купил себе. Сел, сижу, думаю. Когда вышел из машины, у меня мелькнула мысль: я понимаю всё. Понимаю структуру вещества, могу одной мыслью изменить всё — чтобы деревья росли вниз, или камень растекся в лужу. Ощущение всевозможности, вседозволенности. На следующий день звонок в дверь. Я ещё не осознавал, что произошло — осознание пришло через несколько недель. В дверях стоит жена. Мы год не виделись. Поговорили час, я бросил всё, закрыл комнату, и мы уехали к ней. Больше я туда не возвращался. Обрубил все концы — второй раз. Но героиновая зависимость никуда не делась. К концу дня мне стало плохо. Последующие два с половиной месяца были «диета»: водка, димедрол, тазепам — чтобы просто выключиться. Моя жена — святой человек. Она выхаживала меня: шла на работу и покупала мне водку, а я валялся дома. Ломка — страшнейшая боль. Не порез, не ушиб. Скорее сродни ревматизму, когда выворачивает суставы, помноженному на бесконечность. И ты не завяжешь это, не приложишь ничего — это внутри. Тебя выкручивает, плюс кошмары. Выйти просто: поднять трубку, позвонить — через полчаса ты уколотый, и всё нормально. Но я дал слово Там — бросить. Господь сподобил жену ухаживать за мной, дал мне силы. Один бы я не выдержал. Я оклемался. Потом бросил пить. После всего я резко пожелтел. Приехала скорая, сказали: «Гепатит С. Если будете дальше пить — цирроз и привет». Стал пить пиво — а пиво ещё хуже. Дело близилось к концу. Мы поехали в клинику «Дар», по методу Довженко. И вот, я не пью уже семнадцать лет. Меня не тянет. Смотрю на выпивающих — смешно. Цирк. Люди не помнят, что творят. Надо снимать и показывать. Я перестал участвовать в компаниях — мне скучно. Бросил пить — само собой, после того случая. Внутренняя директива. Ты начинаешь отказываться от вредных привычек. Я понял: это всё связано с Богом. Он ставит на путь. Я пошёл работать. Перестал изменять жене — сразу. Через месяц после того, как я пожелтел, я снова сдал кровь. Диагноз не подтвердился. Я сдавал ещё несколько раз — гепатита нет. Исчез. Что касается Церкви — это долгий путь. Сначала я читал Блаватскую, Рериха — искал истину. И понял только одно, когда прочёл Библию: «Бог есть Любовь». Об этом трактует Православие. У других я этого не нашёл. И Там Бог есть Любовь. Абсолютная любовь. Я был защищён, любим, понят. Я — сын своего Отца. И, руководствуясь этим, я пошёл в Церковь. Исповедался и причастился. Наверное, впервые после крещения. Меня крестили в восьмидесятом году во Владимире. Мать крестила — хотя сама коммунист, отец тоже. Я тогда не придал этому значения. До двадцати лет даже не задумывался, есть Бог или нет. В армии какая-то молния в голове: «Что-то не так». Взял комсомольский билет и выкинул. Шесть лет назад я стал регулярно приходить к Причастию — раз в три недели. Когда я причастился в первый раз — это было нечто неземное. Я человек резкий, грубый, но здесь я расслабился, и все люди казались добрыми ангелами. Длилось это сутки. Очень похоже на то ощущение, которое я испытал Там. Схождение благодати. Мы становимся сродни Христу, когда причащаемся Его Крови и Тела. Первый раз меня чуть с ног не сшибло в Церкви. Я понял: туннель ведёт наверх, к Солнцу. А те, кто падает в ад, выкидываются во тьму внешнюю. Душа сама отдаляется от Бога, сама себя осуждает — Малый Суд. Я даже думать не хочу о том, чтобы прогневить Господа. Раньше я совершал безумные поступки. Теперь, зная, что там может быть, я веду себя как паинька. Я не хочу туда — там страшно. И это навечно. Ещё я понял: у нас два рождения. Первое — от родителей. Второе — по смерти. Душа отделяется от тела — как бабочка из куколки. Гусеница ползает, потом выкукливается — это смерть. И взлетает. И в этой жизни мы должны определиться: с кем мы, какие поступки совершаем. Мне дали второй шанс. Надо вовремя одуматься. Как говорил Серафим Саровский: надо стяжать здесь Духа Святого. Я рассказал это, чтобы люди услышали: личность неуничтожима. Сознание не прерывается. Мы не умираем. Здесь — всего лишь взлётная полоса. А Там мы взлетаем наверх. Для атеистов и тех, кто отвергает Бога: здесь они надеются на князя мира сего, а Там он их не защитит. Там воздастся по заслугам. И в этом плане Православная Церковь — флагман. Ортодоксия. Единое верное учение. Именно оно ведёт к жизни. А что эта жизнь есть — я убедился на самом деле. Мне говорят: галлюцинации, бред, мозжечок засыпает… Я слышал академика Бехтереву: она пришла к выводу, что мозг — не эволюционное развитие. Это нечто, созданное Кем-то. Это Божественное проявление. Источник: Ковальчук Сергей - От и До. Книга 2. Свидетельства бывших атеистов

