Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Игра

В мою бытность на железной дороге, в нашей смене маневровым диспетчером работал такой Анатолий Иванович. К тому времени он уже заработал пенсию, но все еще продолжал трудиться. По природе своей был он человек незлой. Сам много лет отработал простым рабочим, потом окончил техникум и стал диспетчером. Мы, работяги, находились в его прямом подчинении. Конечно, мы были далеко не ангелы. И, как считал Иваныч, действенным способом удержать нас в рамках дисциплины, было недолгое, но регулярное профилактическое запугивание подчиненных перед сменой добрым матерным словом. Особо любимой фразой нашего маневрового была угроза — предупреждение: «Я вам, сукины дети, лапти-то сплету»! «Сплести лапти» означало выгнать со станции с треском. Но мы прекрасно знали, что никого он не выгонит. Во-первых, потому, что не любил кляузничать, сам был рабочим, и понимал, что труд у нас тяжелый и опасный, а потом, выгони нас, других ещё найти нужно, и не факт, что те будут лучше. Так что старик, в соответствии с должностными инструкциями, беззлобно ругался, а мы на него и не обижались. В это время уже начались повальные грабежи на железке, и Иваныча пугал тот азарт, с каким стали грабить вагоны его сослуживцы, и не только простые рабочие. Будучи человеком порядочным, он все никак не мог уразуметь, что произошло с людьми, которых он знал уже долгие годы, причем в столь короткое время? «Вот, ты сам посуди», говорил он мне, «Мы же все на собрания ходили, и слова какие там высокие говорились: честь, совесть. А теперь партийные беспартийные, все эту совесть потеряли напрочь. Мы же совсем не так жили. Дружили, вместе на футбол ездили, отдыхали, детей в пионерлагерь возили. Ты поверишь, у нас на станции когда-то свой духовой оркестр был. Я с ремесленного училища на корнете играю. Тут недавно говорю, может, вновь духовой оркестр соберем, хохочут, пальцами у виска крутят. Смотрю, каждый стал сам за себя, никто никому не нужен. Я ведь помню мальчишкой, как мы в войну выживали, голодали. Так ведь все-равно старались друг другу помочь». «Иваныч», говорю, «Волчье время пришло. У людей клыки растут, словно у оборотней. Посмотри, вагоны, как кусок мяса, на части рвут, и никто не ропщет. Ты попробуй, глядишь и втянешься»? Иваныч вздохнул, и отвечает: «Мне с прошлой ночной смены сетку лука сунули, а я, старый дурак, и польстился. Иду утром по городу в костюме при галстуке, а на плече у меня эта злополучная сетка висит. И кажется мне, что все люди смотрят на меня и догадываются, что я её украл. Думаю, зайду за угол и брошу. А потом мысль такая: а если кто меня увидит, что я сетку лука выбросил. Ведь точно поймут, что я вор. Так я её домой и принес. Как, помнишь, в каком-то старом кино, человек нес букет цветов любовнице, а пришлось его домой нести. Все хотел от него избавиться, но ничего не получилось. Так и я этот лук домой принес. Поверишь, красный шел, как рак. Но больше нет, уволь, я на это дело не гожусь». Как-то, вышли мы на работу в ночную смену. С утра ещё, помню, собирались за зарплатой идти. Вот ребята наши и решили под зарплату в карты перекинуться. Видать у них договоренность была заранее, потому что денег с собой имели полные карманы. Играть сели в самом начале смены. Сперва, для хорошего настроения, выпили винца, закурили по папироске, и для разминки бросили на кон мелочь. Азарт в игре, как известно, наступает постепенно, и ставки, понятное дело, тоже растут постепенно. Прошло часа полтора и на столе, напротив каждого из игроков, деньги лежали уже солидными горками. А ещё через час другой на кону была годовая зарплата любого из нас. Мы тогда неплохо зарабатывали, но возможность беспрепятственного воровства сделала моих товарищей настоящими нуворишами. Играли умело, рискованно. Я с замиранием сердца наблюдал, как на кон за один ход на стол выбрасывалась моя месячная зарплата. Оно и понятно, деньги шальные, их, в общем-то, и не жалко. Главным для них тогда была игра. Я увидел, что такое азарт. Адреналин вбрасывался в кровь наверно в таких же объемах, что и вино. Понятное дело, при такой игре на работу уже не оставалось ни времени, ни внимания. И, естественно, наши вагоны покатились не туда, куда должны были катиться, и не тем числом, и ни теми номерами. Горка, что говорится, начала безобразничать. По громкой связи понеслись сперва отдельные реплики Иваныча, но вскоре это уже был сплошной вой совершенно непередаваемых ругательств. Его коронное обещание «сплести нам лапти», было из них самым невинным. К этому времени на кон уже пришли доллары, и маневровый мог с таким же успехом орать себе хоть до утра. Для моих коллег он уже не существовал. Иваныч, думая, что работяги перепились, решил придти к нам непосредственно на рабочее место и устроить разнос, как он и прежде это делал. Когда я увидел приближающегося диспетчера и предупредил игроков, никто из них и ухом не повел в мою сторону. Какой может быть диспетчер, когда игра уже приняла такой серьёзный оборот? Пылая гневом, Иваныч подбежал к нашей будке, и распахнул дверь. Он, было, открыл и рот, чтобы предложить «сплести нам к утру по паре лаптей», но, увидев на столе такую кучу денег, остолбенел, не зная, что и сказать. Один из игроков, тот, что сидел спиной к выходу, не сбрасывая карт, взял пальцами свободной руки из кучи несколько крупных банкнот. Спокойно, не вставая со стула, повернулся в сторону Иваныча, и бросил деньги ему в лицо со словами: «Твое. Пошел вон». Потом он отвернулся от диспетчера, и игра продолжилась. Иваныч для них умер. Никто в его сторону даже не смотрел. Я сидел в углу и наблюдал за всей этой картиной. Мне было искренне жаль старика, что он мог сделать? Лишить моих друзей премии, так это смешно. На столе лежало, по меньшей мере, несколько годовых премий на всю нашу бригаду вместе взятую. Уволить нас, а кто будет работать? Молодежь уже тогда к нам особенно не шла, зачем, деньги можно было делать уже по-другому. Иваныч оторопело смотрел на игроков, затем перевел взгляд на деньги, что бросили ему в лицо, потом медленно повернулся и пошел обратно. Я видел, как он закрыл лицо руками, и его уже старческие плечи часто-часто затряслись. Старик шел и плакал. Его обидели те, кого он знал уже много лет, кого он по-своему любил, с кем вместе ходил на демонстрации, праздновал день железнодорожника и просто дружил семьями. Ещё вчера никто бы не посмел так оскорбить старого заслуженного человека. И не только из-за того, что он был пусть небольшой, но все-таки начальник, но ещё и потому, что вчера ещё между нами были человеческие отношения, мы были способны слышать друг друга. Мы на самом деле могли поинтересоваться, как твое здоровье, друг? А теперь нас интересовали только деньги. Утром Иваныч подал заявление на расчет и ушел. Спустя несколько месяцев я, неожиданно для себя, встретил его в наших местах. Оказывается, у него недалеко был домик, ещё от родителей остался. Мы обрадовались друг другу, и разговорились. Я помня давнее музыкальное увлечение Иваныча, спросил его : «Ну, ты как, корнет — то ещё не забросил»? Тот немного помолчал, словно сомневаясь, стоит ли мне об этом говорить, все-таки сказал: «Ты знаешь, в городе в наших клетушках, трубить невозможно, сразу в стенку стучать начинают. Вот, живу летом в деревне. Раньше здесь было вольготно, а теперь москвичи вокруг все дома скупили. Я тут было по привычке начал играть, так мне молодежь соседская и говорит. «Ты завязывай с трубой, дед, а то мы на тебя собаку спустим». Вроде, улыбаются, а шут их знает. У них пес, что твой телок. Но я приспособился: беру корзинку и иду в лес, словно за грибами, а инструмент — в рюкзак. На берегу Клязьмы такое место нашел замечательное, и главное людей там нет. Никому не мешаю». Приблизительно через год случайно узнал, что Иваныч умер. Так и не вписался старик в наше светлое капиталистическое завтра. Источник: https://azbyka.ru/fiction/vozljubi-blizhnego-svoego-svjashhennik-aleksandr-djachenko/27/

