Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Метаморфозы

Помню, когда я ещё только начинал служить, как-то звонит мне староста: — Батюшка, приезжай у тебя в 12 отпевание, настоятель благословил. — Кого отпеваем? — Девицу одну, вон уж привезли, лежит в подвенечном платье. Я тогда ещё только начинал, и самым тяжёлым испытанием для меня было отпевать детей и молодых людей. Не мог видеть, как плачут родители над умершими детьми, у самого горло перехватывало. А потом понял, что никому не интересно, что ты переживаешь, важно, что ты делаешь. Постепенно научился дистанцироваться от происходящего, как дистанцируется от чужой боли врач, или судья — от дальнейшей судьбы человека, которому он вынес приговор, и судеб его близких. Иначе не выдержать. Это со стороны, кажется, что страдание равномерно распределяется по всем, а как стал служить, так во всю эту боль с головой и окунулся. Много её на священнике сходится. И ты оказываешься в центре, и, кажется, что кроме страданий в мире ничего больше не существует. — Да ты не переживай, отец, — продолжает староста, знает она мою слабость, — этой девице уже за 80. Это она так пошутила. Приехал в храм, захожу. Вижу краем глаза, в боковом приделе стоит гроб, а из него фата выглядывает. Вот, думаю, нашли развлечение, — это я про сродников, — делать им больше нечего, как на старуху фату напяливать. И появилось у меня к этим людям нехорошее чувство. Подхожу отпевать, сухо поздоровался с людьми, можно сказать, еле кивнул, и только потом посмотрел в гроб. Посмотрел и остолбенел. Хотите, верьте, хотите — нет, но я увидел такое лицо, от которого невозможно было оторваться взглядом. Это был настоящий «лик», такие лики я видел только у святых на древних иконах. Смотрю и понимаю, что передо мной лежит святой человек. Чаще всего лица умерших ничего не выражают, кроме страданий и следов болезни. Бывают лица испуганные, поведённые судорогой. Словно за человеком кто-то гнался, гнался, а тот сумел спрятаться от этого «страшного», только заскочив в гроб. Заскочил и от ужаса издох. Так скорчившись, бедный и преставился. Наконец, я смог оторвать взгляд от лица усопшей. — Кто она? Почему у неё такое прекрасное лицо? Почему она в фате? Расскажите мне, и потом будем отпевать. Как пулемёт, не останавливаясь, задавал я им свои вопросы. — Да мы, батюшка, на самом деле, ей не родственники, — отозвался мужчина средних лет. Бабушка Ольга пришла к нам в дом по рекомендации наших друзей, когда у нас появился очередной ребёнок, и нужна была помощь. Ещё у нас тогда мать очень болела, не знали, что и делать. Бабушка помогала нам растить детей, а потом уже и внуков. Много молилась, нас учила. Ходила по другим домам ещё ухаживать за одинокими больными стариками. Мы мало что знаем о ней. Знаем только, что к нам она попала уже далеко не к первым. И до нас она помогала многим, а с нами просто уже постарев, осталась навсегда. Бабушка хотела в молодости стать монахиней в миру, но духовник отговорил её, времена были сложные. Сказал: — Помогай людям, и этим будешь служить Богу, а служение это и вменится тебе в монашество. Вот она, как могла, и служила. Ничего у неё своего не было. Всё, что имела, отдавала другим. А про фату, так это мы сами решили, всё же она невеста Христова. Я отпевал Ольгу и понимал, что мне несказанно повезло. Ведь я пересёкся с живым примером святости. Этот человек жил рядом со мной, дышал со мной одним воздухом, а я про неё ничего и не знал. Может и хорошо, что не знал, это даёт право надеяться, что рядом с нами живут ещё и другие святые, просто мы про них ничего не знаем. Когда стал ходить по домам причащать стариков, удивлялся, какие же они разные. Придёшь в один дом начнёшь разговаривать со старым человеком, а тот и говорит: — Батюшка, у меня дочь, гадюка, деньги тырит. Вот, под подушкой их прячу. — Так может, она нуждается в них, отец, за тобой же уход нужен, лекарства? Зачем дочь обижаешь, ведь не бросает тебя, заботится. — Нет, тырит! — капризно кричит старик. — Я знаю. Грустно. Вы не замечали, как порой тягостно, и даже невыносимо тяжело, сидеть рядом со старым человеком. Вроде, он и одет чисто, а с души воротит, как уйти хочется. Спросите такого: — Отец, как поживаете? И скорее всего в ответ услышишь, что всё плохо, что президент — гад, что губернатор — вор, а мэр — проходимец, пробы негде ставить. Страшное состояние души. А ведь старость — это итог, с которым человек стартует в вечность. Кто сказал, что ад начинается на небе? Он начинается ещё на земле, как, впрочем, и рай. Помню, лежит старушка, на глазах линзы, как телескопы, почти не видит. Двигаться не может, да ещё и не слышит ничего. Брёвнышко брёвнышком. Думаю: интересно, а какие у неё мысли и желания? А у неё вообще есть желания? — Мать, — ору, — ты чего-нибудь хочешь? У тебя есть желания? — Есть, — отвечает, — я жить хочу. — А зачем тебе жить, мать? Ты же не живёшь, а мучаешься? — Мне, батюшка, детей жалко, что они без меня делать будут? И заплакала. А дети уже и сами на пенсии. Иногда задаёшься вопросом: — Почему некоторые люди так долго живут? Бабушке, а это, как правило, бабушки, уже за 90, а она всё никак помереть не может. Плачет: — Устала, — говорит, — а Бог всё меня на земле терпит. Вот как-то поговорил так с одной нашей бывшей прихожанкой, бабушкой Таней, а через год, где-то, смотрю, в храм на службу приходит её внук с женой и двумя детьми. Всю службу стоят молятся, жена с детьми причащаются. Возликовала душа моя, а на следующий день баба Таня и померла. Отпустил Господь, молитвенная смена пришла. Правда, ребята эти очень уж редко в храм приходят. А здесь кризис поприжал, с деньгами тяжело стало, дела не идут. Приходит внук бабы Тани и на жизнь жалуется. Тяжело, мол. А я ему отвечаю: — Так ты в храм ходи, молитвенную смену принял, так и ходи. Тебя Господь вразумляет — молиться нужно, а ты всё о делах. Внук подумал, почесал в затылке и обещал заходить. Он мой сосед, в одном доме живём. Всё идёт, с зимы уже. Да, интересно порой жизнь поворачивается.. В нашем храме двое прославленных Церковью новомучеников, бутовские страдальцы. Мы когда поехали на Бутовский полигон, то с нами была внучка одного из наших святых. Во время служения панихиды, еще в старом деревянном храме, перечисляя имена расстрелянных, обнаружили, что имя нашего псаломщика выделено красным маркером. Спрашиваем: — Почему имена некоторых новомучеников выделены, в том числе и нашего бывшего псаломщика, а другие нет? А нам говорят, что он уже прославлен в лике святых. Теперь не о нём, а ему молиться нужно. Представляете? Внучке узнать, что её дед святой. Вернулись домой, пошли к дочери святого мученика Димитрия, Надежде Дмитриевне. Ей тогда было что около 85 лет. Бабушка Надежда в храм уже не ходила, физически не могла. Но ум имела поразительно ясный и изумительную память. Она даже помнила, что колокол, сброшенный с нашей колокольни, весил 6250 пудов. Рассказывала, как такую махину водружали на высоту почти сорока метров, правда это было ещё до её рождения, но рассказы участников подъёма были ещё свежи и остались в её памяти. Точно так же ясно отпечатались у неё и события, связанные с разгромом храма. Для того, чтобы сбросить колокол понадобилось прорубать в стенах колокольни дополнительные отверстия. Колокол упал и не разбился. Добивали эту красоту его же языком. Потом куски погрузили в машину и увезли. Надежда Дмитриевна прожила очень нелёгкую жизнь. Дочь врага народа. Семья, оставшаяся без кормильца и без имущества. Старшего брата расстреляли вскоре вслед за отцом. Её саму выгнали из техникума. Поначалу вообще за кусок хлеба трудилась. Так и проработала всю жизнь на самых грязных и тяжёлых работах. Как только появилась возможность восстанавливать родной храм, первой же и пришла. Ей уже тогда было за 70. Кто ещё тогда так радовался, и кто так трудился, как эта женщина? У неё же в доме и книги, и иконы хранились. На все службы летала птичкой. Но время брало своё, и вот уже наша бабушка Надя перестала выходить из дому. Мы по её просьбе фотографировали храм, все изменения в нём. Как она была счастлива, прижимая к груди дорогие ей картинки. Когда бабушка уже не могла ходить на службы, то она свой дом превратила в храм. Первым делом ей подключили церковный канал, по которому она могла смотреть богослужения. Бабушка освоила магнитофон и ежедневно прослушивала одно из Евангелий, слушала Псалтирь. Клирос по её просьбе записал весь цикл воскресного богослужения, и во все праздники Надежда Дмитриевна молилась вместе с народом Божиим. А ещё она ежедневно вычитывала все положенные молитвы, акафисты и часы. Помню, зашли к бабушке Наде, пожалели её одиночество. И однажды после службы я обратился к нашим общинникам и призвал их чаще посещать старушку. Через несколько дней шлёт она мне послание: — Батюшка, милый, Христом Богом прошу тебя, останови это паломничество ко мне, я же не успеваю совершить положенный мне молитвенный круг. Уже потом, она говорила мне: — Ты не смотри на моё одиночество, я же ведь живу, как в раю. Никогда мне не было так хорошо. И ещё, всякий раз, когда я приходил к ней, она официально заказывала мне молебен своему отцу. Денежку достанет, всё чин по чину. И никакие протесты не принимаются. Вы можете себе представить: дочь заказывает молебен своему отцу. Не за отца, а отцу, святому новомученику. У меня это до сих пор в голове не укладывается. Однажды спросил её: — Надежда Дмитриевна, вот ты прожила такую долгую и трудную жизнь, и дождалась, что отца не только реабилитировали, но ещё и во святых прославили. Справедливость восторжествовала. Скажи мне, ты счастлива? — Счастлива, батюшка. Только не знаю, поймёшь ли ты меня. Вот гляжу на свою жизнь с высоты прожитых годов и понимаю, что самым — то хорошим для меня временем, или лучше сказать, настоящим, было то время страданий. Никогда я так больше не молилась, и не ощущала помощи Божией. Я же кожей чувствовала, что Он рядом стоял. Умерла она совсем недавно не дожив недели до своих 90 лет. Хотела было даже пригласить нас на юбилей, но не смогла. Тихо уходила, мирно. После причастия, а причаститься ей было трудно, всю ночь её рвало, печень подвела. И, тем не менее, мы её причастили и сидели возле неё с банкой, на всякий случай. Она всё меня за руку держала. Потом ей стало получше, она заснула. Пришла в себя, попросила её посадить и преставилась. Вы наверняка можете себе представить, как выглядит старый больной человек 90 лет. А вот во время отпевания, во гробе я снова увидел уже знакомый мне отпечаток святости на лице усопшей. Его трудно описать словами, но и невозможно с чем-то спутать. Лицо становится таким, что от него невозможно оторвать взгляд. Так и смотрел бы на него и смотрел. Что-то в нём появляется весомое, подлинное, что скрывалось за простым добрым взглядом стареньких подслеповатых глаз. В лице человека явственно и победоносно отпечатывается Небо. И тебе радостно, что Небо не прошло мимо тебя. Что рядом с тобой, и в унисон с твоим, билось и молилось такое сердце. Как же я благодарен Тебе, Господи, за таких людей, за такую науку. На другой день после отпевания случайно обнаружил, что в храме заелеоточило сразу несколько икон. Все образы стоят на открытых местах, вот и заметил. Думаю: — А образ отца Надежды Дмитриевны, святого мученика Димитрия? Он-то как? Подхожу к иконе, а она повешена в таком уголке, куда почти не доходит дневной свет, присмотрелся. Действительно, елеоточит. Что в этом знаке? Небо радуется от того, что ещё одна праведная душа вознеслась в горние обители? Или это в утешение нам, пока ещё остающимся здесь на земле? Источник: https://azbyka.ru/fiction/v-kruge-sveta-svyashhennik-aleksandr-dyachenko/#ch_0_4