6 просмотров • 2 недели назад

Вразумление через скорби

12:33

За жизнь

Принято у нас, священников, служащих в храмах, особенно настоятелей, называть «ангелами». Это нормальное явление, тем более, что имеет основание в Священном Писании. А нашему храму, повезло, у нас не один, положенный по штату «ангел», в моём лице, а целых два. И под вторым ангелом мы понимаем нашу старосту Нину. Помните, в том смешном фильме про стройку, на которой происходили забавные приключения Шурика и хулигана Феди? Как в конце фильма Федя на все предложения потрудиться, всё время выходит вперёд, и кричит: «Я»! Вот это про нашу Нину. Нужно в храме подежурить: «Я»! Нужно посидеть у постели больного после операции: «Я»!. Помочь похороны организовать одинокого старичка, и ещё во множестве других подобных ситуаций, это постоянное и неизменное: «Я»! Человеку уже под 60, а она не признаёт выходных, ей не нужна зарплата. Летом, где Нина? На куполе где-нибудь со строителями. Как-то к нам с Волги приехали двое рубщиков, они у нас церковный дом рубили. Здоровые такие мужики, степенные, окают. Слышу, кричат испуганно: «Батюшка! Ты посмотри, куда Нина забралась». А она на одном из малых куполов, это всего-то метров 17, работу у жестянщиков принимает. А ведь когда-то и мыслей у неё о Боге не было. Всегда была душой коллектива, членом профкома, солисткой самодеятельного хора. И так до тех пор, пока Господь однажды не посетил тяжелейшей болезнью. Когда человек слышит о таком страшном диагнозе, то он воспринимает его как приговор. «Хирург, — говорит она, — перед тем как оперировать, размечая предстоящее операционное поле, произнёс: «Жалко такую грудь резать, но по-другому нельзя». Вспоминает дни послеоперационной терапии, как тяжело было. Однажды подняла голову с подушки, а все волосы на ней и остались. «Лежу, вся в слезах, надежды никакой». В этот самый момент заходит заведующая отделением к ним в палату и говорит: «Девочки, поверьте моему опыту, если хотите жить, идите в церковь, молитесь, просите Бога. За жизнь бороться нужно». «Я тогда пришла в наш кафедральный собор, — рассказывает, — а никого не знаю, ни одного святого. Смотрю на фрески. Кому молиться, как? Ни одна молитва на ум не приходит. Подхожу к одной иконе, на ней изображён пустынник. Теперь-то я Иоанна Крестителя ни с кем не спутаю. А тогда увидела, что уж больно истощённый у него вид, ноги совсем тонкие. И говорю ему: «Святой человек, у тебя такие тоненькие ножки, ты наверно настоящий святой, помолись обо мне, я жить хочу. Только сейчас понимать стала, что такое жизнь, и как она мне ещё нужна. Оглянулась на прожитое, а вспомнить нечего. Я теперь по-другому жить буду. Обещаю тебе, помоги мне, святой человек». Через какое-то время молитва, бесхитростная, но такая, какой можно молиться только в самые тяжёлые минуты жизни, захватила её. Женщина полностью растворилась в ней. Помнит, что от долгого стояния стали натирать туфли. Тогда она их скинула и стояла на железных плитах босиком, не чувствуя холода. Вдруг слышит: «Владыка, благословите попросить её уйти»? Только тогда она, придя в себя, огляделась вокруг глазами полными слёз. Она и не заметила, как началась и уже достаточно долго идёт вечерняя служба, что Владыка стоит практически рядом с ней, а священники окружают её. Святитель ответил: «Не трогайте её, вы же видите, человек молится. А мы ради этого сюда и приходим». Оказалось, что из всех, кто тогда лежал с Ниной в палате, она одна единственная услышала слова врача и пошла в церковь. Остальные, кто стал нетрадиционными методами лечиться, кто по экстрасенсам и колдунам поехал. Чуть ли не в первый же день по возвращении из больницы домой, Нина пришла в наш храм. Тогда он был ещё совершенно другим. Только недавно срубили берёзки с крыши, и закрыли деревянными заплатками проломанные полы. Она подошла к Распятию, встала перед Ним на колени и сказала: «Господи, я не выйду отсюда, только оставь мне жизнь. Я обещаю, что буду служить Тебе до конца». И, буквально, месяца через три, Нину, ещё совсем больного человека, выбирают старостой. Как трудно восстанавливать храм, особенно если этот храм стоит в селе. Как трудно ходить по кабинетам и постоянно просить о помощи, а когда ты ещё сам продолжаешь проходить химиотерапию, это тяжелее втройне. Рассказывает: «Пришла в одно строительное управление, прошу знакомого мастера: «Гена, помоги. Батюшка служит, а с потолка осколки кирпича чуть ли не в чашу падают, оштукатурьте нам хотя бы алтарь, чтобы служить можно было. Деньги будем со служб собирать, и постепенно расплатимся». Отказал мне мастер, хоть и хороший знакомый: «Нина, у меня заказчики серьёзные, хорошие деньги платят, не буду я за копейки, по мелочам людей распылять». Прошло месяцев семь, ну не больше. Поехала в область к своему врачу. Иду по коридору, смотрю мужчина, лицо вроде знакомое, только очень уж измождено болезнью. Подхожу к нему, Гена! «Дорогой ты мой, что ты здесь делаешь»!? Обнялись, поплакали вместе. «Нина, я всё тебя вспоминаю, как ты ко мне приходила. А я, дурак, отказался. Эх, была бы возможность повернуть время назад, поверишь, сам бы своими руками всё в храме сделал, никому бы не доверил». Вот только за одни эти слова мы его поминаем, за это покаяние в конце жизни. Помните как у Иоанна Златоустаго на Пасху: «Бог и намерения целует». Порой болезнь приходит внезапно, и совсем не обязательно, что она посылается тебе в наказание. Нет, это может быть и предложением человеку остановиться в потоке суеты и задуматься о вечном. Болезнь заставляет человека осознать, что он смертен, и ему возможно уже недолго осталось, и что в последние месяцы, или годы жизни, ещё нужно постараться успеть сделать самое главное, ради чего и пришёл в это мир. И тогда, кто-то обретает веру и спешит в храм, а кто-то, увы, напротив — бросается во все тяжкие. Удивительные истории порой случаются с людьми, которых присылают к нам на работу. Как-то трудилась у нас бригада каменщиков. Среди них был один пожилой рабочий, звали его Виктор. Когда они уже заканчивали кладку, он неожиданно отказался от денег. Мне об этом мастер сказал, так, мол, и так, отказывается человек от заработанного. Я с ним тогда разговаривал, не стесняйтесь, мол, возьмите деньги, всякий труд должен быть оплачен. А он: «не возьму, и точка». Через полгода у Виктора прихватило сердечко, и он скоропостижно скончался. Наша староста, хорошо зная покойного, не смогла вспомнить ничего такого из его жизни, что можно было бы на весах высшего правосудия положить в чашу добрых дел. И вот привёл же Господь человека незадолго до кончины потрудиться в храме и подвигнул его на поступок, пожертвовать ради Христа зарплатой. В чём застану, в том и сужу. Обязал нас Виктор молиться о нём, вот такой «хитрец». Нет случайностей в жизни. Как-то понадобилось мне дома на кухне плитку положить. Пригласил специалиста, познакомились у нас же, он часовню строил. Работал у меня дня три, сделал, как сделал, можно было бы и лучше, но и за это спасибо. Пересекались мы с ним потом, разговаривали, как-то он меня домой на машине подвёз. А через год, наверное, узнал я, что угорел Серёжка в гараже по пьяному делу. И вот думаю, дал ему Господь в конце земного пути встретиться со священником. Не может такого быть, чтобы не задумывался он о своей жизни, пускай до храма не дошёл, но какой-то разговор с Ним наверняка был. Мы не знаем, Бог знает. Бываю на кладбище, захожу на могилку к Серёже, молюсь о нём. А так, кто бы его вообще вспомнил? Подарил нам один богатый человек пол в летний храм. Купил всё необходимое и нанял рабочих. Работали у нас двое плиточников, настоящие профессионалы, мужчина и женщина, оба средних лет. И вот, месяца через три, как закончили полы, подходит ко мне в храме женщина, глаза большие карие и полные слёз. Она ещё не плачет, но ещё секунда другая и плотина прорвётся. Смотрю и понимаю, что знаю эту женщину, но никак не вспомню, откуда я её знаю? И только потом понял, что это Галина, та самая плиточница, что работала у нас, просто я больше привык видеть её в рабочем комбинезоне. Ей поставили страшный диагноз, и человек пришёл к нам. Случись бы это раньше, она не стала бы искать поддержки в храме, но ей было дано целый месяц работать в церкви, общаться с верующими и со священником. Поэтому, когда грянула беда, женщина пришла к нам. Она ещё не знала, чем мы ей сможем помочь, но она пришла. Её боль, как свою собственную, приняли десятки людей, её поддержали, успокоили. Человек впервые пришёл на исповедь, стал молиться и причащаться. Став на грани между жизнью и смертью, Галина понимала, что может уйти в ближайшие месяцы, но она перестала бояться смерти, потому, что обрела веру. И вера вывела её из отчаяния, помогла женщине начать бороться за жизнь. Вспоминаю, какой её привозили к нам в храм после очередной химеотерапии. Сама она идти не могла, её постоянно кто-нибудь вёл. Всякий раз она причащалась, и буквально на наших глазах в неё вновь вливалась жизнь. Мы молились о ней почти год, каждый из нас, и каждый день. На пасхальной неделе мы увидели её радостной и полной сил: «Думаю выходить на работу, хватит болеть». Вы себе представить не можете, какой это был для нас всех пасхальный подарок. Мне известно немало случаев, когда человек исцелялся от самых страшных болезней через одно единственное лекарство, через веру, которая вселяет надежду. Иногда, приглашая меня к неизлечимо больному, родные предупреждают: «Батюшка, он умирает, только, ради Бога, ничего ему не говорите. Мы не хотим его травмировать». Всякий раз, когда я слышу эти слова, всё внутри у меня начинает протестовать. А зачем тогда меня приглашать? Как можно человека не предупредить, что ему остались последние месяцы, или даже недели жизни. Какое мы, вообще, имеем право молчать? Ведь он должен подвести итог и принять решение. И, если человек всё ещё не знает Бога, то помочь ему определиться, со Христом или в одиночку он уйдёт в вечность. Иначе страдания его теряют всякий смысл, и сама жизнь превращается в бессмыслицу. Нина на днях рассказывала. Каждый год ездит она в область к своему лечащему врачу, к той самой, которая когда-то подсказала ей дорогу в храм. Назначенный день приёма Нина уже пропустила, а всё не ехала. Закрутилась. «Приезжаю, — говорит,— почти через месяц, захожу в кабинет. Увидела меня мой врач, вскочила со стула, подбежала ко мне, обняла и заплакала от радости, и шлёпает меня ладошкой по спине, несильно так, как ребёнка: «Что же ты так долго не приезжала? Я уж всё передумала. Ведь из всех, кто тогда с тобой в палате лежал, уже давно никого нет. Ты единственная и осталась».

11 просмотров • 2 недели назад

Вразумление через скорби

врачебные истории жертвенность молитва покаяние (изменение)

4:09

До самого донышка

Хотел Виктор Афанасьевич, человек весьма уже почтенных лет, поверить в Бога до самого, что ни на есть, донышка. Не разума, нет. С этим, по мере того, как он, крестившись, честно и беспристрастно, к удивлению и недовольству родных, прочитал великое множество — сначала дающих азы православной веры, а затем и сложных богословских книг — у него всё было в порядке. А — сердца. И никак у него этого не получалось. А что удивительного? Уж слишком крепко сызмальства вбивалось в сознание живших в безбожное время поколений, что Бога — нет. И после смерти тоже нет ничего. Одна пустота. Которой, кстати, он боялся больше всего на свете. И которая отравляла любую, без исключения, — служебную, семейную или личную — радость, ибо в самый счастливый момент, зловеще напоминая о себе, говорила, что и она, как всё прочее на земле, когда-нибудь для него кончится... Чего греха таить — он не только дома, на улице, в школе и институте учился этому, но и сам потом вбивал его в головы молодым. Когда, совершенно не вдумываясь в то, что говорит, читал, в виде партийной нагрузки, лекции комсомольцам по научному атеизму. Но вот, наконец, пришло время, и в стране впервые за десятки лет стали открыто говорить о Боге и вере. Виктор Афанасьевич прислушался. Крестился. Стал читать утренние и вечерние молитвы. Ходить в храм. Исповедоваться... (Первая исповедь длилась два с половиной часа!) Причащаться... Страх перед смертью исчез. Появилась радость. Жизнь обрела совершенно новый смысл. И всё-то было бы прекрасно, так что и желать ничего большего нельзя. Если бы не одно но... Да, он ежедневно, как бы ни торопился и ни уставал, совершал утреннее и вечернее правило. Только как? Больше по чувству долгу, чем по зову сердца. Порой скучая, позёвывая... Регулярно ходил в храм. Ездил в паломнические поездки. Выстаивал даже долгие великопостные службы. Но... ничего при этом не чувствуя, до конца не понимая, зачем всё это, ловя себя на мысли: а не теряет ли он только зря время? И с трудом дожидаясь, когда они, наконец, закончатся... Он понимал, что всё это неправильно. Что им потеряно то, чем искренне веками жили его прабабушки и прадеды: живая вера. Да что они — вся святая Русь! И, ища её, то и дело взывал к Богу словами апостолов: «Господи, умножь во мне веру!» А ещё молился апостолу Фоме, чтобы тот, на собственном опыте знавший, что такое обрести истинную веру после сомнения, помог ему. И, наконец... вымолил! Только какой ценой... Однажды с ним случилась беда. Точнее, как, плача, говорили его родные, — несчастный случай. Закончившийся клинической смертью. А он, первым делом выписавшись из больницы, поправил в первом же разговоре родных, сказав, что этот случай оказался для него на деле самым счастливым! И что с ним случилось... Впрочем, тут он умолк, словно удерживаемый кем-то. До поры до времени. И только, сияя глазами и блаженно улыбаясь, повторял: — Он есть! Есть! Есть! Есть! — Да кто Он?! — недоумевали родные. И слышали в ответ торжествующее: — Бог! А потом Виктор Афанасьевич с несокрушимой убеждённостью добавлял: — И рай! И... ад... И спорить в этом с ним было бесполезно. Причём, что самое главное, в первую очередь — ему самому.. Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