6 просмотров • 1 неделю назад

Чудесная история

дедушка

9:19

Вечная любовь

Эту прекрасную венчающуюся супружескую пару мне не забыть никогда. А её удивительную историю — тем более. Её даже начать хочется по-особому. Потому что для многих она — настоящая мечта. А для некоторых, кому так называемый гражданский брак, который — с духовной точки зрения — самый настоящий блуд, увы, просто сказка. Чтобы привлечь даже их внимание, я и начну вот так... Жили-были, как принято говорить в сказках, старик и старуха. И была у них... — но тут вымысел кончается и начинается самая настоящая быль — любовь. Да такая, что ни словом сказать, ни пером описать. Верная. Нежная. Трогательная до слёз... С первой минуты их мимолётной встречи у журавля-колодца с хрустально чистой водой. Они-то и встретились на рассвете. И были вместе до самого их позднего жизненного вечера. Нынче трудно поверить обоим... Но прошло 70 лет с того времени, как шедший с войны мимо незнакомой деревни парень, тогда Антон, а теперь давно уже Антон Антонович, разыскал понравившуюся ему девушку (Веру — Веру Сергеевну) да вскоре женился на ней. Иными словами — целая жизнь. Которую только на бумаге можно описать несколькими словами. Антон был тогда красивым парнем. На загляденье всем девчатам всего его неблизкого пути. Ещё бы... Мало того, что широк в плечах, работающий, не пьющий и хорош собой. Да ещё — два боевых ордена и три медали на гимнастёрке. Он ведь сыном полка воевать начал. Да и потом, к концу войны, уже полноправным солдатом наград прибавил... Но и Вера, под стать ему, была настоящей красавицей. Как же обрадовалась она, когда в их калитку вдруг постучал тот самый парень, который так приглянулся ей пару дней назад у колодца... И так как война забрала у неё родителей и совсем недавно бабушку, то благословения на брак спрашивать ей было не у кого. А Антону оно и не требовалось. Ему вполне достаточно было и того, что их тут же расписали в сельсовете! Сначала Вера на это от счастья даже внимания не обратила. А потом, сызмальства воспитанная в глубокой вере, поняла, что это у него вполне серьёзно. Как говорил он сам — твёрдая жизненная позиция! И каждый раз, когда она начинала говорить мужу о Боге, о вере, о том, что хорошо было бы крестить рождавшихся у них детей... То он только слегка мрачнел, и было видно, явно сдерживал себя, чтобы резко не ответить жене. Насчёт детей ещё ничего. Их крестили, соблюдая по вынужденной мере тех безбожных времён все предосторожности, в соседней области. Антон Антонович-то вскоре большим начальником стал. И, значит, прознай про это руководство, партийного билета и вместе с ним работы мог бы мигом лишиться. Но, любя жену, он был не в силах отказать ей. И, как на войне, каждый раз шёл без страха на риск. Сам договаривался со священником. И, как можно раньше — первенец у них умер сразу же после родов — отвозил жену с сыном или дочерью на служебной машине, делая, как бывший разведчик, всё так, что водитель даже ни о чём не догадывался. Так ползли дни... Летели годы... Мелькали десятилетия... Ставшая Верой Сергеевной — Вера терпела. Ждала. Молчала. Ни единой ссоры, да что ссоры — недомолвки не было у них за всю жизнь. Но тут чувствовала: заговори она о вере всерьёз — и не миновать беде. Только, словно ненароком, клала рядом с газетами мужа свои церковные книги. Те, в которых говорится вся правда о Боге и вере, которую так тщательно скрывала от людей безбожная власть. Да иногда, оставшись надолго одна, доставала из шкафа, завернутые в бабушкины шали, древние родовые иконы. Обливаясь слезами — любимый-то, как выяснилось прямо на свадьбе, был у неё даже не крещённым! — молилась о нём. Просила, чтобы Бог Сам вразумил и наставил Антошенку на спасительный путь. Иначе — как же они, так любящие друг друга, будут в Вечности навсегда порознь? Однажды он так и застал её за этим занятием... Потихонечку пятясь, чтобы не смутить жену, вышел из комнаты. Ничего не сказал. Только на следующий день за то время, когда жена ходила в открывшийся после разрешения в стране веры храм (он и тут ни словом не возбранял ей делать этого, даже раньше, когда на Пасху она ездила в соседний город), взял молоток, гвозди... И возвратившаяся Вера Сергеевна с изумлением увидела аккуратно прибитые на стене иконы. Но молиться перед ними Антон Антонович не стал. Ни-ни! — об этом не могло быть и речи! Как бы там ни было... Жили они так дальше, не тужили. Дети радовали. Сначала внуками. Потом те — правнуками... Они настолько привыкли к этой земной жизни, что уже казалось, так будет продолжаться всегда. И их счастье не будет конца. Как вдруг... Оба они почти одновременно заболели смертельной болезнью. Поначалу тщательно скрывали это друг от друга. Умоляли молчать и врача. Да всё равно — встретились однажды в онкологии... Возле его кабинета! Отпираться было бессмысленно. Да и не умели они лгать друг другу. Так, придерживая один другого, добрались до дома. Долго молчали, глядя друг на друга уже начинающими просвечивать пальцами по тыльным сторонам ладоней. И Вера Сергеевна вдруг, открывая то, что так мучительно томило её сердце, прошептала: — Как же я буду там без тебя? А ты без меня?.. Антон Антонович вздрогнул, словно от удара... Он — не боящийся с самого детства в жизни никогда ничего!!! И сказал: — Знаешь, признаюсь тебе... Но и ты скажи честно, не случайно ведь клала на мой журнальный столик свои книги с крестами? Вера Сергеевна, всхлипнув, кивнула. — Так вот, — удовлетворённо кивнув, продолжал Антон Антонович. — И я признаюсь тебе. Почитывал я их. Нет, чтобы уж быть совсем точным, сначала почитывал, а потом — читал! Так что кое-что соображаю. И, учитывая, что времени у нас осталось не так уж и много, давай срочно вызывай всех наших детей, родственников! — Зачем?! — не зная, во что и верить, ахнула Вера Сергеевна. «Неужели ему так уже плохо, что он чувствует совсем близкий конец?!» — ужаснулась она. Но услышала то, на что еле-еле, совсем втайне, надеялось её бесконечно любящее, разрывающееся от жалости к мужу сердце: — На наше венчание! Крестился Антон Антонович на следующий же день. Без лишних свидетелей. А потом... Потом они стояли в центре храма. Совершенно лысый (а когда-то такая пышная шевелюра была!) всё время совершения таинства — ровно, как на военном параде, стоящий девяностолетний старик. Иногда бережно поддерживавший супругу... И она, маленькая, худенькая старушка — в белоснежной фате! После венчания, когда священник поздравил их и привёл в пример всем остальным — был воскресный день, и церковь была полна народу, оставшемуся на такое необычное событие, — обессиленно прислоняясь к тоже едва державшемуся на ногах супругу, Вера Сергеевна, вновь глазами ставшая просто Верой, шепнула: — А знаешь, Антошенька, я ведь даже на нашей с тобой свадьбе не была так счастлива, как сейчас! — Когда мы были совсем молоды и здоровы?! — Да! Да! Ведь тогда мы соединялись для земной временной жизни, и меня мучила мысль, что наше счастье когда-нибудь да оборвёт смерть. А сейчас — для того, чтобы быть вместе — вечно! Антон Антонович серьёзно поглядел на неё, на большие церковные иконы, на сияющий крест в руках священника... И первый раз в жизни с искренней верой (раньше, бывало, особенно на войне, когда чудом оставался живым, он частенько даже не вдумываясь, приговаривал эти слова, доставшиеся ему по духовному наследству от предков) сказал: — Слава Богу! ...Вот такой рассказ получился. Для мно-о-огих, живущих в браке, но ещё не венчанных, молодых и не очень людей, не рассказ, а — сплошная присказка. Правда, к счастью, без самой сказки... Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