4 просмотров • 3 дня назад

Как-то радостно и тепло

9:19

Вечная любовь

Эту прекрасную венчающуюся супружескую пару мне не забыть никогда. А её удивительную историю — тем более. Её даже начать хочется по-особому. Потому что для многих она — настоящая мечта. А для некоторых, кому так называемый гражданский брак, который — с духовной точки зрения — самый настоящий блуд, увы, просто сказка. Чтобы привлечь даже их внимание, я и начну вот так... Жили-были, как принято говорить в сказках, старик и старуха. И была у них... — но тут вымысел кончается и начинается самая настоящая быль — любовь. Да такая, что ни словом сказать, ни пером описать. Верная. Нежная. Трогательная до слёз... С первой минуты их мимолётной встречи у журавля-колодца с хрустально чистой водой. Они-то и встретились на рассвете. И были вместе до самого их позднего жизненного вечера. Нынче трудно поверить обоим... Но прошло 70 лет с того времени, как шедший с войны мимо незнакомой деревни парень, тогда Антон, а теперь давно уже Антон Антонович, разыскал понравившуюся ему девушку (Веру — Веру Сергеевну) да вскоре женился на ней. Иными словами — целая жизнь. Которую только на бумаге можно описать несколькими словами. Антон был тогда красивым парнем. На загляденье всем девчатам всего его неблизкого пути. Ещё бы... Мало того, что широк в плечах, работающий, не пьющий и хорош собой. Да ещё — два боевых ордена и три медали на гимнастёрке. Он ведь сыном полка воевать начал. Да и потом, к концу войны, уже полноправным солдатом наград прибавил... Но и Вера, под стать ему, была настоящей красавицей. Как же обрадовалась она, когда в их калитку вдруг постучал тот самый парень, который так приглянулся ей пару дней назад у колодца... И так как война забрала у неё родителей и совсем недавно бабушку, то благословения на брак спрашивать ей было не у кого. А Антону оно и не требовалось. Ему вполне достаточно было и того, что их тут же расписали в сельсовете! Сначала Вера на это от счастья даже внимания не обратила. А потом, сызмальства воспитанная в глубокой вере, поняла, что это у него вполне серьёзно. Как говорил он сам — твёрдая жизненная позиция! И каждый раз, когда она начинала говорить мужу о Боге, о вере, о том, что хорошо было бы крестить рождавшихся у них детей... То он только слегка мрачнел, и было видно, явно сдерживал себя, чтобы резко не ответить жене. Насчёт детей ещё ничего. Их крестили, соблюдая по вынужденной мере тех безбожных времён все предосторожности, в соседней области. Антон Антонович-то вскоре большим начальником стал. И, значит, прознай про это руководство, партийного билета и вместе с ним работы мог бы мигом лишиться. Но, любя жену, он был не в силах отказать ей. И, как на войне, каждый раз шёл без страха на риск. Сам договаривался со священником. И, как можно раньше — первенец у них умер сразу же после родов — отвозил жену с сыном или дочерью на служебной машине, делая, как бывший разведчик, всё так, что водитель даже ни о чём не догадывался. Так ползли дни... Летели годы... Мелькали десятилетия... Ставшая Верой Сергеевной — Вера терпела. Ждала. Молчала. Ни единой ссоры, да что ссоры — недомолвки не было у них за всю жизнь. Но тут чувствовала: заговори она о вере всерьёз — и не миновать беде. Только, словно ненароком, клала рядом с газетами мужа свои церковные книги. Те, в которых говорится вся правда о Боге и вере, которую так тщательно скрывала от людей безбожная власть. Да иногда, оставшись надолго одна, доставала из шкафа, завернутые в бабушкины шали, древние родовые иконы. Обливаясь слезами — любимый-то, как выяснилось прямо на свадьбе, был у неё даже не крещённым! — молилась о нём. Просила, чтобы Бог Сам вразумил и наставил Антошенку на спасительный путь. Иначе — как же они, так любящие друг друга, будут в Вечности навсегда порознь? Однажды он так и застал её за этим занятием... Потихонечку пятясь, чтобы не смутить жену, вышел из комнаты. Ничего не сказал. Только на следующий день за то время, когда жена ходила в открывшийся после разрешения в стране веры храм (он и тут ни словом не возбранял ей делать этого, даже раньше, когда на Пасху она ездила в соседний город), взял молоток, гвозди... И возвратившаяся Вера Сергеевна с изумлением увидела аккуратно прибитые на стене иконы. Но молиться перед ними Антон Антонович не стал. Ни-ни! — об этом не могло быть и речи! Как бы там ни было... Жили они так дальше, не тужили. Дети радовали. Сначала внуками. Потом те — правнуками... Они настолько привыкли к этой земной жизни, что уже казалось, так будет продолжаться всегда. И их счастье не будет конца. Как вдруг... Оба они почти одновременно заболели смертельной болезнью. Поначалу тщательно скрывали это друг от друга. Умоляли молчать и врача. Да всё равно — встретились однажды в онкологии... Возле его кабинета! Отпираться было бессмысленно. Да и не умели они лгать друг другу. Так, придерживая один другого, добрались до дома. Долго молчали, глядя друг на друга уже начинающими просвечивать пальцами по тыльным сторонам ладоней. И Вера Сергеевна вдруг, открывая то, что так мучительно томило её сердце, прошептала: — Как же я буду там без тебя? А ты без меня?.. Антон Антонович вздрогнул, словно от удара... Он — не боящийся с самого детства в жизни никогда ничего!!! И сказал: — Знаешь, признаюсь тебе... Но и ты скажи честно, не случайно ведь клала на мой журнальный столик свои книги с крестами? Вера Сергеевна, всхлипнув, кивнула. — Так вот, — удовлетворённо кивнув, продолжал Антон Антонович. — И я признаюсь тебе. Почитывал я их. Нет, чтобы уж быть совсем точным, сначала почитывал, а потом — читал! Так что кое-что соображаю. И, учитывая, что времени у нас осталось не так уж и много, давай срочно вызывай всех наших детей, родственников! — Зачем?! — не зная, во что и верить, ахнула Вера Сергеевна. «Неужели ему так уже плохо, что он чувствует совсем близкий конец?!» — ужаснулась она. Но услышала то, на что еле-еле, совсем втайне, надеялось её бесконечно любящее, разрывающееся от жалости к мужу сердце: — На наше венчание! Крестился Антон Антонович на следующий же день. Без лишних свидетелей. А потом... Потом они стояли в центре храма. Совершенно лысый (а когда-то такая пышная шевелюра была!) всё время совершения таинства — ровно, как на военном параде, стоящий девяностолетний старик. Иногда бережно поддерживавший супругу... И она, маленькая, худенькая старушка — в белоснежной фате! После венчания, когда священник поздравил их и привёл в пример всем остальным — был воскресный день, и церковь была полна народу, оставшемуся на такое необычное событие, — обессиленно прислоняясь к тоже едва державшемуся на ногах супругу, Вера Сергеевна, вновь глазами ставшая просто Верой, шепнула: — А знаешь, Антошенька, я ведь даже на нашей с тобой свадьбе не была так счастлива, как сейчас! — Когда мы были совсем молоды и здоровы?! — Да! Да! Ведь тогда мы соединялись для земной временной жизни, и меня мучила мысль, что наше счастье когда-нибудь да оборвёт смерть. А сейчас — для того, чтобы быть вместе — вечно! Антон Антонович серьёзно поглядел на неё, на большие церковные иконы, на сияющий крест в руках священника... И первый раз в жизни с искренней верой (раньше, бывало, особенно на войне, когда чудом оставался живым, он частенько даже не вдумываясь, приговаривал эти слова, доставшиеся ему по духовному наследству от предков) сказал: — Слава Богу! ...Вот такой рассказ получился. Для мно-о-огих, живущих в браке, но ещё не венчанных, молодых и не очень людей, не рассказ, а — сплошная присказка. Правда, к счастью, без самой сказки... Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