10 просмотров • 1 месяц назад

Вразумление через скорби

дедушка молитва не верю

14:26

Дед Алексей

Холодно в тот день было. Поземка мела. С паперти дежурный сгребет снег, а через полчаса хоть вновь убирай. Панихиду с молебном с утра отслужил — и больше никого. Забежит прохожий свечу поставить да отогреться немного в храме — и опять пусто. Тишина. Решил, что до вечернего молебна никого не будет и пошел домой. Позовут если что. Иду и размышляю: а ведь на дворе Святки, знаменитые двенадцать дней между Рождеством и Крещением. Как старики говорят, каждый день на святках свой месяц в году имеет. Этот был день пятый, то есть, если стариков слушать, май определяющий. Подумал, что никак мне не хочется, чтобы весенний май холодный и ветреный был и тут же упрекнул себя: тоже еще, священник, а в приметы веришь. Допить чай не дали. Звонок из храма: «Вас ждут». На скамеечке в храме по-хозяйски расположился пожилой мужчина. Поднялся, когда здоровался, и уверенно уселся обратно, приглашая и меня присесть рядышком. — Не иначе будет учить уму-разуму, — подумалось сразу. Практически не ошибся. Дед (буду его так называть) вытащил из плетеной корзины (я такие лет двадцать назад в последний раз видел) нашу епархиальную газету и открыл ее на странице, где я собственноручно разъяснял читателям, что колдовство есть грех и непотребство. — Ты написал? — конкретно спросил дед, совершенно не заботясь о переходном этапе от «Вы» до «ты». — Мое, — подтвердил я. — Что-нибудь не так? — Все неправильно, — уверенно заявил собеседник. — Мне вот, к примеру, Бог дал талант и разум многое знать, даже такое, что другие не знают. — Это как? — не понял я. — Будущее видите или спрятанное находите? — Найду и запрятанное, и о том, что с человеком скоро случится, сказать могу, а если нужно, то и направлю жизнь в лучшую сторону, — с уверенностью ответил дед. И пока я соображал, с кем дело имею, с шарлатаном или, действительно, передо мной маг доморощенный, дед завершил: — Ты вот тут написал, — дед резко отметил заскорузлым ногтем абзац в газете, — что предсказывать — грех и кощунство, а я тебе говорю, что это — дар Божий! — И у Вас этот дар проявился? — уже с улыбкой спросил я. — Он у меня есть! — уверенно парировал дед, смотря на меня с высоты своей непреклонной уверенности. Уверенность эту надо было как-то поколебать, и вспомнился мне в эти минуты иной предсказатель судеб и событий. Тоже наш, местный. Он даже результаты футбольных матчей угадывал, а не только будущие перипетии человеческих жизней определял. Одно время, в годы моего раннего священства, спорили мы с ним насчет его удивительных способностей часами, но убедить его прекратить заниматься откровенным оккультизмом мне так и не удалось. На мои аргументы, что его «дар» далеко не из доброго источника исходит, я получал лишь усмешку и разочарованный взмах рукой. Мол, ничего ты, батюшка, не понимаешь. Погряз в своих правилах, канонах и догматах и за писаными человеками законами настоящего духовного просветления не имеешь. Наверное, так и остались бы мы при своих мнениях и разумениях, но случилась с тем предсказателем беда: квартиру его ограбили. Воры еще не перевелись в нашей жизни. Встретил я его на второй или третий день после несчастья этого, посочувствовал искренне, а потом все же спросил: — Как же ты, друг мой, наперед все знающий и в будущее далеко заглядывающий, ограбление собственной квартиры не предусмотрел? Не знаю, мой ли вопрос, или постигшее горе знакомого моего преобразили, но отказался он напрочь что-либо о будущем предрекать. Вот и здесь решил я тем же способом с дедом рассуждать. Взял да и тоже спросил: — Ну и когда, дедуля, Вам помирать Бог срок определил? В какой день, месяц или год? Про себя Вы ведь все знать-то должны. Дед как-то странно себя повел, как бы ростом уменьшился. Пробурчал что-то о том, что Бог своим помощникам будущее не открывает, а потом суетливо засобирался и ушел, даже лоб не перекрестив. На том особенности того дня рождественских Святок и закончились, а вскоре и вообще забылись. Прошло больше года. Готовили мы очередной выпуск епархиальной газеты. Естественно, тема суеверий, примет и прочих «сил нечистых» всегда актуальна, поэтому страницы им посвященные появляются в газете постоянно. Перепечатывать статьи из интернета дело легкое, но смущающее. Да и своих примеров предостаточно. Как всегда, когда дело нужное, Господь помогает. Останавливает меня в епархиальной приемной знакомый священник и сходу заявляет: — Погодь, бать, не торопись. Тут у меня история произошла, хоть роман пиши. Задержался. И вот что услышал. В городке, где служит рассказчик священник, объявился, как в народе говорят, «целитель», который не только травами лечит, но еще и молится по-особенному, не так, как в церкви. Что-то шепчет, бумагу жжет, воду наговаривает и, самое главное, судьбу предсказывает. Травники, они и сегодня среди мужчин старшего поколения встречаются, но вот чтобы заговаривал да судьбу определял, — обычно это дело сугубо женское, как на востоке Украины говорят: «Вiдьми е, а вiдьмакiв немае». Потянулись к освободителю от телесных и душевных хворей даже те, кого местный священник к числу своих прихожан определял. Да и как не потянуться, если в церкви батюшка все твердит, что для получения чего-либо от Бога потрудиться духовно надо, а тут пятьдесят или сто гривен отнес — и все проблемы решены? Правда, стали в последнее время замечать, что неладное происходит с теми, кто исцелился у местного «чудотворца». Нет, изначально все хорошо: и не болит, и не ломит, и мужик, двадцать лет изо дня в день пивший, от водки стал как бес от ладана бегать, но вот менялись эти люди характером, и болячки к ним какие-то странные и непонятные приходили. Был человек человеком, со своим характером, а тут как подменили, все вокруг враги да нелюди. Не обращал бы батюшка столько внимания на этого деда, много нынче по городам и весям нашим сект да чародеев всяческих развелось, да стал местный «чудотворец» жаждущих решения проблем и исцелений в храм на «процедуры» направлять. Одних присылал под куполом во время службы постоять, энергии набраться, других — к иконе старинной лбом припасть, чтобы негатив весь вышел, а третьим, с младенцами которые приходили, — рекомендовал еще раз ребенка окрестить, так как, по мнению деда, прежнее Крещение было неправильным. Пришлось священнику самому к «целителю» сходить с разговором и надеждой, что прекратит тот оккультными делами заниматься. Зря пошел. Не вышло беседы. Угрюмо смотрел дед на священника, на его вопросы не отвечал, а на просьбы не реагировал. Выслушал монолог местного настоятеля и закончил разговор словами: — Мне Бог говорит, как поступать. Не Ваше это дело. И на дверь указал, предварительно в руки веник взяв, чтобы даже следы священнические из своего дома вымести. Обращался священник и к властям местным. Да что власти? Посочувствуют, головами покивают да напомнят, что у нас свобода и слова, и веры, а дед этот и законы не нарушает, и общественной угрозы не представляет. Осталось священнику только службу служить, молитву творить да прихожанам и с амвона, и в разговорах рассказывать, что не с Богом их земляк дела свои творит. Так бы и продолжалось это противостояние невидимое, да вот аккурат после поминальной недели Димитровской увидел он «целителя» местного в храме, в слезах и на коленях у распятия стоящего. Буквально рыдал дед, бил себя в грудь кулаком да слезы по лицу размазывал. — Я даже подойти к нему боялся, — рассказывал священник. — Сначала подумал, что он и в церковь шаманить пришел. А потом вижу: рыдает так, что и самому плакать захотелось… Дед сам к священнику пришел на следующий день. Стоял в притворе и ждал, пока батюшка мимо проходить будет. Дождался. Попросил извинения, что беспокоит и спросил, куда ему все свои книжки и приспособления, которые он в своих делах «целительских» использовал, деть. Батюшка подумал и напросился в гости, мол, пойдемте посмотрим, что там у вас за «приспособления» такие, да и книги разные бывают. Полдня делали они ревизию «инструментов» и «наставлений». Ворох амулетов, камней всяческих, масок и веревок с узлами, вкупе с двумя бубнами в мусорную яму отправили, а из книг оставил батюшка для чтения и вразумления лишь Библию да старые фолианты о целебных травах. Остальные «наставления» и «практики» по магии всяческой у той же ямы сгорели. Недоумевал батюшка этому преображению, а дед молчал. Сопел только да раз за разом слезы смахивал. На следующий день после успешно проведенной антибесовской ревизии рано утром раздался стук в священническую дверь. На пороге стоял дед. Было ясно: пришел все рассказать. Именно рассказать, так как на предложение именно сейчас исповедаться дед не согласился. — Не готов я пока к исповеди, батюшка. Не готов — так не готов. Присели в палисаднике на скамейке. Было ясно, что разговор долгий предстоит. Вначале дед опять заплакал, а затем в руки себя взял, слезы решительно вытер и рассказывать начал. Поведал о том, как однажды подсказал ему голос какой-то, чтобы он своей травой, толк разбираться в которой ему от деда достался, не только зубы, желудки и прочие органы своих соседей лечил, но еще бы их от грехов избавлял да судьбы исправлял. После голоса этого настырного в областной центр дед поехал по делам каким-то домашним, тут ему и парочка книг попалась о том, как из травника стать «целителем». Стало у деда все получаться. Через несколько месяцев к нему в очередь записываться начали, а он, осмелев, травы практически в стороне оставил, одни «коррекции судьбы» да снятия сглазов вкупе с порчей в дневном «целительном» рационе определялись. Жена его, Лидушка-дорогая, только так дед ее и называл, ругала деда, уговаривала: — Брось ты это дело, старый, помру я раньше времени из-за твоих лечений. Не слушал ее старик. Даже больше того, говорил ей частенько, что ты, жена, не только раньше меня не помрешь, а еще на десять годков меня переживешь. Да что говорил! Он верил в это. Верил в силу, которую дает ему уже ставший ежедневным «голос». У деда к тому времени не было сомнений, что этот его советчик не кто иной, как «глас Божий». Даже когда Лидушка-дорогая заболела, дед особого внимания болезни жены не уделил. Был уверен, что только он знает, когда кому срок умирать и где болезнь смертная, а где обычная. Лидушке-дорогой становилось все хуже, все «целебные практики», дедом над ней творимые, облегчения не вызывали, а внутренний «голос» все твердил, что это ему враги творят и с ними бороться надо. Когда же жена стала настойчиво требовать, чтобы он помог ей в церковь сходить или священника домой позвал, первой мыслью деда было: — Вот кто враг! И поехал дед по храмам окрестным, рассказать всем, даже «попам этим», что если бы они не мешали, к нему бы прислушались, если бы поняли «волю Божью», не болела бы Лидушка-дорогая. Однажды, вернувшись из очередной такой агитационной поездки, застал он свою уже постоянно лежащую жену с улыбкой светлой и глазами его ждущими. — Подойди ко мне, — попросила она. Подошел дед, присел на край кровати, а она ему и рассказала, что пока его не было, священника соседка привела. Исповедовалась она, причастилась. Разъярился дед, что-то ругающее хотел закричать, а жена высохшей слабой рукой рот его прикрыла и тихо так сказала: — Леша, ты бы в церковь пошел, к Богу обратился. Он ведь ждет. Как же я без тебя там буду? Сказала. Вздохнула и умерла. С той поры и стал дед иным, даже имя у него появилось — Алексей. Источник: https://azbyka.ru/fiction/batjushkin-greh-i-drugie-rasskazy-protoierej-aleksandr-avdjugin/#toc