6 просмотров • 2 недели назад

Как-то радостно и тепло

бабушка дедушка молитва христианская любовь

15:18

Венец

Однажды мы с отцом Павлом, старым архимандритом и моим духовником, ехали электричкой в Москву. Батюшка, одетый в простые штаны и рубаху, с огромной седой бородой сидел напротив меня на скамейке, и молча глядел в окно. Даже в такой скромной стариковской одежде он выглядел совершенно царственно, и в нём легко угадывался человек значительный. Во всяком случае, моему воображению не составляло никакого труда мысленно дорисовать к его портрету митру и два креста с украшениями. Тогда вновь образованное Библейское общество только-только принялось печатать Евангелия, вот мы с батюшкой и собрались за книгами. Наконец он оторвал взгляд от окна и произнёс: «Расскажу тебе, брат Сашка, историю об одном человеке. А началась она где-то ещё годах в шестидесятых. Одного юношу, жителя столицы, призвали в армию, и заслали аж на Северный флот». Во флоте тогда служили долго, сам отец Павел в пятидесятые годы вообще провёл в армии пять лет. Не то, что сегодня, один год — это что, срок? Не успел акклиматизироваться, а уж пора домой собираться. Батюшка продолжал: «Человек он был надёжный, порядочный, одним словом, советский, и служил, понятное дело, на совесть. Вот однажды уже году на третьем, увидел он, как высоко в небе играет северное сияние. Сам я его никогда не видел, но все, кто рассказывает об этом необыкновенном явлении, говорят, что это очень красивое, завораживающее зрелище». Поразило оно, как рассказывал батюшка, и молодого моряка, ещё и тем, что среди множества ярких вспышек света и плавных цветовых переливов он отчётливо разглядел изображение храма. Причём храм не просто угадывался в неких гипотетических контурах, а был виден в конкретных очертаниях, с характерными луковицами на куполах, украшенных золотыми православными крестами. Молодой человек успел рассмотреть стены храма, и даже какие окна украшают эти самые стены. Даже будучи человеком неверующим, он понял, что ему было явлено знамение. Вот только, что оно означало, понять не мог. В нашей жизни нередко так бывает, например, проснёшься и чувствуешь, что показано было что-то такое очень для тебя важное, но что бы оно могло означать, не понимаешь. Помню, подходит ко мне один наш прихожанин, как раз у его друга погиб пятилетний сыночек, и говорит: — Батюшка, я ведь не раз видел во сне, что лежит мой крестник на смертном одре, а ты его отпеваешь, но предпринять ничего не предпринял, чтобы предотвратить эту беду. Потому и чувствовал себя человек виноватым, словно и на самом деле мог предотвратить грядущие события. А как их предотвратишь? Ведь не знаешь же ни дня, ни часа, а потом, сам сон может быть неправдой, чего же себя винить-то. Одно только нам и возможно — молиться о наших близких, и полагаться на волю Божию. Так и морячок этот думал-думал, чтобы могло означать явление храма, но так ничего и не надумал, а потом и вовсе о нём забыл. Пришло время ему увольняться в запас, вернулся он в Москву и стал работать в тогдашней ГАИ. Пошёл заочно учиться на юридический факультет университета. Жениться почему-то не стал, хотя и жильё у него было своё, и внешностью располагал подходящей. Прошло несколько лет, и проезжал как-то наш морячёк мимо Елоховского собора, сто раз он мимо него раньше ездил, а вот увидел только тогда. Пригляделся, так вот же он, тот самый его храм из полярного сияния. Что же, значит, на самом крайнем севере в световых сполохах высоко на небе был явлен ему храм, знакомый с самого детства, только в тот момент он его не узнал. Бывает такое, мне вон во сне перед крещением (а крестился я уже взрослым человеком) был показан храм, в котором я не только потом крестился, но и диаконом стал, и даже священником. Точно так же, множество раз проходил я мимо него и не узнавал храм из своего сна, пока в последний вечер священнического сорокоуста, спеша на электричку, не вышел из храма и не повернулся, чтобы, перекрестившись, уйти. Вдруг неожиданно вспомнил свой сон из прошлого, и храм, увиденный мною во сне. Так совершенно случайно и этот человек узнал храм из своего видения. Он вышел из автобуса и пошёл в церковь, зашёл и остался там навсегда. Не сразу, конечно, сперва он просто приходил на богослужения, постигая новую для него духовную премудрость. Потом стал оставаться, помогая наводить порядок после служб. Спустя какое-то время его заметили, начали поручать какие-то дела, а со временем пригласили в алтарь. В Елоховском соборе служил патриарх, потому и в алтаре помогать должны были люди проверенные, за которых можно было бы ручаться. Так, незаметно для себя, бывший моряк стал ещё и бывшим гаишником. Теперь во время службы он подавал кадило, выходил с рипидой или жезлом, следил за состоянием облачений и наводил порядок в алтаре. Тогда нашим патриархом стал святейший Пимен. Общаясь со святителем, и желая ему во всём подражать, теперь уже алтарник собора сам захотел стать монахом, благо, что до того дня он так и не женился. Улучив подходящий момент, он подошёл к святейшему и, поведав ему о своей мечте стать монахом, стал просить патриарха постричь его в монашество с именем Питирим. Тогда, в годы гонений, наша церковь была маленькой, и алтарник мог вот так, запросто, по-семейному, обратиться к самому патриарху с просьбой постричь его в ангельский образ. Это было прекрасное время. Общаясь с отцом Павлом, я интересовался у него, а не встречал ли он тогда того или иного известного нам по книжкам подвижника, или исповедника веры, и почти всегда слышал в ответ: — Ну, как же, я его помню, он приезжал к нам в Лавру, или: — Да, однажды мы пересекались с ним на службе в Елоховском соборе. Все они друг друга знали, вместе молились и дружили. Если человек решит стать монахом, значит перед ним обязательно встанет и вопрос о духовном подвиге. Мы читаем о подвижниках древних веков, об их необыкновенных способностях подолгу не принимать пищи, питаясь просфорами раз в неделю, не спать, сутками простаивая на молитве, и ещё множество самых невероятных подвигов, выводящих человека за пределы его возможностей. Такой же вопрос встал и перед новопостриженным отцом Питиримом. Долго он ломал голову о том, на какой подвиг решиться, читал жития преподобных и пришёл к выводу, что ни один из