6 просмотров • 2 недели назад

Как-то радостно и тепло

бабушка дедушка молитва христианская любовь

11:04

Агриппина

Есть в моём «Помяннике», там, где находится список тех, кого нужно поминать об упокоении, одно имя: Агриппина. Оно имеет для меня особенное значение. Если бы не эта женщина, то, как знать, может быть, меня самого давно бы уже поминали об упокоении. И вот почему. Ещё в начале девяностых годов, когда ей было примерно столько лет, сколько теперь мне, и она казалась мне почти пожилой, в соседней квартире разбуянился пьяный сосед. Собственно, пил и бил домашних — двух бедных, несчастных женщин: свою жену и её восьмидесятилетнюю мать. Те, панически страшась каждого его возвращения после работы (а работал он через двое суток на третьи водителем «скорой помощи»!), как только могли, терпели и каким-то чудом ухитрялись пригашать эти пьяные пожары. Но в тот раз из квартиры на пятом этаже, где они проживали, послышались такие душераздирающие крики, что к ним сбежался едва ли не весь дом. Когда подоспел и я, то увидел полный коридор людей. Все стояли, не зная, что делать. И только высокая, дородная — чувствовалось, что в молодости она была невероятной красавицей, — соседка с четвёртого этажа, Агриппина (её даже с годами ни у кого не поворачивался язык называть по отчеству) пыталась угомонить стоявшего перед ней набычившегося мужчину. Жена пьяницы, высохшая раньше времени, а до замужества — первая певица и хохотунья в городе, бледная женщина слабым голосом уговаривала её не связываться с мужем. — Уйди, Агриппина! — говорила она. — У тебя ведь высокое давление! Тебе нельзя волноваться... А мужчина только слушал их и посмеивался. Худой, невысокий — внешне он был хил и слаб. Но когда основательно напивался, то в нём неожиданно появлялась такая сила, что он без труда смог бы одолеть четверых дюжих мужиков. Зная об этом и понимая источник этой силы, я решил не испытывать судьбу. В конце концов, сцепись я с ним в его квартире и случись что потом — закон был бы не на моей стороне. Вспомнив о законе, я не выдержал и предложил: — Да сколько с ним можно возиться! Вызывайте милицию — и пусть они сами с таким разбираются! Услыхав это, пьяница мутными глазами посмотрел на меня и, крикнув: — Ах, милицию?.. Метнулся на кухню и тут же вернулся с огромным ножом. — А это ты видел? Сейчас я тебя... Между ним и мной сначала был один только нож. Его дрожащее от нетерпения и ярости остриё... А потом вдруг возникла Агриппина. Не долго думая, она схватила нож за лезвие и... вырвала его из руки пьяницы. От неожиданности тот особо и не сопротивлялся. Но, тем не менее, с ладони Агриппины на пол заструилась кровь. Жена пьяницы — куда только её слабость и страх делись! — оттолкнув мужа, бросилась к ней и принялась помогать, бинтуя руку. — Смотрите, смотрите, люди добрые, до чего он дошёл? — кричала она. — Человека зарезал! Эти слова и вид крови отрезвили пьяницу. Изрыгая проклятия и обещая, что ещё разберётся со всеми, кто мешает ему по-человечески жить, он неверной походкой ушёл в свою комнату, откуда вскоре послышался его громкий храп. Просеменившая с опаской туда мать жены пьяницы вернулась с сияющим лицом и радостным шепотом известила: — Спит!.. — Слава Тебе, Господи! Обошлось... — с облегчением выдохнула жена. — Да всё-таки Бог сильнее дьявола, который ему помогает! — послышались голоса постепенно начавших расходиться людей. Вскоре в квартире остались лишь две хозяйки, Агриппина и я. Все мои мысли занимала Агриппина. Ведь не вмешайся она — и всё это могло кончиться весьма плачевно. Мне очень хотелось отблагодарить её. Но чем? Сам не знаю, почему, может, недавние слова о Боге были тому причиной, я начал говорить о духовном, спрашивать у Агриппины, давно ли она была в храме, где сам немного прислуживал алтарником. И тут вдруг оказалось, что Агриппина даже не помнит, когда последний раз была там. А уж то, что не исповедовалась с самого детства — это совсем точно. А может, и в детстве не исповедовалась... — Да вы что? — так и накинулся на неё я. — Разве не понимаете, сколько за это время набрали грехов? Каким смертельно опасным грузом отяготили свою душу? А ну как сейчас он ударил вас ножом — и куда бы вы тогда с ними пошли? — Как куда? Известное дело — в ад... — невесело усмехнулась Агриппина. — Вот видите, и не на день или два, а навечно! — Да, уж что-что, а нагрешила я в жизни, действительно, много! И тяжко... — Ну так тем более тогда вам нужно как можно скорей позаботиться о своей душе! — воскликнул я. — Сходить в храм, исповедаться, причаститься... — Ох, да ведь всему этому нас не учили! — показалось, что испугалась не побоявшаяся и ножа Агриппина. — Я даже не знаю, как правильно вести себя в храме! Как подойти к иконам, где поставить свечи за здравие, а где за упокой, и уж тем более — как молиться и исповедаться! — Да всё это — дело наживное! Священник, прихожане подскажут. Главное — только начать! — горячился я. И откуда во мне не только редкостное красноречие, но и столь напористая настойчивость взялась? Почти за час я ухитрился сжато пересказать Агриппине всё то, что за несколько лет почерпнул из духовных книг и что было в багаже моего тогда ещё небольшого церковного опыта. И потом, как о уже решённом, спросил: — Ну что, убедил? Пойдёте на исповедь в храм? — Да, — как-то вся радостно просияв, закивала Агриппина. — Как только появится время, непременно схожу! — Зачем откладывать? — не отступал я. — Вот прямо завтра и идите! — Нет, — сразу сникнув, вздохнула Агриппина. — Завтра мне надо Паше (а парню уже под тридцать!) завтрак приготовить. — С вечера приготовьте! — посоветовал я. — А разбудить? — удивилась Агриппина. — Он ведь тогда наверняка на работу опоздает! — Так заведите ему будильник! — Бесполезно. Не услышит! — Поставьте будильник в пустое ведро! Проверенный способ. Тут даже глухой проснётся! — Да ладно вам! — отмахнулась Агриппина. — Буду я ещё детей смешить... Сказала, не могу завтра, значит, не могу... — Ну хорошо, а послезавтра? — Послезавтра — тем более! Мне нужно идти помогать одной знакомой, посадить картошку. Она же ведь мне помогла! Агриппина была решительной женщиной. Об этом говорила хотя бы её перевязанная рука. И