11 просмотров • 1 месяц назад

Вразумление через скорби

дедушка нечистая сила

10:12

Урок для двоих

Аня не вошла — ворвалась в комнату матери и с порога закричала: — Мам, прошу тебя — не молись обо мне больше! — А в чём дело? — искренне огорчилась мать. И даже немного испугалась. Совершая вечернее молитвенное правило у оставшихся ещё от родителей тёмных икон со строгими ликами, перед которыми горела свеча, она как раз собиралась сугубо помолиться о дочери. Ведь сегодня суббота, когда у неё дискотека. А это всегда тревога — всё-таки молодая красивая девушка. Одевается, сколько её ни вразуми, и хоть живёт в селе, а не в городе — вызывающе, чуть ли из одежды не выпрыгивает. И парень сейчас у неё, о чём уже не одна соседка предупредила, из самой, что ни на есть, криминальной среды. Как она там без материнской молитвы? Далеко ль до беды! Не иначе, как бесы почувствовали её желание горячо помолиться о дочери и пытаются лишить девочку этой единственной, но самой крепкой защиты! А Аня, нервно ходя по комнате, сбивчиво объясняла: — Опять я по химии двойку схватила. Сначала думала — случайно. А потом вдруг дошло! Пока ты дома, то у меня всё хорошо. Сплошные пятёрки и со всеми дружба! А как только ты в храм сходишь, или свечку вот так на весь вечер зажжёшь, то сразу такое начинается — хоть в школу не ходи! Со всем классом разругаюсь. Учителя, когда совсем не должны, к доске вызывают. С Денисом и девчатами, что хотят его у меня отбить, такое началось... Аня остановилась и испытующе посмотрела на мать: — Ты позавчера в храм ходила? — Конечно, ходила! — не стала отпираться та. — На Богородичный праздник — как не пойти? — Молилась? — А как же? Зачем иначе ходить в храм? Свечку за тебя поставила. Записочку написала. И ещё на усиленную молитву подала. — Вот видишь? — торжествуя, подняла наманикюренный пальчик с длинным, острым ногтем Аня. — Ты подала, а я после этого двойку получила. И это — в конце года! С Денисом тоже такое началось, что не знаю теперь, как с ним и говорить... Мало того, что моя бывшая лучшая подруга Юлька к нему подбивается — а это ещё та штучка... Так ещё и Надька пригрозила нам обеим, что сделает так, что он даже смотреть больше не будет в нашу сторону. Словом, такой клубок благодаря твоим молитвам теперь завязался, что я... я... Распалившись до предела, она остановилась и, подыскивая самое убедительное слово, пощёлкала пальцами: — В общем, так! Ещё одна твоя молитва — и я больше не выдержу. Поэтому уже не прошу, а требую. Больше обо мне ни одной молитвы! Слышала — ни единой! Иначе я все иконы из дома, пока ты в храме будешь, повыбрасываю. На помойку, где бомжи их мигом сметут! — Дочка, да как же так можно? — хорошо зная характер дочери и понимая, что эта угроза может оказаться не пустым звуком, простонала мать. — Ведь, к примеру, вот этой иконой, — она показала на стоящий посередине полки образ Спаса Нерукотворенного, — твоя прабабушка благословляла дедушку на войну. И он провоевал четыре года в пехоте, не получив ни одной царапины. И это, когда историки теперь пишут, что больше двух атак люди, как правило, не выживали. А этой, — она с лёгкой грустью кивнула на икону Пресвятой Богородицы, — нас благословляли перед свадьбой с твоим покойным отцом. Хотя тогда это было строго-настрого запрещено... — Вот и я запрещаю тебе обо мне молиться! — обрадовавшись, что нашла, наконец, подходящее слово, перебила дочь. — Слышала? За-пре-ща-ю! И, дунув на погасшую разом свечу, победным шагом направилась из комнаты. — Куда ты? — глядя ей вслед, жалобно спросила мать. — Как куда? — удивилась Аня. — Полчаса полежу, отдохнув после школы, и — на дискотеку. Куда же ещё? А то ведь эти Юлька с Надькой, и правда, Дениса у меня отобьют! — Может, оно и к лучшему? — робко спросила мать. — А то я слышала, этот Денис — чуть ли не бандит, что ли... — Да какой там бандит! — поморщилась Аня. — Строит только из себя пацана в законе. Вот у Надьки сейчас друг — тот, действительно, говорят, киллер. И если он узнает, что она собирается закрутить с Денисом... Она сделала такое страшное лицо, что мать не выдержала и взмолилась: — Не ходила бы ты, дочка, туда! Ну, хотя бы сегодня... — Ещё чего! — возмутилась Аня. — Как говорил Суворову комендант Измаила: скорее небо упадет в Дунай, чем я пропущу хоть одну дискотеку! — Ну и чем закончил этот Измаил? — осторожно уточнила тоже неплохо знавшая в школе историю мать. — Чем-чем? Пал! — приосанилась дочь, точно фотомодель: — Но я ведь не Измаил! И, не говоря больше ни слова, вышла. Оставшись одна, мать сокрушённо покачала головой. «А, может, и правда, не нужно о ней так молиться, коли у неё из-за этого вся жизнь кувырком, — подумала вдруг она и тут же набросилась на себя: — Хотя разве это можно назвать жизнью? А какой кошмар, если её не остановить, начнётся после жизни — потом?..» Долго-долго смотрела она на иконы. И, наконец, решившись, снова зажгла свечу. То и дело оглядываясь на дверь, она опустилась на колени и тихонечко зашептала: — Пресвятая Богородица, Ты — Сама Мать, и не можешь не понять меня, не знающую, как мне теперь быть, матери... Не можешь не слышать... Помоги моей дочери. Ты видишь, она у меня какая. Без отца ведь росла. Куда мне, одной, по нынешним временам, с её воспитанием было справиться? Прости! Умоли Своего Сына, чтобы Он Сам защитил её... Через полчаса, закончив молиться, она встала с колен и прислушалась. За дверью было совсем тихо. «Ушла! — с горечью поняла мать. — Видать, никакая молитва такой уже не поможет!» Но, войдя в соседнюю комнату, неожиданно увидела, что дочь до сих пор лежит на диване. Бледная. С полотенцем на голове. — Ты что — заболела? — сразу забывая про свои тревоги с дискотекой, засуетилась она. — Да нет, просто голова раскалывается... — с трудом выговаривая слова, пожаловалась Аня. Голос теперь у неё был совсем другой — беспомощный, слабый... — Ещё бы — три контрольных за неделю! Совсем вас, бедных, замучили! — вслух принялась сетовать мать. — Ничего, сейчас я тебе помогу! Она принесла таблетки от головной боли. Аня покорно, как в раннем детстве, когда ещё слушалась её, выпила их. Приподнялась было, чтобы встать и пойти на дискотеку. И со стоном уронила голову на подушку. — Нет, — прошептала она. — Пусть там будет, что будет, а я не могу... — Вот и правильно! Вот и хорошо! — закивала мать. — А если завтра не станет лучше, обязательно вызовем скорую! Но наутро от болезни не осталось и следа. Бодрая, отдохнувшая Аня даже сама предложила сходить в магазин за хлебом, чего давно уже с ней не было. Пошла. И почти тут же возвратилась домой бледная, как мел. Увидев её, мать всплеснула руками: — Аня! Анечка, что с тобой? Опять голова? На тебе просто лица нет! — Со мной-то всё ничего! А вот у Юльки... У неё теперь действительно нет лица! — Как это? — не поняла мать. — Ты представляешь? Аня как в детстве подсела к матери, уткнулась носом в её колени и принялась рассказывать: — Надька-то, оказывается, не шутила. Принесла на дискотеку полную бутыль соляной кислоты, ну, а так как меня там не было, то всю её выплеснула на Юльку. Та теперь в реанимации. Ну а потом мой Денис начал за Юльку Надьку бить. Это увидел её друг и порезал его ножом. Тут и другие подключились. Не только кулаки — битые бутылки и цепи в ход пошли. Словом, полдискотеки теперь в больнице. Одни в травматологии, другие в хирургии. Некоторым, говорят, до сих пор операции делают. А та парочка — в милиции. Представляешь, что было бы со мной, если бы я тоже была там? Точно — не под кислоту, так под нож бы попала. Я бы ведь Дениса закрывать собой стала... Она подняла мокрое от слёз лицо и сдавленным от подступающего к горлу плача голосом сказала: — Какое счастье, что я не пошла вчера на дискотеку! — Да, дочка, да! Слава Тебе, Господи! — перекрестясь на иконы, только и смогла прошептать мать. Услышав это, Аня внимательно посмотрела на неё и спросила: — Признавайся, это твоя работа? — Нет! — протестующе возразила мать. — Да не бойся, — всхлипнула Аня. — Не выкину я эти иконы. — Да нет, правду я говорю! — повторила мать. — Это Господь уберёг тебя от беды. А я только помолилась... Аня встала. Вытерла слёзы. Наклонилась к матери и поцеловала её в щёку. — Прости меня! И, пожалуйста, молись обо мне! — попросила она. И, подумав, добавила: — Почаще... Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