известных ему аскетических подвигов древних подвижников ему не под силу. Тогда он вновь обратился к патриарху, которого избрал своим духовным отцом, за советом и благословением. И святейший, выслушав алтарника, посоветовал: — Современный человек уже не в состоянии подражать древним отцам. Хотя, может, тебе этого и не нужно, делай то, чего миру так не хватает сегодня, прояви любовь, помогай людям. После того разговора отец Питирим и решил помогать одиноким забытым старикам. Сегодня он наверняка бы пытался спасать бомжей, брошенных, никому не нужных детей. Но тогда бомжей у нас не было, и дети находились под присмотром, а вот одиночество — бич всех времён без исключения. Монах перевозил в свой дом немощных старчиков и ухаживал за ними до самой их смерти. Потом сам обмывал и хоронил их. Кто-то жил у него несколько месяцев, кто-то оставался на годы. Отец Питирим не искал ни у кого благодарности, он честно делал то, ради чего стал монахом и просто христианином. И вот однажды взялся он ухаживать за одним стариком. Тот жил недалеко от дома, где была квартира и отца Питирима, поэтому не было нужды перевозить его к себе. Монах каждый день приходил к тому домой, готовил еду, мыл в ванной, стриг волосы и ногти. Спустя какое-то время оказалось, что этот самый старик на самом деле человек известный и имеет большие заслуги перед советским государством, но, как это нередко бывает, позабыт и обойдён вниманием. Отец Питирим стал стучаться в двери высоких кабинетов, рассказывать о незаслуженно забытом герое, о его одинокой старости в маленькой тесной однушке. Не знаю, чего бы он добился сегодня, но тогда государство определило старику персональную пенсию и выделило ему большую квартиру в новом доме. Поскольку отец монах добросовестно ухаживал за своим подопечным, то и вид его изменился, он посвежел, к нему вернулось желание жить, а здесь ещё и такое внимание со стороны властей. Вот тут откуда не возьмись и появилась «невеста». Короче, отказался новоявленный «жених» от услуг добровольного помощника, и, несмотря на все его убедительные речи, решил-таки жениться, и в сердцах прогнал от себя монаха. На этой мажорной ноте и закончить бы историю монаха Питирима, но не прошло и нескольких месяцев, как гонец от «счастливого молодожёна» постучался в двери к алтарнику. Случилось то, о чём он предупреждал — новоявленные родственники, став хозяевами в новой квартире, просто выгнали ветерана из его дома, и вот он фактически став бомжем, вернулся в свою старую каморку, ключи от которой к счастью всё ещё оставались у него. «Теперь просит тебя вернуться, — передаёт на словах гонец, — и вновь ухаживать за ним». Только ведь и монаха можно обидеть, сколько сил положил он на то, чтобы помочь человеку, квартиру, пенсию тому достойную выбил, а в ответ такая неблагодарность, с другой стороны, каким бы он ни был этот старик, а всё ж таки человек, Божия тварь. Жалко бросать. Прежде чем принять окончательное решение, отец Питирим и решил посоветоваться с людьми духовными. Сперва пошёл он к самому патриарху, как, мол, ваше святейшество, поступить мне с моим неразумным подопечным? Тот подумал и отвечает: «Смотрю, не лежит у тебя больше сердце к этому человеку. Знаешь что, отче, оформляй-ка ты документы и сдавай этого старого большевика в дом для престарелых. Видать, теперь это единственное для него подходящее место». Подумал отец Питирим над словами святейшего и понял, что окончательный выбор решения тот всё одно оставил за ним. Ладно, думает, съезжу я в Лавру и посоветуюсь с отцом N, уже тогда известным всей Церкви старцем. Тот внимательно выслушал отца монаха и повторил слова патриарха: «Вот как святейший благословил, так ты и поступай, а я ничего от себя советовать не дерзаю. Тебе решать». «А я, — продолжает отец Павел, — как раз в тот день был в монастыре, за чем-то мне нужно было туда съездить. Вот мы с отцом Питиримом на выходе из Лавры нос с носом и столкнулись, а знакомы мы были уже давно. Я ведь у святейшего тогда на даче служил, в Переделкино, в Елоховском мы постоянно пересекались. — Что такой грустный? — спрашиваю — от Преподобного и грустный? Непорядок получается. А тот мне свою историю рассказал и тоже спрашивает, как посоветуешь, что мне делать, отец? Я ему и отвечаю: — Конечно, сдать в дом для престарелых можно, но только, вишь как получается, венец-то ты тогда потеряешь. И все труды твои насмарку, обещание-то ты Самому Христу давал, Ему от него тебя и освобождать. И ты знаешь, мне даже показалось, что повеселел человек, во всяком случае, улыбаться начал. Потом вернулся в Москву и забрал своего большевика к себе домой. Снова принялся о нём заботиться, а тот возьми, и через неделю и умри. Вот ведь как Господь распорядился. Важно Ему было, как решит отец Питирим свой вопрос, обидится на старика, или простит, станет за ним вновь приглядывать, или прогонит. Вишь ты, венец-то, оказывается, даётся даже не столько за труды, сколько за любовь. Преодолеть себя, возлюбив ближнего, а через любовь к человеку возлюбить и Самого Христа». Потом поднял вверх указательный палец правой руки и торжественно подвёл итог всей истории: «Вот и смекай, брат Сашка, это тебе почище любой математики будет, такие дела». Рассказал мне батюшка эту историю и вновь принялся смотреть в окно, мы продолжали ехать молча. Только уже перед самой столицей я задал отцу Павлу вопрос: — Батюшка, а какова дальнейшая судьба отца Питирима, он так и продолжает за болящими ухаживать? — Ты знаешь, как похоронил он того большевика, вскорости и сам болеть начал. К врачам обращаться не стал, мол, на всё Божия воля, как Он решит в отношении своего монаха, так оно и будет. Прошло, наверно, времени с год, поболел сердешный и скончался. Царство ему Небесное, — пожелал отец Павел и перекрестился. Да и чего ему тут делать-то на земле? Течение своё он совершил, веру сохранил и приумножил, а главное, венец стяжал. Плод созрел, и нечего ему тут пылиться. Это нам, нерадивым, ещё придётся землю топтать, ради венца-то». — Ладно, вот мы уже и приехали. Давай, веди, показывай, где тут у них Евангелия дают. И не дожидаясь подсказок, размеренным, по-крестьянски степенным, шагом стал спускаться передо мною в метро. Источник: https://azbyka.ru/fiction/vozljubi-blizhnego-svoego-svjashhennik-aleksandr-djachenko/4/