я не стал её уговаривать. Только с надеждой спросил: — Тогда... на третий день? — Не знаю... После картошки мне, возможно, придётся посидеть с дочкиными детьми! — с сомнением покачала она головой и, чувствуя, что я не отстану от неё просто так, неопределённо пообещала: — Ну хорошо! Может, через три, а ещё лучше, через четыре дня... Через четыре дня я, и правда, увидел её около храма. Обрадовался. «Ну наконец-то, — с облегчением подумалось мне, — нашла-таки время, зашла и исповедалась. А может, даже и причастилась. Не зря, знать, тогда я уговаривал её битый час! И значит, отблагодарил, как сумел...» Но батюшка — отец Геннадий, к которому я подошёл спросить о ней, внимательно выслушав меня, отрицательно покачал головой. — Нет, никаких исповедников у меня сегодня не было. Разумеется, и причастников тоже. — Может, она тогда просто заходила и хотя бы у икон покаялась Богу? — Да нет же, не было её в храме! Было такое ощущение, что ко мне вернулась та, давняя настойчивость. — Вы... точно в этом уверены? — не отступая, уточнил я у священника. — Абсолютно! — усмехнулся он. — Хотя бы по той причине, что сегодня вообще не было службы. И храм пока ещё не открыт... И тогда я понял, что Агриппина просто проходила мимо храма, как всегда, торопясь по своим делам. А ещё через два дня — я возвращался тогда из краткой поездки — малознакомые люди вдруг сказали мне на автовокзале: — Слыхал новость: соседка твоя умерла! Говорят, от давления. — Какая ещё соседка? — не понял я, но сердцем вдруг почувствовал, что случилось непоправимое. И так оно и было. — Ну, эта... как там её — Агриппина! «Господи! — ахнул я. — Не успела... А ведь это Ты, за то, что она не пощадила жизни своей за други своя, то есть за меня, дал ей шанс на покаяние, а значит, и спасение. И мне дал дар слова, благодаря которому можно было убедить пойти в храм и покаяться когда угодно». Но вот перейти от слов к делу, то есть пойти туда, по своей свободной воле, могла только она сама. Могла, но не пошла... Отец Геннадий сказал, что её и после не было в храме. И что в итоге? Пашу она тогда, конечно же, накормила. И разбудила. Знакомой картошку посадить помогла. С дочкиными детьми побыла. Ещё куда-то сходила и что-то сделала. А вот душу свою не сберегла. И в моей навсегда оставила боль. Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

11 просмотров • 1 месяц назад

Слова назидания

бабушка истории из жизни

Мамою она мне будет!

В конце зала ожидания пригрелась старушка. Вся в черном. Сухонькая. Сгорбленная. Рядом лежит узелок. В нем не было еды – иначе старушка в течение суток коснулась его хотя бы раз. Судя по выпирающим углам узелка, можно было предположить, что там лежала икона, да виднелся кончик запасного платка, очевидно, «на смерть». Больше ничего у нее не было. Вечерело. Люди располагались на ночлег, суетились, расставляя чемоданы так, чтобы обезопасить себя от недобрых прохожих. А старушка все не шевелилась. Нет, она не спала. Глаза ее были открыты, но безучастны ко всему, что происходило вокруг. Маленькие плечики неровно вздрагивали, будто зажимала она в себе какой-то внутренний плач. Она едва шевелила пальцами и губами, словно крестила кого-то в тайной своей молитве. В беспомощности своей она не искала к себе участия и внимания, ни к кому не обращалась и не сходила с места. Утром она сидела в той же позе, по-прежнему молчаливая и изможденная. Терпеливая в своем страдании, она даже не прилегла на спинку дивана. К полудню недалеко от нее расположилась молодая мать с двумя детьми двух и трех лет. Дети возились, играли, кушали и смотрели на старушку, пытаясь вовлечь ее в свою игру. Один из малышей подошел к ней и дотронулся пальчиком до полы черного пальто. Бабуля повернула голову и посмотрела так удивленно, будто она впервые увидела этот мир. Это прикосновение вернуло ее к жизни, глаза ее затеплились и улыбнулись, а рука нежно коснулась льняных волосенок. Женщина потянулась к ребенку вытереть носик и, заметив ожидающий взгляд старушки, обращенный к дверям, спросила ее: «Мамо, а кого вы ждете? Во скильки ваш поезд?». Старушку вопрос застал врасплох. Она замешкалась, засуетилась, не зная, куда деваться, вздохнула глубоко и будто вытолкнула шепотом из себя страшный ответ: «Доченька, нет у меня поезда!». И еще ниже согнулась. Соседка с детьми поняла, что здесь что-то неладно. Она подвинулась, участливо наклонилась к бабушке, обняла ее, просила умоляюще: «Мамо, скажите, что с вами?! Ну, скажите! Скажите мне, мамо, – снова и снова обращалась она к старушке. – Мамо, вы кушать хотите? Возьмите!» И она протянула ей вареную картофелину. И тут же, не спрашивая ее согласия, завернула ее в свою пушистую шаль. Малыш тоже протянул ей свой обмусоленный кусочек и пролепетал: «Кушай, баба». Та обняла ребенка и прижала его кусочек к губам. «Спасибо, деточка», – простонала она. Предслезный комок стоял у нее в горле…. И вдруг что-то назрело в ней и прорвалось такое мощное и сильное, что выплеснуло ее горькую беду в это огромное вокзальное пространство: «Господи! Прости его!» – простонала она и сжалась в маленький комочек, закрыв лицо руками. Причитала, причитала покачиваясь: «Сыночек, сыночек… Дорогой… Единственный… Ненаглядный… Солнышко мое летнее… Воробышек мой неугомонный.… Привел.… Оставил». Она помолчала и, перекрестившись, сказала: «Господи! Помилуй его грешного». И не было у нее больше сил ни говорить, ни плакать от постигшей ее безысходности. «Детки, держитесь за бабушку», – крикнула женщина и метнулась к кассе. «Люди добрые! Помогите! Билет мне нужен! Старушку вон тую забрати, – показывала она в конец зала – Мамою она мне будет! Поезд у меня сейчас!». Они выходили на посадку, и весь вокзал провожал их влажными взглядами. «Ну вот, детки, маму я свою нашла, а вы – бабушку», – сияя от радости, толковала она ребятишкам. Одной рукой она держала старушку, а другой – и сумку, и детей. Я, глядя на них, тихо молилась и благодарила Бога за эту встречу. Странно, но большинство из тех, кому я рассказываю об этом случае, свидетелем которого стала несколько лет назад на вокзале города Кургана, не верят в то, что вот так, за несколько минут человек мог принять такое важное для себя решение.