14 просмотров • 1 месяц назад

Вразумление через скорби

вразумление дочь мама молитва семья

10:00

Клюквенники

Ограбили церковь. Древние иконы унесли, старинный бронзовый подсвечник, позолоченную церковную утварь из алтаря... Даже всю мелочь из кружки для пожертвований прихватить не забыли. Но вот что странно. Дело глубокой ночью было. А свидетелей оказалось столько, что уже через час настоятель протоиерей Стефан узнал имена всех троих преступников. Узнал — и в ужас пришёл. Все они были... друзьями его далёкого детства! Мишка «Сухой». Бесшабашный, никогда ничего не боявшийся в жизни. Тогда — вихрастый мальчишка, а теперь — высокий, с покатистыми плечами мужчина. Его и прозвали так потому, что он, как говорится, всегда сухим из воды выходил! Раз десять участвовал в кражах и ограблениях и, словно чудом, избегал тюремного срока. Алик-Колесо. Не только потому, что маленький, круглый. Но главное — что автомобилист, каких мало. С закрытыми глазами любую машину на предельной скорости везде проведёт! И ещё — Серёга-Поганка. С малых лет худющий, бледный, сразу видно — болезненный. Поэтому так его не из-за сходства с ядовитым грибом прозвали, а скорее из жалости. Кстати, в последнее время из этих троих он радовал отца Стефана больше всех. Михаила приходилось то и дело предупреждать, что добром его тёмные дела не кончатся. Сколько верёвочке ни виться, а конец — виден! Олега, который пристрастился к спиртному, просить бросить пить и уж во всяком случае не садиться за руль пьяным — пожалеть, если не себя, то хотя бы прохожих! А Сергей... Этот два-три месяца как стал приходить в храм. Не на все пока службы. И не полностью их отстаивал. Но с полчаса постоит-постоит и уйдёт... Отец Стефан думал, что болезнь его к Богу привела — в крепком здоровье да полном довольстве о Нём редко кто помнит. А он, оказывается, вон зачем появлялся — высмотреть, где что лежит... Ему-то первому и позвонил отец Стефан, узнав о случившемся. Однако трубку взяла жена. — Он не может подойти! — сказала она. — Да я понимаю, — с горечью усмехнулся отец Стефан. — И всё же скажите, чтобы он подошёл. Это в его же интересах... — В его интересах, — перебила священника женщина, — чтобы скорая помощь живым довезла его до больницы! — А что случилось? — Врачи сказали — сердце. Инфаркт. — Та-ак, — протянул отец Стефан. — Вот оно — уже началось! С этим, кажется, я не успел... И с несвойственной ему торопливостью набрал номер Михаила. Тот ответил ему сразу. Не стал даже отпираться. А как всегда нагло заявил: — Ха, это ты? Надо же, как всё у тебя схвачено! И с нескрываемой наглостью стал говорить, что всё ими сделано так шито-крыто, что никому ничего не удастся доказать! И вообще всё это уже далеко-далеко от города. Потому что на машине со скоростью самолёта увозится в Москву, которая как огромный кит может проглотить сколько угодно рыбы! — Миша! — остановил его отец Стефан. — Я ведь совсем не потому звоню. Иконы с Потиром мы и новые купить можем. Да и эти к нам всё равно вернутся. От тех же антикваров или милицией. За вас, дурней, страшно! — Это ещё почему? — не понял Михаил. — Да потому что вы — клюквенники! — Кто?! — переспросил Михаил. И отец Стефан объяснил: — Так ещё в царские времена называли людей, которые совершали кражи в храмах. Грех этот столь велик, что страшно даже представить, какое наказание ждёт святотатцев за это. И наши предки, зная это, убивали при поимке таких прямо на крыльце храма. А так как свежая кровь очень похожа на сок клюквы, то и прозвали их в нашем, метком на словцо, народе — «клюквенниками». Я, разумеется, нисколько не одобряю этого, ибо убийство даже из чувства праведного гнева — всё равно убийство. Не смягчает этого даже то, что в этом случае оно даже больше сделано из милосердия! Чтобы такой насильственной смертью хоть немного смягчить их посмертную участь. Возмездие Господне! — Врёшь ты всё! — возмутился Михаил. — Это ещё почему? — опешил священник. — А потому что ты по телевизору говорил — я сам слышал! — что Господь любит людей! — Я и теперь это скажу. Больше того, добавлю, что Он — это сама Любовь! — Тогда откуда же у Него такая жестокость? — У Него?! — изумился священник. — У нас! Бог любил, любит и будет любить людей. Это мы сами себя не любим. Больше того — ненавидим! Осуждая друг друга, завидуя, воруя, мстя, развязывая войны... И сами же потом обрекая себя на болезни и тяжкие скорби! Ведь не Господь наказывает нас, а мы — сами себя за содеянное зло! Тем более за такое, что вы удумали сделать... Честно тебе скажу — очень много было случаев, что таких святотатцев ждала за это немедленная, причём самая жуткая смерть! — Да ладно меня пугать! Ты же ведь знаешь, что я не боюсь ничего на свете! — вызывающе напомнил священнику вор и бросил трубку. Оставался один Олег... Мобильный телефон его был отключён. А к домашнему не подходили так долго, что отец Стефан уже решил дать отбой. Но тут вдруг раздался плачущий женский голос. — Ну что вам ещё от меня нужно? — Простите, — невольно холодея от предчувствия ещё одной беды, сказал священник. — Это отец Стефан! — А-а... — узнал женский голос — ведь когда-то жена Олега была тоже подругой детства! — А я думала, опять из милиции! — Как это из милиции? — ахнул отец Стефан. Он ничего не мог понять. Ведь была ночь, и им пока ещё ничего не было сообщено в милицию. Женский голос зашёлся в рыданиях. Кое-как отец Стефан смог понять, что из милиции жене Михаила только-только сообщили, что её муж погиб в автокатастрофе. Точнее, сгорел в ней заживо. Каким-то чудом целыми и невредимыми остались только лежавшие в багажнике иконы и церковные предметы. Отец Стефан перекрестился, не зная, как и поминать-то теперь погибшего нераскаянным после столь страшного преступления друга детства. И тут позвонил Михаил. — Степа, — каким-то чужим, разом изменившимся голосом сказал он. — Серёга-Поганка умер. Я только узнал это от его жены. Звоню теперь Алику, а тот почему-то молчит. — А он и не скажет тебе больше никогда ни единого слова! — грустно вздохнул отец Стефан. — Это ещё почему? — Я же ведь тебе говорил! — напомнил священник. И рассказал всё, что произошло с их другом детства по дороге в Москву. Не умолчав и о том, что всё ворованное, к счастью, цело. И Михаилу, благодаря этому, грозит не столь большой срок. Здесь — на земле. А там, навечно — это уже не от судебных властей зависит... В трубке надолго воцарилось молчание. И, наконец, Михаил совсем неузнаваемым голосом сказал: — Степа, или как там теперь тебя — отец Степан? — Отец Стефан! — поправил священник. — Всё равно — будь другом... Сдай меня! Позвони в милицию, — умоляюще попросил неустрашимый Михаил. — Пусть они приедут за мной! Потому что сам я, чувствую, живым к ним не дойду! И — неужели всё это правда? — Что правда? — Ну то, что ты только сказал — про Вечность? — Ещё как, Миша! Ещё как... — И что же мне теперь делать? Неужели теперь для меня это всё — конец? — Ну почему? К счастью, Бог сделал всё так, что любой конец для уверовавшего и искренне раскаявшегося человека может стать началом. Если, конечно, он сам пожелает этого! — После всего такого что разве лишь мёртвого не убедит? Желаю! Желаю!!! — закричал Михаил. — Тогда так, — решил отец Стефан. — Милицию мы вызовем из твоей квартиры. А до этого я сейчас не медля приеду, и в таинстве исповеди ты покаешься Богу в том, что наделал! И, облегчённо вздохнув — хоть этому удалось помочь, — добавил: — Это — единственное, что я могу для тебя сделать... Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