7 просмотров • 2 недели назад

Жертвенная любовь

дедушка доброе слово христианская любовь

8:55

Старая пилотка

Почувствовав приближение скорой смерти, Афанасий Петрович, суровый и жёсткий, зажиточный, как говорили когда-то, старик, стал готовиться к ней обстоятельно и строго. Что жаловаться и ныть? В войну не погиб. После неё не бедствовал. Девяносто лет с лишком любому на зависть прожил. Тем, кто ушёл до времени, — на несколько их жизненных сроков хватило бы. Пора, загостился... Как говорят, и на том спасибо! Первым делом он вызвал на дом нотариуса и по закону завещал дом, машину, участок и всё самое ценное — детям и внукам. Никого не забыл. Даже правнуков. Ни одного из родственников не обделил, не обидел. Затем велел перебрать все его старые вещи. Ненужное выбросить. А то, что ещё можно использовать, — раздать после того, как его не станет, менее обеспеченным людям. «Ну вот, кажется, всё сделано!» — подумал он. Огляделся, ища, не забыл ли чего? Над кроватью висели фотографии родителей и его самого в солдатской гимнастёрке, с орденом на груди. На противоположной стене — пожелтевшая от времени карта страны с вылинявшим почти добела красным флажком. Он не снимал её — потому что жена и дети, дожидаясь его с войны, прикрепили её сюда и, слушая сводки Совинформбюро по динамику-колоколу, что висел на столбе в центре деревни, ежедневно передвигали этот флажок. Сначала горестно на восток. Потом, торжествуя, на запад. Не решился тронуть он и святой угол с тремя большими — на резной, сделанной ещё его дедом полке — иконами. Оставил их здесь даже после смерти глубоко верующей матери. Так они и висели на самом видном месте, словно в память о ней. Даже в те годы, когда за это могли быть серьёзные неприятности. Взгляд Афанасия Петровича, равнодушно скользнув по иконам, упал на окно, за которым росла его любимая яблоня. Принялся любоваться ей. И тут к нему вбежали — его последняя слабость в этой жизни — правнуки. Даже в отличие от детей и внуков, им был разрешён к нему вход в любое время. В руках у одного, не самого старшего, но характером походившего на него, была дырявая пилотка. Остальные пытались её у него вырвать. — Вот, мама велела выбросить! — сказал старший правнук. — А мы не хотим! Можно, хоть она больше ненужная, мы её для себя оставим? И по очереди будем играть в солдат? Увидев пилотку, Афанасий Петрович внезапно изменился в лице. — Где вы её взяли? — каким-то чужим, пересохшим голосом спросил он. — В твоём чемодане... на самом дне... — растерянно пробормотал старший. — А что, разве нельзя? — В чемодане... на самом дне... — растерянно повторил старик и прошептал: — Господи! А про самое главное я чуть было и не забыл! Он поглядел на не понимающих, что это вдруг случилось с их дедом, правнуков. Сказал, что это — необыкновенная пилотка. Пообещал всё объяснить потом. Попросил срочно позвать к нему кого-нибудь из ближайших взрослых. И когда к нему вбежала взволнованная дочь, сказал, чтобы та немедленно съездила в город и привезла священника. Он желает сделать всё то, что положено каждому православному человеку перед кончиной. Сам он не в курсе. Но батюшка знает, что именно! — Слава Тебе, Господи! — радостно всплеснула руками дочь. Сколько она ни уговаривала отца свозить его в храм хоть на Пасху. Но тот даже и слышать о том не хотел. — Сам не верю, но и другим не мешаю! — самодовольно каждый раз отвечал он одно и то же и всем своим суровым видом давал понять, что всё, разговора дальше не будет. А тут, в самый важный момент для души, — вон оно как обернулось! Машина у Афанасия Петровича была крепкая, быстрая. Священник тоже, к счастью, оказался на месте. И был свободен от службы и треб. Так что совсем скоро его привезли. И дверь в комнату Афанасия Петровича плотно закрылась почти что на три часа. Только и слышалось, как долго и чинно читает нараспев молитвы священник, который, как оказалось, не только исповедовал, но и соборовал, и причастил покидавший этот временный мир старика. После того, как он уехал, правнуки снова вошли к деду. И тот, взяв слабой рукой пилотку, сказал: — Эта пилотка была на моей голове, когда командир батальона приказал мне переползти через площадь. А она была под перекрёстным и самым что ни на есть прицельным огнём фашистов. Много наших ребят попыталось, да так и осталось навечно там. Настал мой черед. Ползу я, слышу, как пули свистят, и только думаю: «Эта не моя! И эта тоже не моя!» Афанасий Петрович взглянул на слушавших его, затаив дыхание, правнуков и назидательно проговорил: — Не верьте, когда говорят, что свистящие пули опасны. Самая страшная та — которая молча летит! Он помолчал, собираясь с силами, и продолжил: — И так мне тут жить захотелось... что в первый и, как оказалось, последний до сегодняшнего дня помолился Богу. Больше того, поклялся Ему, то есть дал обет: если выживу, не сразит меня вражья очередь на этой площади, то после войны обязательно буду ходить в храм. Так я и переполз через ту площадь. Только всю плащ-палатку да эту пилотку изрешетило... Непонятное дело. На мне ведь они были. А сам я ни одной царапины не получил. Да... орден за это мне дали. Плащ-палатку, конечно, домой не повёз. А эту пилотку с войны прихватил. Она мне и там, вроде, как талисманом была. И тут захотел всем, как чудо, показывать. Но положил её в чемодан. Да и сразу забыл про это... — Дедушка, а в храм ты потом пошёл? — сделав шаг вперёд, спросил похожий на деда правнук. Вместо ответа Афанасий Петрович, который на радостях после победы совсем позабыл о своей клятве, прижал пилотку к лицу и... заплакал. Это было так неожиданно — видеть плачущим всегда сурового деда, что правнуки невольно попятились. И с криками: — Бабушка, мама, папа! Дедушка плачет! — выбежали из комнаты. Вошедшая дочь подошла к отцу, и когда тот, отирая слёзы пилоткой, открыл лицо, сказала: — Ну что ты, папа, как маленький... Ну право, не надо! Радоваться надо — не плакать. Ведь это — такое счастье! Такое счастье! Все-все грехи, которые ты насобирал по жизни, простил тебе Бог! — Он-то простил... — с трудом выпрямляя дыхание, прошептал Афанасий Петрович. — А сам я себя — прощу? Ведь столько времени зря потеряно. Иному — на несколько жизней хватит. Мог бы всё Ему посвятить. А я?.. Можно сказать, даром всю жизнь прожил. И в храм — а ведь обещал-то как! — ни разу и не сходил. Теперь уже разве что только меня туда — принесут... — Да будет тебе на себя наговаривать! — с притворным гневом замахала руками на сказавшего всё, что хотел, отца дочь. — Первый раз, что ли, болеешь? Выздоровеешь ещё. Окрепнешь. И мы сразу же отвезём тебя. Сам, своими ногами войдёшь! Афанасий Петрович молча жестом велел ей уйти. Он и сам не лгал, и другим не давал. — Не верьте, — сказал он дождавшимся, наконец, своего часа правнукам, — если кто-то вам скажет, что на войне не верили в Бога. Верили все. От маршала до простого солдата. Иначе разве бы мы победили? И протянул им свою пилотку. — Держите, — сказал он. — Носите по очереди. И хоть вы теперь выполняйте за меня тот, данный Богу, обет... Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