6 просмотров • 1 год назад

Человеческий поступок

бабушка внутренняя сила дети животные мама семья сын

Блаженный Николай

Был у Зосимы (впоследствии — Старец Захария (1850–1936 гг.) — схиархимандрит Троице-Сергиевой лавры) друг в Сергиевой лавре — блаженный Николай. Замечательная это была личность. Фамилия его Ивансон, Николай Александрович. Отца его звали Оскаром. Он переменил имя, принял православие. Имя его матери Наталия. Блаженный Николай по званию своему был военный. Но он не долго был здоров. Тяжелый крест болезни нес он: заболев, он 40 лет не вставал с постели. Сначала он лежал на частной квартире, а впоследствии его перевели в монастырскую богадельню. Родные его умерли и ухаживать за ним было некому — всем он был чужой. Он мужественно терпел и молился. За его необыкновенное терпение и смирение Господь одарил его прозорливостью. Отец Зосима стал к нему часто хаживать, и блаженный очень полюбил его. Николай за 10 лет до революции предсказывал, что царя не будет и что Сергиева лавра будет закрыта и всех монахов разгонят и будут они жить по частным квартирам. Отцу Зосиме сказал место его будущего жительства: «В Москве будешь жить и дадут тебе разоренное подворье монастыря. У чад своих духовных жить будешь. И в Москве же сделают тебя архимандритом. Я говорю вам, готовьтесь вон из лавры». Никто ему в то время не верил, странными и нелепыми казались всем его слова. Однажды исцелил Николай болящую слепотою Марию, сестру отца Зосимы. Десять лет не видела старушка Божьего света. Блаженный благословил помазать ей глаза из лампадки, горевшей у него перед иконой, и прозрела раба Божия Мария и еще 10 лет прожила зрячею. Однажды пришел к Николаю один молодой человек, а отец Зосима сидел у своего дружка. Блаженный выхватил у него его шапку и говорит: «Не отдам, не твоя, — твоя за вагоном валяется». Когда он вышел от блаженного, отец Зосима попросил открыть ему, что он сделал со своей шапкой. «А вот что, — произнес молодой человек. — Когда я вышел из вагона, смотрю, пьяный валяется, а около него лежит новая шапка, и я взял ее себе, а свою старую бросил за вагон, вот и обличил меня блаженный, видимо, ему все открыто». Поистине это был дивный раб Божий. Несколько лет подряд причащали его ангелы, приходя в виде монахов во главе с игуменом, который исповедовал его. Монахи дивно пели… Приходили они к нему ночью. Блаженный не знал, что это небесная милость к нему, принимая их за монахов и думая: «Вот как хорошо ко мне относятся игумен с братией. Днем им некогда, так вот ночью в святые дни они утешают меня многострадального». Отец Зосима не знал об этом и, когда узнал от братий, что в монастырской богадельне есть тяжко болящий Николай и что его вот уже более 30 лет никто не приобщал святых Таин Христовых, он пошел к нему причастить и исповедовать его. Поблагодарил его блаженный Николай и сказал ему: «Я так счастлив! Во все большие праздники игумен с братией причащает меня», — и рассказал ему все. Вложил в сердце отец Зосима слова блаженного, но ничего не сказал ему и только по смерти его поведал о дивном чуде, явленном многострадальной душе, которая с великим терпением несла свой крест.

7 просмотров • 1 год назад

Подвиги святых

алкоголь бабушка ВОВ животные кротость моя половинка Папа простая радость сильная личность смирение

Телефонный разговор

- Доброе утро солнышко! - мама села ко мне на краешек кровати и погладила по голове.- Какой же ты у меня уже большой. Практически взрослый мужчина. С днём рождения, Пашенька. Мама поцеловала меня в щеку и положила на грудь коробку. - Спасибки. - я поцеловал её в ответ и она вышла из комнаты. Сегодня 17 июня и мне исполнилось 17лет. Развернув упаковку я подпрыгнул на кровати. Новый навороченный телефон. О таком я даже и не мечтал! Две недели назад на пробежке в парке я потерял свой. А две недели без связи в нашем мире просто какой то кошмар. Теперь нужно восстановить все номера и отзвониться друзьям. - Паш, бабушка звонила - раздался голос мамы с кухни - она тебе дозвониться на старый номер не смогла. Перезвони ей. - Хорошо мам, сейчас. Разобравшись с телефоном я начал по памяти набирать номер бабули. +79** *** 7158 или 5871? Все таки 7158. Трубка. Вызов пошел.... ********************************** Любовь Сергеевна доживала свой век в стареньком домишке на краю села. -Уже 80 лет скоро исполнится. Для чего живу? Никому не нужна. Васеньку, мужа, уже 10 лет как Бог прибрал. А год назад дочь, зять и пятнадцатилетний внук Пашенька погибли в автомобильной катастрофе. - баба Люба как обычно разговаривала сама с собой. - для чего живу? Кому нужна? Ни семьи. Ни родни. Соседи советуют в город перебраться, от дочери квартира там осталась. Большая, трёхкомнатная.... Только что мне там одной сидеть. На людей только с балкона и посмотришь... А тут воздух. Курочки. Соседи опять же, почти родные, всю жизнь бок о бок живём. Нет. Помирать надо на родной лавке. Старая я уже место жительства менять. На столе зазвонил телефон. Подарок дочери. Любовь Сергеевна по привычки заряжала аппарат, хотя звонить ей было некому. Вот уже год как молчал, а тут вдруг зазвонил. Номер какой то не известный. - Алло... - Бабулька, привет! - раздалось в трубке. - Прости что не звонил давно. Это теперь мой новый номер. Я старый где то потерял. Мама сказала чтоб я тебе позвонил, а то ты волнуешься. Любовь Сергеевна прижала руку к левой груди и села на диван. Что то там, в груди защемило. -Пашенька, внучек, это ты? - прошептала бледнея баба Люба. - Конечно я! Кто же ещё? - Продолжала вещать трубка - Ба, прости что никак до тебя доехать не могу. Всё пытаюсь, пытаюсь. И всё время что то мешает. - Пашенька, внучек, как ты там? - уже рыдала в телефон Любовь Сергеевна. - Я уже к вам собралась. Да кот Барсик держит. Старый он уже. Кому без меня тут нужен будет? -Ба, не плачь. У меня тут экзамены. Как сдам и определюсь куда меня, так сразу к тебе на целый месяц. Так соскучился по твоим пирожкам. Ты там держись. - Пашенька, цветочек мой. Спасибо что смог позвонить. Если сможешь, позвони ещё.- продолжала рыдать бабуля. - Ба, ну ты чего? Хочешь каждый день звонить буду? У меня теперь такой тариф хороший. Тебе звоню бесплатно. - Родители там как? - Как в раю! Мне кажется они переживают второй медовый месяц. Всё бабулька, мне пора. Завтра позвоню. Целую. Пока - пока! В трубке послышалась тишина. Любовь Сергеевна поднялась. Подошла к иконе и перекрестилась дрожащей рукой. А потом засобиралась в магазин. Муки надо купить. И дрожжей. А как правда отпустят... Осталось две недели. В глазах бабы Любы зажглись искры жизни. ************************* Пашка нажал отбой. Странная какая то бабуля сегодня. С днём рождения не поздравила. Плакала. Сдает наверно старушка. Надо и правда каждый день ей звонить. Старенькая она уже. Скоро 60 лет. Две недели пролетели как один день. Павел сдавал экзамены. Каждый вечер звонил бабушке и по долгу разговаривал с ней. Рассказывал про экзамены. Про выпускной. Бабушка, которая раньше любила поучать внука, теперь все больше молчала и только вздыхала. ***************************** - Мам, я пришел! - Павел прошел в ванну вымыть руки. С кухни раздался недовольный голос мамы. - Паш, мы всё понимаем, что ты загружен. Что у тебя экзамены и поступление. Но ты можешь найти минуту и позвонить бабушке? Она у нас одна осталась. Она звонит мне и жалуется что ты ее забыл. - Обалдеть! - Пашка зашёл на кухню. - Ма, я ей каждый день звоню. Давай сейчас при тебе позвоню и на громкой связи поговорим втроём. Павел набрал бабушкин номер, вбитый в телефон. - Алло! Ольга Витальевна! Объясните мне и моей матери, жене Вашего сына , почему Вы говорите, что я Вам не звоню? - Пашенька, прости меня старую. Я на третий день поняла, что ты ошибся номером. Ну не смогла я тебе признаться. И отказаться хотя бы от иллюзии счастья. От иллюзии что моя семья жива... ************************** Через неделю баба Люба пекла пироги. А Пашка с родителями ехал в деревню, знакомиться с новой БАБУШКОЙ. (Таша Лукинова) Автор: Таша Лукинова