11 просмотров • 1 месяц назад

Вразумление через скорби

бандиты вразумление истории из жизни покаяние (изменение)

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

11:21

Остановка

Кирилл выбежал из подъезда красивой элитной многоэтажки — предмета зависти жителей известного областного города — в сильнейшем возбуждении. Глаза его горели, словно у спортсмена перед стартом. Руки были напряжены. На лице — готовность куда-то мчаться, спешить и что-то решительно делать. В этом не было ничего удивительного: в суете и спешке Кирилл пребывал всегда. А как иначе? Работа у него была такая, что постоянно требовалось решать массу неотложных проблем. А сегодняшний день и вовсе был особенным. За два часа ему нужно было почти одновременно, но строго последовательно решить в разных концах города пять дел. И не каких-то там повседневно-обычных, а очень важных — от которых зависело его благосостояние лет на пять, а то и десять вперёд, включая осуществление давней мечты — приобретение собственной престижной машины. И которые он готовил без малого целый год. Сначала он хотел заказать такси, но, посмотрев на часы, понял, что успеет на автобус. Да и некогда было вызывать машину по телефону на дом. Он очень торопился, одеваясь так, чтобы была соблюдена каждая мелочь: подходящий под цвет костюма с рубашкой галстук, ремень, дорогие часы, на которые сразу обращают внимание деловые люди. И в десятый раз просматривая бумаги, положенные в роскошную кожаную папку. Казалось, всё уже давно предусмотрено и взято. И тем не менее его не покидало ощущение, что он всё-таки что-то забывает… Так оно и случилось! Уже спустившись на лифте до второго этажа, он неожиданно стукнул себя по лбу: — Ах, я растяпа! — и яростно забарабанил по кнопкам, требуя, чтобы лихорадочно задергавшаяся махина остановилась, из-за чего вообще едва не застрял в кабине. К счастью, на этот раз (потому что бывали случаи, когда ему приходилось часами ждать монтёра) всё обошлось благополучно. Кирилл быстро поднялся назад и, порывшись во всех ящиках письменного стола, отыскал старую запылённую записную книжку с полузабытыми именами и телефонами, которые — как знать? — могли вдруг понадобиться при встречах… Но, даже засовывая её поглубже в портфель, он снова почувствовал, что всё равно что-то забыл. Причём самое главное. Но что? Думать об этом было уже некогда. Он опаздывал на автобус. И… опоздал. Выйдя за ворота кирпичного забора, который надёжно окружал дом, он увидел, что от автобусной остановки только что отошёл единственный автобус, идущий до нужного ему района. Следующий, насколько он знал и без расписания, должен был быть только через сорок минут. Сначала он даже чуть было не топнул от досады ногой, но вовремя спохватился, вспомнив про свой представительский вид. И подумал: не беда! Поедет на попутной машине. А это даже быстрее и поможет выкроить лишних полчаса, чтобы по дороге решить ещё одно вчерашнее, пусть не такое важное, но тоже нужное дело. Он встал на краю тротуара и поднял руку. Не помогло. Ни одна из машин не остановилась. Тогда Кирилл вышел на край обочины. Но странное дело: водители ехали мимо, словно не замечая фигуры парня, который сначала призывно, потом просяще и, наконец, умоляюще голосовал уже едва ли не на середине дороги. Наконец одна из машин повернула в его сторону и затормозила у автобусной остановки. Кирилл радостно метнулся к ней и тут же получил сильнейший удар по ноге распахнувшейся дверцей. Вышедшие из машины парень с девушкой участливо осведомились, не очень ли ему больно и не нужно ли чем помочь. — Ничего, ничего! — изо всех сил не позволяя гримасе боли исказить лицо, прохрипел он. Сунулся было в салон. Но там сидела ещё одна девушка, которой, судя по выражению её глаз, было по пути не с ним, а с водителем, куда бы тот ни ехал… Хромая, Кирилл отошёл от машины и сел на лавочку под навесом. — Надо было хоть номер машины записать! — желчно посоветовал проходивший мимо пенсионер. — Зачем? — недоумённо пожал плечами Кирилл. — А чтобы не ездили! Настроение было — хуже не придумаешь. Кириллу нужно было срочно возвращаться на дорогу и голосовать пачкой сторублёвок. Что-что, а это всегда помогало! Но он почему-то не спешил с этим. «Всё суечусь, всё спешу куда-то! Тороплю, тороплюсь без передышки… — потирая больную ногу, неожиданно для себя вдруг с раздражением подумал он. — Месяцы… годы такой жизни. И чего добился? Квартиры в элитном доме? Хорошо оплачиваемой работы с массой подработок? Если ещё сегодня всё удастся успеть — машины? А оно, если разобраться, стоит того?..» Кирилл вспомнил, как однажды чуть было не погиб из-за этой своей вечной спешки. Он шёл с одной встречи на другую. Оставалось лишь перейти дорогу. Но что-то — уже и не вспомнить что… хотя нет, кажется, он решил тогда купить цветы, потому что деловая встреча была с женщиной-предпринимателем, — заставило его замешкаться. И вдруг, услышав крики ужаса, от которых заледенело сердце, увидел, что прямо на то место, где он, если бы не приостановился, должен был сейчас находиться, мчался цементовоз. Дело было зимой. Как раз после дождливой оттепели ударил сильный мороз, превративший землю в сплошной ледовый каток. Жёлтый свет перед перекрёстком загорелся на несколько мгновений раньше, чем ожидал торопившийся на строительный объект водитель. Он попытался затормозить, но только потерял управление, и цементовоз юзом понесло прямо на тротуар. Огромная тяжёлая машина с крутившейся бочкой со страшным грохотом ударилась о железобетонный столб, который тут же, прямо на глазах, изогнулся в большой вопросительный знак. Словно ослепительные радужные искры, во все стороны полетели мелкие осколки разбитого лобового стекла. Водитель, к счастью, не пострадал. Все радовались. И никто даже не подозревал, что радоваться надо было — причём ещё больше — за него. Как потом сказала ему соседка по старой коммунальной квартире, добрая одинокая старушка, услышав обо всём: — Сам Господь спас тебя, отведя неминуемую беду! И тут его словно осенило: «Господь!»… После того случая он какое-то время ходил в храм. Ставил свечки. Купил молитвослов и, как указано в нём, старательно молился, совершая утреннее и вечернее правило. Однажды даже исповедался и причастился. Священник, видя его усердие, дал понять, что если так и дальше пойдёт, то он скоро станет алтарником. Но тут один знакомый познакомил Кирилла с нужными людьми, которые, в свою очередь, устроили его на эту работу с её подработками. И началась эта суета! С летней берёзы рядом упал осенний лист. «Странно, рано бы, вроде, ещё листопаду!» — удивился Кирилл. И вдруг вспомнил, что однажды прочитал, теперь уже не вспомнить в какой духовной книге, что Господь настолько знает всё на свете и так печётся обо всём, что даже лист не упадет с дерева без Его воли. Эта мысль так поразила тогда Кирилла, что он ходил под её впечатлением несколько дней. И только суета, как всегда, отвлекла его, и он вспомнил об этом только сейчас… Через дорогу, по которой почти непрерывным потоком шли машины, на его глазах быстрым шагом принялась переходить тоже, очевидно, куда-то спешившая женщина с ребёнком. Он у неё так рвался вперёд, что мать, не выдержав, взяла его на руки. И, несмотря на истерику, которую поднял тот, заболтав ногами, крепко-накрепко прижала к груди и благополучно перешла на другую сторону. Кирилл с облегчением посмотрел им вслед и усмехнулся. «Вот так и я, как этот малыш! Всё сам… сам… Лист с дерева — и тот без воли Божией не падает! — словно время остановилось, и он никуда не опаздывал, принялся размышлять Кирилл. — А уж что касается человека!.. Господь знает всё, что я хочу. Он печётся обо мне. Несёт по жизни так бережно, как ни одна мать не несёт своего ребёнка. Он всё видит! Всё понимает. В любую минуту готов помочь. Но только — ведь не всё для меня полезно. Если бы Ему было угодно, то я давно бы уже был на месте. И больше того — ехал на своей машине, а не ловил чужую! Но почему-то всё делается именно так: что я сижу на этой остановке с больной ногой, не зная, что делать…» «А впрочем, почему это не знаю? — вдруг понял он и, наконец, вспомнил, что именно забыл взять, вернее, сделать дома. — Знаю!» Он забыл благословиться на дорогу и эти важные встречи у Бога. Взять у Него благословение на начало благих дел. Как учила его никуда никогда не спешившая, но всегда во всём успевавшая — и наверняка, он сам вызывал к ней священника, который соборовал и причастил её перед смертью, — попавшая в рай соседка. «Всё, хватит суетиться! — решил он и, подняв почему-то разом повлажневшие глаза к небу, прошептал: — Господи, прости меня за то, что я всё это время не доверял Тебе… прости, что всегда старался и теперь вот стараюсь делать всё сам. По-своему. Хотя Ты гораздо лучше знаешь, что мне нужней и полезней. Прости и… благослови! Насколько я помню, Ты не разрешаешь нам клясться. Поэтому я просто отныне всё предаю в Твою волю! Сейчас и навсегда!» Едва Кирилл довёл свою мысль до конца, как где-то совсем рядом раздался скрип тормозов. Он вздрогнул, возвращаясь в этот суетный мир, перевёл глаза на дорогу и увидел, что на обочине встало такси. Окошко дверцы приспустилось, и в нём показалось лицо пожилого усатого водителя: — Эй, парень! — весело прокричал он. — Что сидишь? Тебе куда? — Мне? — прошептал Кирилл. Он понял, что Господь услышал его и таким чудесным образом дал знать, что одобряет принятое им решение. — Туда! — словно очнувшись, радостно показал он рукой вперёд. Сел в машину. И… с тех пор успевал везде и всегда. Даже рассказать мне эту историю! Автор: Монах Варнава (Санин)