11 просмотров • 3 недели назад

О ВОВ

вразумление дедушка покаяние

10:36

С чистого листа

Сколько людей — столько путей к Богу. У Петра Нечаева он был такой. Не сложилась у него жизнь. Ну не сложилась — и всё! Все вокруг за глаза, а то и прямо, называли его неудачником. И правда. До пятидесяти четырёх лет дожил, а своего угла так и не обрёл. Снимал квартиру. Точней, даже комнату, потому что так было дешевле. И не столь одиноко. Несколько раз был женат. Но ни одна семья не сложилась. Настолько неуживчивый был у него характер. Хотя во всём, конечно же, обвинял жён. Институт не окончил... Терпения не хватило. Несколько десятков работ поменял — и всё были не по сердцу, точно из-под палки всё приходилось делать. И в итоге нигде и ни в чём не сумел, как любят говорить психологи, реализовать себя. Только заработал на нервной почве целый букет болезней. Но ничего, жил — не тужил. Успокаивал себя тем, что не один он такой. Пока... Однажды — для всех сверкающим и весёлым, а для него почему-то необыкновенно грустным синим декабрьским вечером, дело было как раз под Новый год, — подводя итоги очередной, предъюбилейной вехи своей жизни (довелось ему работать бухгалтером, и после этого укоренилась привычка во всём сводить дебет с кредитом), Пётр Нечаев вдруг заодно нечаянно пролистнул и все предыдущие годы. Словно посмотрел на себя со стороны и... Страшно ему стало от такого себя. Большо... Стыдно... Обидно... Почти до слёз. Начать бы всю жизнь по-новому! С чистого листа, как это было когда-то в школе, когда он переписывал в новой тетрадке выполненное с ошибками домашнее задание. Да как Разве такое — возможно... И так остро ему захотелось этого, ну всё на свете был готов отдать взамен, что от бессилия что-либо уже изменить он не выдержал и... заплакал. А потом, чтобы поскорей забыться, принялся обзванивать всех ещё задолго до окончания старого года — и, тщательно скрывая зависть, поздравлять с Новым годом. Желать семейного счастья. Здоровья. Новых успехов на любимой работе. Чтобы дети побольше радовали и поменьше, а ещё лучше — совсем не огорчали. Своих-то он, вместе с внуками, почти и не видел... А если и встречался с ними — то так, опять же благодаря его нервному, скупому, самолюбивому характеру, что потом не встречались годами. Так звонил он, звонил... И добрался, наконец, до самого счастливого, на его взгляд, из своих знакомых, которому и звонить-то из-за этого не особо хотелось, — человека. Павла Андреевича Колоколова. Но — как не позвонить, не поздравить Он познакомился с ним относительно недавно. Нынешней осенью. Но быстро всё оценил. У того, хоть и скромно, было всё. Красивая, несмотря на немалые уже годы, заботливая жена. Прекрасно устроившиеся в жизни взрослые дети. Спокойные, послушные внуки. Свой, правда уже старый, но вполне ещё крепкий и уютный, доставшийся по наследству от родителей дом. Прямо во дворе, так что не нужно никакой дачи, — сад с удивительно вкусными плодами. Огород. Рассыпчатую, духмяную на тарелке картошку с которого целыми кошелками пару раз привозил в эту зиму ему Павел Андреевич. Не на такси или автобусе, как приходилось всё делать Петру, конечно. Была у Павла Андреевича далеко не из самых дорогих, но всё же ни разу не подводившая его в дороге машина. Словом, набрал его номер Пётр Нечаев. И состоялся у них такой разговор. — Здравствуй, Паша! С наступающим тебя Новым годом! — привычно, с деланной улыбкой громко сказал Нечаев. — Спасибо, — сдержанно отозвался Колоколов. — А что так не радостно — Да понимаешь... И не успел Пётр начать про семью, здоровье и всё прочее, включая машину — чтобы она и дальше не ломалась, — как Павел Андреевич, виновато кашлянув, сказал — Видишь ли, мы ведь его особо не празднуем. — Как это! — не понял Пётр. — Так ведь Рождественский пост! — И что же — пустой стол и постные лица — Почему Лица как раз весёлые. Ведь пост — это самое спасительное для души время! Завтра утром собираемся в храм, на службу. — Да ведь все, ну кроме людей с ненормированным графиком, даже на работу в этот день не ходят! — То на работу, — поправил Колоколов. — А я сказал — на службу. — Кому! — Богу. Петру приходилось уже слышать обо всём этом, и не только от своего нового знакомого. Только он всегда отмахивался, когда при нём начинали разговоры о вере в Бога, рае и аде... И уверенно выдвигал свой главный аргумент (в своё время ему пришлось поработать ревизором в электричках и, наслушавшись безбилетников, он научился никому не верить так просто, на слово) — А с чего это такая уверенность в загробной жизни Ведь оттуда же никто никогда не приходил! То же самое сказал он теперь с усмешкой и Колоколову. И тут услышал такое.... Столько убедительно-веских примеров (с деталями, которые невозможно придумать самому талантливому писателю-фантасту) и неопровержимых доказательств свидетелей, очевидцев, наконец, самих тех, кто вернулся, побывав ТАМ. Заверенных подписями и печатями врачей, академиков, авторитетных учёных... Даже работниками спецслужб. Таких, как НКВД и КГБ. Павел Андреевич зачитывал это прямо по книгам... Так, что от былой уверенности Петра не осталось и следа. Больше того. В голосе Павла Андреевича было столько добра и теплоты, что-то такое понимающее и... полностью принимающее даже его, каким он был, что Пётр неожиданно для самого себя признался — А я вот о жизни своей тут невольно задумался... И, рассказав о себе всё, закончил главной своей болью — что этого не изменить уже никогда! — Ну почему — удивился Павел Андреевич. И сначала к величайшему недоверию, потом не меньшему изумлению и, наконец, к неописуемой своей радости Нечаев узнал, что оказывается, это... возможно! Да-да! Возможно!!! Где В Православии! Стараясь не пропустить ни единого слова, он слушал, что во время таинства исповеди человеку отпускаются все грехи, которыми он согрешил. Они, какими бы тяжкими ни были, просто перестают существовать в природе. Как бы смываются с человека. Или, словами святых старцев, изглаживаются из книги его жизни. И здесь, на земле, и главное — в Вечности. Благодаря Величайшей Жертве Иисуса Христа, пригвоздившего к Голгофскому Кресту все наши грехи. Конечно, трудно человеку не согрешать вновь. Уж слишком сильны наши греховные привычки и страстные привязанности. Но Господом вновь и вновь даются силы, чтобы бороться с ними. Иными словами — благодать. Которая преимущественно, главным образом, подаётся в церковных таинствах и молитве. В добродетелях, то есть творении благих дел ради Христа. Этот список можно ещё продолжать. И, наконец, настаёт такой счастливый момент, когда человек скорее пойдёт на смерть, чем повторит свой грех. А это значит, как говорят те же старцы, что Господь уже не просто отпустил, но и простил этот грех... Но для этого надо потрудиться. И немало. Молиться. Соблюдать посты и постные дни. Регулярно ходить в храм. Исповедоваться. Причащаться... — Постой-постой, — впервые перебил собеседника Нечаев, уловив в разговоре для себя самое главное (сейчас он работал охранником в ювелирном магазине и умел мгновенно анализировать ситуацию). — Ты сказал — завтра идёшь в церковь — Да... — И будешь... исповедоваться — Конечно! — Слушай, — взмолился Нечаев. — Научи меня, как это делать. И... возьми завтра с собой на службу! — Нет вопросов, утром заеду! — с готовностью отозвался Павел Андреевич. — А подготовиться к исповеди лучше так... Полчаса, до самого ухода старого года, длилась ещё их беседа. Колоколов посоветовал не надеяться на память, да и бесы, которые всю жизнь плели паутину вокруг своей даже не подозревавшей об этом жертвы, как ураганом выветрят из головы все совершённые грехи, как только он подойдёт к аналою. Поэтому лучше записать их. Все, до единого. Какими бы тяжёлыми и стыдными они ни казались. И Нечаев, старательно припоминая, всю ночь, когда большинство людей на земле пили, ели, танцевали, веселились, стреляли из ружей и пускали в небо ослепительные ракеты, писал, писал в чистой ученической тетрадке (осталась от приезжавшего в гости внука), занося в неё всю свою грязную жизнь. В конце концов, тетрадь была исписана так, что пришлось занять место даже на одной из обложек... Так и не уснув, утром нового года он с трудом дождался приезда Колоколова. Доехал в переполненной его родственниками машине до храма. Исповедовался... Священник, несмотря на то, что до этого Нечаев не постился, не вычитал положенного правила (всё это будет потом, потом!), строго уточнив только, не вкушал ли тот чего и не пил ли после двенадцати ночи, даже благословил его... причаститься! Вышел Пётр Нечаев после службы из храма. Веря и не веря в то, что теперь он, благодаря милости Божией, начинает свою жизнь с чистого листа, и всего его страшного прошлого — больше нет! Нет!! Нет!!! И счастливей его в этот день, несмотря на то, что для многих Новый год — самый долгожданный и радостный праздник, не было на свете — никого... Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