5 просмотров • 1 год назад

Как-то радостно и тепло

алкоголь бабушка врачебные истории доброе слово дочь животные истории из жизни мама моя половинка семья сын христианская любовь

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

Встреча с дедом

На станцию бабушка ходила каждый день. Пять километров туда, пять оттуда. Возвращающаяся со станции бабушка – это было привычней и неукоснительней, чем идущий с работы папа или проверяющая тетрадки мама: у папы были выходные, отпуска и командировки, у мамы – каникулы или, в редкие дни, отсутствие тетрадок, а у бабушки не было ни того, ни другого, ни третьего. Отправляющейся в путь бабушку никто не видел, поскольку она уходила, когда все еще спали. Единственный поезд, останавливающийся на ближайшей станции, приходил в семь утра. Его и ходила встречать бабушка. Тимофей бежал в школу, а навстречу – бабушка. Она смотрела или под ноги, или вдаль невидящим взглядом, Тима подбегал к ней, прижимался и говорил: «А я, бабунюшка, в школу иду». Бабушка гладила его по голове со словами: «С Богом, Тимушка, с Богом». Крестила его и целовала в лоб. Со станции она всегда приходила очень печальной и, долго занимаясь делами по дому, иногда напевая что-то, была как в воду опущенной. И так каждый день. Бабушка редко была веселой. Мало говорила, больше слушала. И даже не от нее, а от мамы Тимоша знал, почему бабушка ходит на станцию. Она встречает дедушку. А тот все не приезжает. Вернее, не возвращается. С войны. Когда он ушел на фронт, мама была еще в колыбели, а ее старшему брату исполнилось пять лет. И он плохо помнит отца. Бабушка очень боялась, что дедушка вернется, а его никто не встретит, и он подумает, что бабушка не ждала и не верила. А она ждет и верит. И в церкви ставит свечки за дедушкино здравие. «Пусть хоть где, остался даже если с кем-то, здоровый будет», – это уже сам Тима слышал, когда бабушка с соседкой разговаривала. У той муж тоже не вернулся. Но ей и похоронка пришла, и на могиле его она уже не раз была, когда пионеры-следопыты определили место его захоронения и прислали письмо. Она со всеми пятью детьми на могилу ездила. И после поездки, в которую ее собирали всем селом с огромными хлопотами, рассказывала бабушке: – Всех перед ним выстроила, говорю: «Полюбуйся, Федор, каких я тебе детей вырастила. Не всякие родители вдвоем так поднимут, как я их подняла». Из пятерых только двое его помнят, а Танюшку-то и он не видал: после него, в августе, родила, хоть в сентябре ждали. Бабушка кивала головой: – Разве я не помню? Все помню. И про твоих, и про своих... А бабушке пришло другое письмо: без вести пропал. Значит, жив. В этом бабушка абсолютно уверена. Да вон даже после похоронок, говорят, люди возвращались. А уж после «без вести пропал» и в соседнее село тракторист пришел. Без ноги. И дедушка придет. Выйдет он на станции, а его никто не встречает. Это горько и обидно после стольких лет разлуки. Бабушке поэтому и болеть некогда, как она сама говорит, потому что болей не болей, а на станцию идти надо. Как-то Тима с классом поехали на экскурсию. На поезде. Так получилось, что учителя не смогли известить совхоз, когда возвращаются дети. И Тима помнит, как он обрадовался, когда в утренних сумерках на пустом перроне увидел бабушку: она стояла в начале платформы и жадно всматривалась в окна проплывавших мимо вагонов. Они с Тимой одновременно увидели друг друга, и мальчик радостно закричал: «Бабушка! Я приехал!» А она побежала, как могла в ее возрасте, за тянувшимся до остановки вагоном, словно боялась, что Тима проедет мимо. Это было так приятно, что тебя встречают! Ждут! Пока весь класс сидел в малюсеньком зале вокзала, дожидаясь вызванного по телефону совхозного автобуса, Тима, гордый тем, что его единственного встретили, успел пересказать бабушке все впечатления от поездки. Она сидела, внимательно слушала его, прижав к себе и гладя по голове, но словно и не слышала. Мама мечтала быть геологом, как старший брат, а стала учителем. Тоже из-за станции. Брат ей объяснил, что с бабушкой должен кто-то остаться: она ни в какую не хотела никуда уезжать. Мама закончила пединститут и вернулась в родное село. А Тима мечтал быть следопытом. Чтобы отыскать своего дедушку. Ведь следопыты не только могилы разыскивают, но и людей, которые потерялись во время войны. Дедушка тоже мог потеряться. Например, забыл адрес. Так бывает, что человек все забывает после ранения. Но для того чтобы стать следопытом, сначала надо стать пионером. И Тима так старательно учился и хорошо себя вел, что его приняли в пионеры в числе трех лучших учеников класса. Следопыт должен хорошо знать географию и историю. Еще ориентироваться на местности и читать карты. У Тимы были пятерки по всем предметам, но знания географии, истории были таковы, что он, ученик сельской школы, побеждал на областных олимпиадах по этим предметам, и в ориентировании на местности на «Зарницах» ему тоже не было равных. – Бабунюшка, я обязательно найду дедушку и привезу его домой, – говорил он бабушке, когда она была особенно печальной. – Ты, Тимушка, моя надежда, – всегда отвечала она. Но, надеясь на внука, все равно каждый день ходила на станцию. Учиться дальше Тимофей мог поехать и в Москву, но поступил на физико-математический факультет университета в областном центре, потому что не представлял, что сможет видеть бабушку не чаще, чем два раза в год, на каникулах после летней и зимней сессий, и приезжал на каждые выходные. Учеба на программиста позволяла Тимофею расширить поисковые возможности. Он систематизировал данные о без вести пропавших: где, сколько, какое количество затем удалось отыскать среди живых... Прекрасно понимал, что шансы отыскать деда среди живых равны нулю. Собирал данные о захоронениях, особенно в тех местах, где воевал дед и находился в тот момент, как пропал без вести. Поисковая работа и на местности, и в архивах стала образом жизни Тимофея, и консультировались у него даже люди с учеными степенями. ...Нашел он не только могилу деда, но и двух его здравствующих однополчан, один из которых видел, как рядом с дедом разорвался снаряд и от деда едва ли что даже осталось. Самого однополчанина контузило, и он после госпиталя был демобилизован. Он уверен: дед погиб, а известие о том, что без вести пропал, пришло потому, что мясорубка была страшная, штабы просто не успевали выяснять, что случилось с каждым солдатом. Однополчанина после войны разыскали местные следопыты, выяснявшие имена воевавших, и он имя Тимофеева деда уверенно назвал в числе погибших за село. Следопыты и родных погибших воинов разыскивали. Но, видимо, не получилось всех известить. О результатах своих поисков Тимофей не говорил никому. И на могилу поехал со своей поисковой группой, не сообщив домашним, что, похоже, отыскал захоронение деда. Обелиск стоял на краю села. Имя деда было написано черной краской на скромной серой бетонной стеле первым: Белолицев Т. И. – Тимофей Иванович. Внук взял землю с могилы деда, положил в мешочек, который сшила ему бабушка в первые его школьные поисковые поездки. Холщовый мешочек предназначался для хлеба. Так, в этом мешочке, он и привез землю домой, положил за бабушкину икону, перед которой она каждый день молилась, но почти никогда уже не заглядывала за образа: уборка была обязанностью сестры Тимофея Тони, которой он наказал не трогать положенную им вещь. Внук понимал, что ожидание деда только и держит на этом свете старенькую бабушку, и если она узнает о том, что он давно умер, едва ли долго проживет после такого известия. Она жива этим ожиданием. И родителям нельзя сообщать: они наверняка проговорятся, тем