9 просмотров • 2 месяца назад

Вразумление через скорби

вразумление истории из жизни молитва

11:41

Краеугольный камень

В конце 60-х мой папа получил назначение в Гродно, и я оказался в замечательном городе, городе двух религий: православия и католицизма. Тогда, помню, службы шли в двух православных храмах, и в двух бывших католических монастырях. Всё остальное было, или закрыто и перепрофилировано на что-нибудь более полезное, психдиспансер там, тюрьма, или, более радикально, — взорвано. Нас мальчишек манили к себе храмы, но не с целью молитвы, а как часть какого-то неведомого нам мира. Мечталось, что в их подвалах хранятся интереснейшие таинственные вещи, и так хотелось пробраться туда и посмотреть. Не так давно уже к нам в церковь пришла целая ватага местных пацанов, нашли меня и просят, вот точно так же, показать им наши подвалы. Говорят, мол, у вас тут старинные гробы хранятся, и ещё, почему-то, целый арсенал оружия. Так что, вспомнив своё детство, пришлось устроить им экскурсию по храму и по подвалам. Нам экскурсий никто не устраивал. В православных храмах постоянно кто-нибудь дежурил, так что нас неизменно отлавливали и выталкивали на улицу, то же самое было и в фарном иезуитском костёле, а вот у бенедиктинцев мы почему-то могли погулять вволю. Там служил старенький ксёндз, и казалось, что он в нём вообще один. Весь комплекс монастыря, его кельи, были приспособлены под общежитие, а, видимо, в его трапезной части размещался городской морг. Уже учась в институте, мы там отмечали свадьбу одной нашей девочки, прямо в бывших монашеских кельях. Келий было много, а туалет один, и наши подвыпившие девчонки тогда пришли и смеялись, рассказывая, как ходили курить в туалет, и долгое время не пускали туда этого самого старичка ксёндза, который тоже жил здесь же в общежитии. Он стоял и терпеливо ждал их, а они подглядывая на него через щель в двери, пускали через неё в его сторону дым от сигарет. Детьми мы облазили все закоулки храма, правда в подвал, так и не попали, но зато в одной из ниш я видел огромные книги на неизвестном языке, сейчас понимаю, что это была латынь. Книги были непередаваемо огромных размеров, они лежали друг на друге, точно элементы гигантского конструктора. И с ужасом представлялось, что если эта стопа на тебя завалится, то точно раздавит. А может просто мы были очень маленькие, и всё, что видели вокруг себя в древнем готическом храме, казалось нам невероятных размеров. Гуляя рядом с костёлом, я впервые узнал и о такой красивой католической традиции, которая называется «конфирмация». Сейчас я могу со знанием дела рассказать о таинстве миропомазания, и его особенностях в католицизме, а тогда мне всё это было непонятно, завораживало. Представляете, в один из тёплых дней конца весны, начала лета весь город внезапно расцветал, словно белыми цветами, маленькими невестами, в красивых белых платьях до пят. И маленькими кавалерами в чёрных костюмчиках, белых рубашках и галстуках бабочках. В сопровождении взрослых дети 10-12 лет собирались в кафедральном соборе. Там, в определённый час начиналась богослужение, при котором сам епископ совершал помазание отроков миром, после которого они имели право принять первое причастие. К этому дню все: и дети, и их родители, и священники напряжённо готовились. Дети в обязательном порядке изучали Священное Писание, катехизис, основы своей веры. Сдавали экзамены преподавателям священникам, а потом проходили свою первую исповедь. Сейчас это официально совершается при всех католических костёлах, а тогда, видимо, учёбу с детьми должны были проводить родители, а потом уже дети проходили испытание в храмах на право принять таинство миропомазания и впервые причаститься. Во дворе костёла стоял большой деревянный крест. У католиков есть такая традиция, устанавливать поклонные кресты. Они их ставят на въездах в сёла, на перепутьях дорог, и вот возле церквей. Такие кресты обычно очень просты в устроении, их сбивают из двух прямых, как мачты, стволов, и указывают дату установки. Крест освящается и верующие, проходя на службу и после неё, прикладываются к нему. Со временем, когда крест приходит в ветхое состояние, его заменяют и ставят новый. Вот, как-то, играя возле костёла, наш старший товарищ, Эдичка, по-моему, ему было на тот момент 13 лет, вдруг предложил: «Пацаны, а давайте крест этот завалим, он уже в земле подгнил, я проверял. Так что если мы на него хорошенько попрыгаем, то он завалится. Вот будет хохма, придут завтра эти «женихи» с «невестами» на службу, а их крест валяется». Эдичка знал, что на следующий день у поляков состоится конфирмация, и детей поведут в храмы. Нас было трое, я не помню, как звали второго мальчика, но он тоже горячо поддержал предложение Эдика. Мы тут же побежали к кресту. Первым разбежался Эдик и ударил по кресту ногами изо всех сил, потом побежал второй мальчик и тоже ударил, а потом наступила моя очередь, и я уже было готовился побежать, но посмотрел на крест, и не смог. Я ничего не знал о Христе, совершенно. В школе мне говорили, что Его нет, и никогда не было, что всё эти разговоры о Нём — только обман и пережитки прошлого, но ударить по кресту почему-то не смог. И даже больше, мне стало как-то неловко, я потерял всякий интерес к происходящему и, словно дистанцируясь от всего, зашёл в храм. В нём шли последние приготовления к завтрашнему празднику. Маленькие католики проходили проверку знаний по Закону Божию, а потом расходились по кабинкам на исповедь. Я видел, как мои ровесники становились на коленки, и что-то горячо говорили священнику, но не на ухо, как это делается у нас, а через деревянную решётку. Мне всё было интересно и непонятно. Это сейчас я знаю, что они делали в тот вечер, а тогда для меня это был «тёмный лес». Папа говорил мне, своему некрещёному сыну, что мы православные, а католичество не наша вера. И я твёрдо знал, что это не наша вера, а мы — православные, хотя, что это такое, тоже не знал. А мои друзья в это время всё прыгали и прыгали на крест, били и били его, но крест устоял. Прошло что-то около месяца с того памятного дня, и мы с Эдиком собрались «пострелять болтами». Это сегодняшним мальчишкам нет нужды делать самодельные бомбы. Заходи в любой магазин и набирай себе полные карманы взрывалок, и взрывай, пока не оглохнешь, или взрослые по шее не надают. А тогда всё приходилось делать самим. Технология забавы была простой. Брались два одинаковых больших болта и такая же гайка. На один болт накручивалась гайка, и в неё нужно было счищать серу со спичек, а потом, сера прессовалась вторым болтом Порой, чуть ли не весь коробок мог уйти, зато уж если жахнет, так жахнет, звук такой, будто граната взорвалась. Мы с Эдиком стали счищать серу. Смотрю, он всё чистит и чистит. «Ты чего, — говорю, — так много кладёшь? Разорвать может. Дели на два раза». Эдик в ответ смеётся: «не дрейфь, мы с тобой сейчас весь дом переполошим». Но случилось то, чего я и боялся. Болты нужно было, размахнувшись, запустить или в кирпичную стену, или ударить об асфальт. До стены было далеко, поэтому он бросил его на дорогу, но то ли рука у него сорвалась, то ли болт заскользил, только рвануло рядом с моим товарищем. Грохот действительно удался на славу, аж, уши заложило, но зато и болты разорвало. Один из кусков, по одному ему известной траектории, полетел и ударил Эдика в лицо, прямо под глаз. Мальчик упал и потерял сознание. Я оттащил его в сторону с проезжей части дороги и побежал к нему домой, звать маму. Недели три Эдик пролежал в больнице с завязанными глазами, а когда повязку сняли, то поняли, что видеть он теперь сможет только одним глазом. Правда, по окончании школы он умудрился поступить в какое-то военное училище. Второй мальчик, время стёрло из памяти и его имя, и внешность, в этом же году, катаясь на велосипеде, попал под машину. Слава Богу, всё обошлось, но мальчик долгое время ходил с костылём. Как сложилась его дальнейшая судьба, я не знаю. Уже много лет спустя, придя в Церковь, я понял, что страдание моих товарищей стало следствием того бесчинства, что творили мы тогда, накануне дня конфирмации. В те годы, понятное дело, все эти события не увязывались у меня в одну логическую цепочку. После того, как я навсегда уехал из города моего детства, только один раз мне повезло снова попасть на праздник конфирмации. И снова нарядные дети. Девочки, словно маленькие невесты, и мальчики, вышагивающие в своих костюмчиках, подобно юным кавалерам, в сопровождении суетящихся взрослых, спешили в храмы. Город преобразился и расцвёл. Как хорошо, что у нас рождаются дети, как хорошо, когда их наставляют в отеческой вере, как радостно видеть их спешащими в храмы. Я специально никуда не торопился, а стоял напротив высокого холма, на котором возвышается готическая громада бенедиктинского собора, и любовался детьми. Все они дружно направлялись к воротам храма, и, проходя мимо поклонного креста, прикладывались к нему и крестились по-своему. Того самого креста, что стал в те далёкие годы для нас с друзьями подобием разделяющего Рубикона. Смотрел и думал о себе, уже священнике, и том мальчике 12-ти лет, ничего не знавшем о Кресте Христовом, которому вменилось в праведность только то, что однажды, собираясь разогнаться и ударить по Кресту ногой, он почему-то не смог, остановился, да так и «не поднял на него пяту». Автор: Дьяченко Александр, священник