8 просмотров • 4 недели назад

Слова назидания

вразумление дедушка доброе слово истории из жизни покаяние (изменение)

4:09

До самого донышка

Хотел Виктор Афанасьевич, человек весьма уже почтенных лет, поверить в Бога до самого, что ни на есть, донышка. Не разума, нет. С этим, по мере того, как он, крестившись, честно и беспристрастно, к удивлению и недовольству родных, прочитал великое множество — сначала дающих азы православной веры, а затем и сложных богословских книг — у него всё было в порядке. А — сердца. И никак у него этого не получалось. А что удивительного? Уж слишком крепко сызмальства вбивалось в сознание живших в безбожное время поколений, что Бога — нет. И после смерти тоже нет ничего. Одна пустота. Которой, кстати, он боялся больше всего на свете. И которая отравляла любую, без исключения, — служебную, семейную или личную — радость, ибо в самый счастливый момент, зловеще напоминая о себе, говорила, что и она, как всё прочее на земле, когда-нибудь для него кончится... Чего греха таить — он не только дома, на улице, в школе и институте учился этому, но и сам потом вбивал его в головы молодым. Когда, совершенно не вдумываясь в то, что говорит, читал, в виде партийной нагрузки, лекции комсомольцам по научному атеизму. Но вот, наконец, пришло время, и в стране впервые за десятки лет стали открыто говорить о Боге и вере. Виктор Афанасьевич прислушался. Крестился. Стал читать утренние и вечерние молитвы. Ходить в храм. Исповедоваться... (Первая исповедь длилась два с половиной часа!) Причащаться... Страх перед смертью исчез. Появилась радость. Жизнь обрела совершенно новый смысл. И всё-то было бы прекрасно, так что и желать ничего большего нельзя. Если бы не одно но... Да, он ежедневно, как бы ни торопился и ни уставал, совершал утреннее и вечернее правило. Только как? Больше по чувству долгу, чем по зову сердца. Порой скучая, позёвывая... Регулярно ходил в храм. Ездил в паломнические поездки. Выстаивал даже долгие великопостные службы. Но... ничего при этом не чувствуя, до конца не понимая, зачем всё это, ловя себя на мысли: а не теряет ли он только зря время? И с трудом дожидаясь, когда они, наконец, закончатся... Он понимал, что всё это неправильно. Что им потеряно то, чем искренне веками жили его прабабушки и прадеды: живая вера. Да что они — вся святая Русь! И, ища её, то и дело взывал к Богу словами апостолов: «Господи, умножь во мне веру!» А ещё молился апостолу Фоме, чтобы тот, на собственном опыте знавший, что такое обрести истинную веру после сомнения, помог ему. И, наконец... вымолил! Только какой ценой... Однажды с ним случилась беда. Точнее, как, плача, говорили его родные, — несчастный случай. Закончившийся клинической смертью. А он, первым делом выписавшись из больницы, поправил в первом же разговоре родных, сказав, что этот случай оказался для него на деле самым счастливым! И что с ним случилось... Впрочем, тут он умолк, словно удерживаемый кем-то. До поры до времени. И только, сияя глазами и блаженно улыбаясь, повторял: — Он есть! Есть! Есть! Есть! — Да кто Он?! — недоумевали родные. И слышали в ответ торжествующее: — Бог! А потом Виктор Афанасьевич с несокрушимой убеждённостью добавлял: — И рай! И... ад... И спорить в этом с ним было бесполезно. Причём, что самое главное, в первую очередь — ему самому.. Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