более отец все чаще настаивает на переезде в областной центр, где ему, директору фирмы, прекрасному хозяйственнику и организатору, давно и настоятельно предлагают занять пост в министерстве. В город все-таки решили переехать. Отец заявил, что нельзя отпускать младшую дочь одну учиться в центр, недопустимо всю семью делать заложниками бабушкиных фантазий, когда ясно как дважды два, что дед давно умер, ждать некого. Бабушка и не настаивала никогда, чтобы кто-то оставался в селе из-за нее. Она просто говорила, что сама никуда не уедет. Когда Тимофей заканчивал четвертый курс, а сестра готовилась к вступительным экзаменам в вуз, отец поставил вопрос ребром, оформил перевод в министерство и стал готовить семью к переезду. Бабушка была совсем плоха, на станцию еле ходила, по-прежнему говорила, что никуда не поедет. Мама почти плакала и уговаривала, намекая, что не может остаться с ней, поскольку в городе мужа сразу приберут к рукам бойкие горожанки, что нельзя и дочь оставлять в городе без присмотра. – Поезжай, поезжай, Манечка, – буквально хорохорилась бабушка. – Я одна прекрасно проживу. Хозяйство мне одной не нужно. А воды принесу, сготовлю себе, поезжай, не думай, заботу не бери в голову – справлюсь. Ничего не говоря родителям, Тимофей перевелся на заочное отделение и поставил семью перед фактом: – Я остаюсь с бабушкой, а вы переезжайте в город. Отец пытался возражать, но Тимофей заявил, что если они даже насильно увезут беспомощную бабушку, он все равно останется и сам будет ходить на станцию встречать деда. – Ты портишь себе жизнь! – воскликнул отец. – Какая карьера тебя ждет в деревне?! – Извини, отец, но карьериста из меня тебе не удалось воспитать. Да и тебе жизнь здесь не помешала занять пост в министерстве. Почему ты думаешь, что мне помешает? Тем более я программист и могу работать хоть на необитаемом острове, если связь с землей более-менее налажена. Как-то осенью бабушка окончательно слегла, чего сильнее всего боялась. Она ни о чем не просила Тимофея, но на другой день он встал чуть свет и стал собираться. – Ты куда? – спросила бабушка. – На станцию, деда встречать. – Фотографию возьми, а то не узнаешь, – голос бабушки дрожал от радости и волнения, она показывала на стену, где в старой раме под стеклом было много карточек, в том числе деда. Он прислал это фото с фронта: в пилотке, лихо сдвинутой набекрень, гимнастерке. – Узнаю, бабунюшка. – Нет, возьми, – настаивала она. Тимофей не стал возражать. Он достал из-под стекла фотографию деда, на которой тот был почти его нынешним ровесником. – В целлофан заверни, – продолжались советы. И эту просьбу выполнил внук. Пошел, перекрещенный на дорогу бабушкой. Конечно, можно было бы остаться во дворе, залезть на сеновал, поспать там, а потом прийти в дом и сказать, что был на станции. Но он боялся, что бабушка все поймет. И пошел встречать деда, могилу которого отыскал два года назад. Странное дело: когда поезд показался и вагоны стали проплывать мимо, Тимофей начал вглядываться в окна, поймав себя на том, что надеется увидеть деда. Увидеть именно таким, каков он был на фотографии, лежащей во внутреннем кармане пиджака. Никто не вышел из остановившегося состава. Но только когда поезд скрылся из виду, Тимофей пошел домой. С этого дня он каждый день ходил на станцию и со странной надеждой всматривался в окна тормозящего поезда. Учась в городе, Тимофей ходил и на дискотеки, по вечерам собирались с друзьями, а в деревне он помимо нехитрых работ по хозяйству все время уделял учебе и поискам. И уже вокруг него собиралась местная ребятня, заразившаяся интересом к поисковым работам, истории, краеведению. Запросы в архивы, выписывание редких книг, штудирование карт навели его на поразительное открытие: в его родных местах могли сохраниться древние стоянки, останки людей, которым не менее тысячи лет. Тимофей не только подробно опросил всех старожилов, собрал предания, легенды, песни своего села, но и исходил соседние деревни, пока не определил место, где следует производить раскопки. Закончив вуз с красным дипломом, имея массу самых заманчивых предложений, Тимофей остался в родном селе – учителем в школе. И уже в июле, еще не приступив к работе с учениками, начал с группой поисковиков под руководством профессора археологии раскопки. Несмотря на бурные археологические работы, Тимофей продолжал каждый день ходить на станцию. Бабушка крестила его перед уходом, и с каждым разом это движение давалось ей все труднее. Придя как-то со станции, Тимофей увидел, что бабушка без него приподнялась и не лежала, а сидела на кровати. Она похорошела, лицо ее светилось. Он не успел ничего сказать, как она тихо произнесла: – Тимоня, милый ты мой! – и протянула к нему руки, воздев их. Она впервые назвала его Тимоней. Обычные ее обращения к нему были «Тимонюшка», «Тимочка», «Тимушенька». Он хотел ответить ей, но она вдруг запричитала: – Пришел! Вернулся! Хотя ничего особенного в том, что он вернулся со станции, как и ежедневно, не было. – Я знала, знала! – и Тимофей понял, что она увидела в нем деда. – Подойди, подойди, душа ты моя! Истосковалась как я по тебе, сокол ты мой ясный! Таких ласковых слов никогда не слышал прежде от бабушки даже он, ее любимец. Подошел к кровати, сел. Бабушка уткнулась ему в плечо, прижалась, причитала: – Дети-то как выросли! Не узнаешь детей-то! А ты не изменился! Я вот постарела, не смотри на меня, – бабушка, как девушка, стыдливо прятала лицо, уткнувшись в рукав внука. – Сейчас Тима придет. Манин старший. Ушел он. Тебя встречать пошел. Разминулись вы, видно. В твою честь назвали. Как с тебя вылили, Тиму-то. Маня – в городе, недавно туда уехали, а так все со мной жила. Ваня-то – геолог у нас, всю землю уж исходил. Я дальше райцентра так и не была, а он всю землю нашу обходил-объездил. Боялась я уезжать-то. А ну на день уеду, а ты в тот день и вернешься? Скажешь: куда жена-то удула? Мужа с войны не ждет, гуляет. Ноги вот у меня отказали, совсем не ходячая, а когда таскала, все дни, ни одного не пропустила, ходила тебя встречать. Ну вот и отчиталась перед тобой за жизнь мою. Жила долго, а отчиталась коротко. Тимоня, сокол мой, сейчас и умирать можно – дождалась, ты мне и глаза закрой, друг сердечный. Тимофей все понимал. В глазах стояли слезы, но он не мог их даже смахнуть: одной рукой он держал руку бабушки, другой гладил ее седую голову. Бабушка стала говорить тише, неразборчиво, потом откинулась на подушку, сложила руки на груди и затихла. С улыбкой и умиротворением на лице. И лицо стало буквально ликом, какие были на многочисленных иконах в доме. Глаза остались чуть приоткрытыми. Внук закрыл бабушке глаза. Как странно и несправедливо: всю жизнь рядом с тобой был человек. Самый близкий, самый любимый, дорогой. И вдруг он просто закрыл глаза, и его не стало. Тимофей никогда не встречался со смертью близкого. Он не представлял, что это так буднично и страшно в своей неотвратимости. Он сам обмыл ее, сам одел в вещи, давно лежавшие приготовленными ею в похоронном узелке. Сделав все это, позвонил родителям и сообщил о случившемся. В гроб бабушке кроме фотографии деда он положил тот холщовый мешочек с землей. Когда гроб поставили на краю могилы, к траурной толпе подлетел белый голубок и сел на рябину, стоящую в головах свежевырытой ямы. Не спугнули его ни стук молотка, вбивающего гвозди, ни громкий плач мамы. Голубок сидел на ветке, пока люди не пошли с кладбища. Тогда и он вспорхнул и улетел. Все обратили на него внимание и гадали, что это могло значить. И только Тимофей точно знал, что это за голубок и почему он прилетал к бабушкиной могиле. Анна Серафимова