9 просмотров • 3 месяца назад

Вразумление через скорби

вразумление дети

5:58

Не могу зайти в церковь.

Сколько я повидал за годы моей службы различных паломников и исповедников — со всей России! С разными грехами приходят к священнику люди, но особенно горько бывает слышать о тяжких последствиях, какие бывают у тех, кто кощунствует или глумится над иконами. Один такой случай произошел в Самарканде. Субботняя всенощная уже закончилась, народ расходился. В это время в дверях храма появился молодой мужчина, очень больной даже с виду. Лето, жара — а он в шапке, и все за голову держится. Прихожанка, которая прибиралась в храме, подошла к нему: — Дяденька, освободите церковь, закрывать надо. А он словно не слышит, к дверям прислонился. Усадил я его на лавочку, стал расспрашивать: — Что с тобой? Ты болен? — Голова болит, — ответил. — Давно ли с тобой такое? Он и рассказал свою печальную историю. «Учился я в институте и очень стеснялся, что дома у нас были иконы — мама перед ними молилась каждый день. Я же не верил в Бога. Глупостью казалась "отсталость"матери. Сколько раз просил я ее: — Мама, убери иконы! — Да ты что, сынок, как можно говорить такое! Долго я спорил с ней, но мать — ни в какую! Наконец, я решил больше не упрашивать ее, а просто убрать иконы. Так их спрятал, что никто не найдет. Мама пришла с работы, глядь — икон нету. — Володя, где иконы ? — Не спрашивай, мама, нету их. — Куда ты их дел, Володя? Отдай, не бери греха на душу! — Нету икон. Как ни просила мать, не мог я ей сказать, что сделал с иконами. Она заплакала. Долго плакала. Умоляла: — Отдай иконы! Я молчал. Наконец, мать сказала сгоряча: — Дурак ты, дураком и будешь! Вот и все. Мне не по себе стало немного от этих слов. Но я храбрился, лег как ни в чем не бывало. Но в полвторого ночи проснулся от страшной боли в голове — так мне тяжко сделалось, что я схватился за голову и кричал во весь голос. Мать вызвала "скорую помощь", увезли меня в "психушку". Шесть месяцев пролежал, как ни кололи — головные боли не проходят, и сам я вроде как умом повредился. Мать давай плакать, корить себя: — Да зачем я так сказала на своего сынка?! То в одну церковь бежит, то в другую — кается, просит прощения. А чего просить, если икон нет... Наконец решилась, пошла в больницу, написала расписку, чтобы отпустили меня домой. А я дома больше половины месяца не спал. Не могу спать — и все тут. Никакие таблетки не помогают. Мне кто-то подсказал: — Володя, ты в церковь пойди. Вот я и пришел в церковь. Мне здесь легче — так спокойно стало. Можно у вас ночевать остаться?..» Снял этот несчастный Володя шапку и стоит, упершись головой в дверной косяк. Все уже вышли из церкви, а он все стоит — будто уснул. Ему снова напоминают: — Храм закрывается уже... Он отошел на несколько шагов. А потом снова просит: — Можно я у вас ночевать буду? Ну, покормили его ужином, оставили на ночь. Потом еще на одну. И так он месяц жил при церкви — домой даже не думал появляться. В гараже ему постель устроили, поставили шифоньер, стол. Читал он много — ему книг надарили... А мать его потеряла совсем: и в «анатомичку», и в милицию, и в больницу обращалась — нигде нету. Опять плачет: — Куда Володя девался? В соседней церкви ей сказали, что сын в Георгиевском храме. Прибежала она к нам, залилась слезами: — Володя, ты живой! Слава Богу! Я уж думала, что совсем тебя потеряла... Сыночек, прости меня! — Мам, за все — слава Богу. — Пойдем домой, сыночек. — Нет, мама, не пойду. Мне тут хорошо. Поплакали они вместе, а потом мать снова спрашивает: — А все-таки, Володя, куда ты иконы девал? — Ох, мама, их нету — не спрашивай больше об этом! — снова помрачнел сын. Так три года он и жил при нашем храме. Но в сам храм не заходил — не смел. Однажды я попросил его: — Володя, пойдем, поможешь мне помянники читать. Он только через порог храма ступил — вздрогнул, будто его ударили, как за голову схватится: — Ой!!! Батюшка, я не могу в церковь зайти! И выбежал из храма. Только в церковной ограде мог ходить спокойно. Вот что значит — икона! Страшно не то что кощунствовать — без благоговения прикоснуться к ней. Протоиерей Валентин Бирюков "На земле мы только учимся жить"

9 просмотров • 4 месяца назад

Вразумление через скорби

вразумление молитва сын

Показано 1-9 из 35 рассказов (страница 1 из 4)