4 просмотров • 1 год назад

Как-то радостно и тепло

бабушка внутренняя сила ВОВ дедушка дети доброе слово дочь животные истории из жизни мама моя половинка Папа семья сильная личность школа

Письма

Бабушка на почте отправляла письма.Настоящие письма, в конвертах. Много. Штук шесть. Или семь. Мне стало интересно. Кому эти письма? — Бабуль, в наш век любое сообщение на другой конец света идет секунду. А вы пишете письма… Почему? — Да… Сейчас все так быстро, скорость звука, мне не угнаться уже за вами. Я живу в своей скорости. Мир обгоняет меня. Но это ничего, я не тороплюсь. — Я к тому, что если в этих письмах что-то важное, то… То может скорость звука — очень кстати. — Важное… Ну как важное… В принципе, там написаны какие-то мои новости стариковские… Но главная новость — я ещё жива, — бабушка смеётся. — Тогда понятно. Это чудесная новость и не важно, когда она доставлена, — соглашаюсь я. — Она всегда кстати. — Да. Это вы, молодые, спешите. А я уже везде успела. — Здорово. А простите мне моё любопытство. Кому эти письма? Бабушка смотрит на меня, будто оценивает, можно ли мне доверить тайну.И вдруг начинает плакать. Прямо на почте.Я растерялась. Опешила. Я не хотела её обидеть. — Ой, простите, простите меня… Я не хотела вас обидеть … — Слезы без разрешения текут, — извиняется бабушка. — Воспоминания эти… Видите ли, я перед 9 мая всегда пишу письма. У моей бабушки было 14 детей. 14! Представляете? 12 богатырей и 2 дочки. Одна из этих дочек — мама моя. Богатырями сыновей дедушка мой называл. Так вот все 12 ушли на войну. А вернулся только один… Бабушка закрывает лицо ладонями. Пытается унять слезы. Я тоже плачу. Прижимаю к себе своего единственного сына.Я даже представить себе это не могу… Господи, не допусти войны… — Дедушка тоже не вернулся. Он был летчик-испытатель. Это был вечный бой за души. Когда стоит выбор: я или Родина — то выбора нет … Для них не было, понимаете? Мы все, посетители на почте, молчим. Притихли. Слушаем.Понимаем ли? Нет, не понимаем. Просто верим. — Могилу своего отца я нашла спустя 70 лет. Воинский мемориал в Калужской области. Искали всем миром. Столько людей помогали… И могилы всех моих, кто… Я должна сказать им спасибо. И вот, говорю, — она кивает на почтовый ящик. Я поняла. Она пишет письма-благодарности всем, кто помогал искать могилы ее родных людей, погибших на войне, всем, для кого память — не просто слово. Я переполнена эмоциями.Мне хочется обнять бабушку.Но мне неловко. — Как Вас зовут? — Таина. — Таина? Какое нежное и необычное имя… — Да. Тайна, покрытая мраком, — бабушка наконец улыбается. Мы вместе выходим с почты. Я совсем забыла, зачем приходила. Мы с Таиной почти деремся, когда я перекладываю ей пирожные, купленные детям. — Ну что вы, Ну зачем? — сердится Таина. Ну вот как объяснить ей, что «спасибо» — недостаточно, что невозможно хочется хоть чем-то отблагодарить её за эти эмоции, за эту безжалостную правду, за память, за слезы, за письма, за всё.Я настойчиво предлагаю её довезти до дома. Но Таина отказывается. — Такая погода хорошая, — говорит она. — Сколько у меня еще будет таких… погод… Я понимаю, о чём она. Возможно, когда-нибудь Таина обманет адресата. Письмо придет и скажет: «Я еще жива». А это будет не правдой.Ведь письма очень долго идут… — Оля, а хотите, я вам напишу письмо? — вдруг спрашивает Таина. — Очень хочу. Очень. — мои глаза снова наполняются слезами. — Дайте адрес… Я записываю свой домашний адрес на клочке бумаги, отдаю Таине. Она бережно убирает его в блокнот. Она обязательно напишет мне письмо. Мы с детьми машем Таине и смотрим, как она неторопливо идет к своему дому… Я буду очень-очень ждать её письма.Письма, в котором будет написано много разных «стариковских» новостей. Но я прочту в нем между строк самую главную новость: я еще жива. И буду очень верить, что письмо меня не обмануло… Автор истории: Ольга Савельева

2 просмотров • 1 год назад

Как-то радостно и тепло

бабушка дедушка доброе слово животные мама семья сын чудеса

Всё тайное становится явным

Старушка сидела у постели мужа и мокрой тряпкой протирала его горячий лоб. - Вась, я все признаться хотела и не решалась. Обманула я тебя, не мой ты муж! Старик открыл глаза и удивлённо посмотрел на жену. - Не перебивай только, а то вдруг расстанемся навеки, а я так и не расскажу. Помнишь, ты после войны в нашу деревню забрел случайно? Я тогда ещё остолбенела сначала, а потом на шею тебе кинулась. Перепутала. Очень уж ты на моего супруга был похож, только мне похоронка на него пришла, а тут ты, живой. Я подумала ошиблись бумажками и муж мой вернулся, кинулась к тебе, да тут же поняла, что обозналась. Краснела, извинялась потом и переночевать в сарае пустила. Утром ты решил дверь в сарае починить немного, а на тебя балка возьми, да упади. Я уж думала и тебя хоронить придется, да смотрю дышишь - жив значит. Врача позвала, а он сказал крепкий мужик попался, только память чуток отшибло, а в целом легко отделался. Тогда я и решила тебе сказать, что ты мой муж. Мужик ты крепкий, видный, а после войны одной с двумя детьми не справиться. Сказала, а ты и поверил. Потом уже совесть мучила, да свыклись-слюбились мы с тобой и менять ничего не хотелось. Сейчас вот только каюсь, что за тебя все решила то. Может жизнь твоя по другому сложилась бы. Василий посмотрел на нее молча минуту и вдруг расхохотался. - Дура ты старая, какая ещё другая жизнь, я ж тебя всю жизнь любил. Зашёл тогда в твою деревню правда случайно, зато остаться сам решил. Я ж как тебя увидел - влюбился сразу, а как подступиться не знал. Решил помогу немного по хозяйству, может приглядишься и не прогонишь, и тут эта балка как шандарахнет по голове - аж все потемнело. Очнулся и врач тут и ты хлопочешь около меня и попросил я его про амнезию наврать чуток, чтоб в твоём доме задержаться. Тут то ты меня и удивила с известием о муже, но я даже обрадовался, что мне придумывать ничего не придется. - Дурень ты старый, - улыбнулась старушка. - Раньше сказать, что ль не мог? Хоть посмеялись бы вместе. - Хотел, да как-то некогда было. То старших поднимать, то ещё троих младших мы с тобой народили, - подмигнул муж. - Так всю жизнь и таскали страшные свои тайны, а они оказались и не тайны вовсе. - Хорошо, хоть сейчас выяснили, а то насмешили бы ангелов-хранителей своими рассказами, - сказала старушка. - Только ты, Вась, не помирай давай. Не оставляй меня одну тут, я ж не смогу без тебя. - Чего ты нюни распустила, старая, все нормально будет, - успокоил ее муж. - Хорош около меня сидеть, спать ложись. Утро вечера мудренее. Они легли, но она спала беспокойно. Видимо мысли о плохом метались в ее седой голове и мешали отдыхать. Утром проснулась ни свет, ни заря. Кровать пуста. Защемило тревожно сердце. Ан нет, сидит он на крылечке. Выдохнула. На этот раз мимо прошла костлявая, значит поживут ещё немного, поскрипят вместе.

5 просмотров • 1 год назад

Как-то радостно и тепло

алкоголь бабушка врачебные истории дедушка истории из жизни мама моя половинка семья

Показано 1-9 из 41 рассказов (страница 1 из 5)