10 просмотров • 1 месяц назад

Вразумление через скорби

дедушка молитва не верю

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

14:26

Дед Алексей

Холодно в тот день было. Поземка мела. С паперти дежурный сгребет снег, а через полчаса хоть вновь убирай. Панихиду с молебном с утра отслужил — и больше никого. Забежит прохожий свечу поставить да отогреться немного в храме — и опять пусто. Тишина. Решил, что до вечернего молебна никого не будет и пошел домой. Позовут если что. Иду и размышляю: а ведь на дворе Святки, знаменитые двенадцать дней между Рождеством и Крещением. Как старики говорят, каждый день на святках свой месяц в году имеет. Этот был день пятый, то есть, если стариков слушать, май определяющий. Подумал, что никак мне не хочется, чтобы весенний май холодный и ветреный был и тут же упрекнул себя: тоже еще, священник, а в приметы веришь. Допить чай не дали. Звонок из храма: «Вас ждут». На скамеечке в храме по-хозяйски расположился пожилой мужчина. Поднялся, когда здоровался, и уверенно уселся обратно, приглашая и меня присесть рядышком. — Не иначе будет учить уму-разуму, — подумалось сразу. Практически не ошибся. Дед (буду его так называть) вытащил из плетеной корзины (я такие лет двадцать назад в последний раз видел) нашу епархиальную газету и открыл ее на странице, где я собственноручно разъяснял читателям, что колдовство есть грех и непотребство. — Ты написал? — конкретно спросил дед, совершенно не заботясь о переходном этапе от «Вы» до «ты». — Мое, — подтвердил я. — Что-нибудь не так? — Все неправильно, — уверенно заявил собеседник. — Мне вот, к примеру, Бог дал талант и разум многое знать, даже такое, что другие не знают. — Это как? — не понял я. — Будущее видите или спрятанное находите? — Найду и запрятанное, и о том, что с человеком скоро случится, сказать могу, а если нужно, то и направлю жизнь в лучшую сторону, — с уверенностью ответил дед. И пока я соображал, с кем дело имею, с шарлатаном или, действительно, передо мной маг доморощенный, дед завершил: — Ты вот тут написал, — дед резко отметил заскорузлым ногтем абзац в газете, — что предсказывать — грех и кощунство, а я тебе говорю, что это — дар Божий! — И у Вас этот дар проявился? — уже с улыбкой спросил я. — Он у меня есть! — уверенно парировал дед, смотря на меня с высоты своей непреклонной уверенности. Уверенность эту надо было как-то поколебать, и вспомнился мне в эти минуты иной предсказатель судеб и событий. Тоже наш, местный. Он даже результаты футбольных матчей угадывал, а не только будущие перипетии человеческих жизней определял. Одно время, в годы моего раннего священства, спорили мы с ним насчет его удивительных способностей часами, но убедить его прекратить заниматься откровенным оккультизмом мне так и не удалось. На мои аргументы, что его «дар» далеко не из доброго источника исходит, я получал лишь усмешку и разочарованный взмах рукой. Мол, ничего ты, батюшка, не понимаешь. Погряз в своих правилах, канонах и догматах и за писаными человеками законами настоящего духовного просветления не имеешь. Наверное, так и остались бы мы при своих мнениях и разумениях, но случилась с тем предсказателем беда: квартиру его ограбили. Воры еще не перевелись в нашей жизни. Встретил я его на второй или третий день после несчастья этого, посочувствовал искренне, а потом все же спросил: — Как же ты, друг мой, наперед все знающий и в будущее далеко заглядывающий, ограбление собственной квартиры не предусмотрел? Не знаю, мой ли вопрос, или постигшее горе знакомого моего преобразили, но отказался он напрочь что-либо о будущем предрекать. Вот и здесь решил я тем же способом с дедом рассуждать. Взял да и тоже спросил: — Ну и когда, дедуля, Вам помирать Бог срок определил? В какой день, месяц или год? Про себя Вы ведь все знать-то должны. Дед как-то странно себя повел, как бы ростом уменьшился. Пробурчал что-то о том, что Бог своим помощникам будущее не открывает, а потом суетливо засобирался и ушел, даже лоб не перекрестив. На том особенности того дня рождественских Святок и закончились, а вскоре и вообще забылись. Прошло больше года. Готовили мы очередной выпуск епархиальной газеты. Естественно, тема суеверий, примет и прочих «сил нечистых» всегда актуальна, поэтому страницы им посвященные появляются в газете постоянно. Перепечатывать статьи из интернета дело легкое, но смущающее. Да и своих примеров предостаточно. Как всегда, когда дело нужное, Господь помогает. Останавливает меня в епархиальной приемной знакомый священник и сходу заявляет: — Погодь, бать, не торопись. Тут у меня история произошла, хоть роман пиши. Задержался. И вот что услышал. В городке, где служит рассказчик священник, объявился, как в народе говорят, «целитель», который не только травами лечит, но еще и молится по-особенному, не так, как в церкви. Что-то шепчет, бумагу жжет, воду наговаривает и, самое главное, судьбу предсказывает. Травники, они и сегодня среди мужчин старшего поколения встречаются, но вот чтобы заговаривал да судьбу определял, — обычно это дело сугубо женское, как на востоке Украины говорят: «Вiдьми е, а вiдьмакiв немае». Потянулись к освободителю от телесных и душевных хворей даже те, кого местный священник к числу своих прихожан определял. Да и как не потянуться, если в церкви батюшка все твердит, что для получения чего-либо от Бога потрудиться духовно надо, а тут пятьдесят или сто гривен отнес — и все проблемы решены? Правда, стали в последнее время замечать, что неладное происходит с теми, кто исцелился у местного «чудотворца». Нет, изначально все хорошо: и не болит, и не ломит, и мужик, двадцать лет изо дня в день пивший, от водки стал как бес от ладана бегать, но вот менялись эти люди характером, и болячки к ним какие-то странные и непонятные приходили. Был человек человеком, со своим характером, а тут как подменили, все вокруг враги да нелюди. Не обращал бы батюшка столько внимания на этого деда, много нынче по городам и весям нашим сект да чародеев всяческих развелось, да стал местный «чудотворец» жаждущих решения проблем и исцелений в храм на «процедуры» направлять. Одних присылал под куполом во время службы постоять, энергии набраться, других — к иконе старинной лбом припасть, чтобы негатив весь вышел, а третьим, с младенцами которые приходили, — рекомендовал еще раз ребенка окрестить, так как, по мнению деда, прежнее Крещение было неправильным. Пришлось священнику самому к «целителю» сходить с разговором и надеждой, что прекратит тот оккультными делами заниматься. Зря пошел. Не вышло беседы. Угрюмо смотрел дед на священника, на его вопросы не отвечал, а на просьбы не реагировал. Выслушал монолог местного настоятеля и закончил разговор словами: — Мне Бог говорит, как поступать. Не Ваше это дело. И на дверь указал, предварительно в руки веник взяв, чтобы даже следы священнические из своего дома вымести. Обращался священник и к властям местным. Да что власти? Посочувствуют, головами покивают да напомнят, что у нас свобода и слова, и веры, а дед этот и законы не нарушает, и общественной угрозы не представляет. Осталось священнику только службу служить, молитву творить да прихожанам и с амвона, и в разговорах рассказывать, что не с Богом их земляк дела свои творит. Так бы и продолжалось это противостояние невидимое, да вот аккурат после поминальной недели Димитровской увидел он «целителя» местного в храме, в слезах и на коленях у распятия стоящего. Буквально рыдал дед, бил себя в грудь кулаком да слезы по лицу размазывал. — Я даже подойти к нему боялся, — рассказывал священник. — Сначала подумал, что он и в церковь шаманить пришел. А потом вижу: рыдает так, что и самому плакать захотелось… Дед сам к священнику пришел на следующий день. Стоял в притворе и ждал, пока батюшка мимо проходить будет. Дождался. Попросил извинения, что беспокоит и спросил, куда ему все свои книжки и приспособления, которые он в своих делах «целительских» использовал, деть. Батюшка подумал и напросился в гости, мол, пойдемте посмотрим, что там у вас за «приспособления» такие, да и книги разные бывают. Полдня делали они ревизию «инструментов» и «наставлений». Ворох амулетов, камней всяческих, масок и веревок с узлами, вкупе с двумя бубнами в мусорную яму отправили, а из книг оставил батюшка для чтения и вразумления лишь Библию да старые фолианты о целебных травах. Остальные «наставления» и «практики» по магии всяческой у той же ямы сгорели. Недоумевал батюшка этому преображению, а дед молчал. Сопел только да раз за разом слезы смахивал. На следующий день после успешно проведенной антибесовской ревизии рано утром раздался стук в священническую дверь. На пороге стоял дед. Было ясно: пришел все рассказать. Именно рассказать, так как на предложение именно сейчас исповедаться дед не согласился. — Не готов я пока к исповеди, батюшка. Не готов — так не готов. Присели в палисаднике на скамейке. Было ясно, что разговор долгий предстоит. Вначале дед опять заплакал, а затем в руки себя взял, слезы решительно вытер и рассказывать начал. Поведал о том, как однажды подсказал ему голос какой-то, чтобы он своей травой, толк разбираться в которой ему от деда достался, не только зубы, желудки и прочие органы своих соседей лечил, но еще бы их от грехов избавлял да судьбы исправлял. После голоса этого настырного в областной центр дед поехал по делам каким-то домашним, тут ему и парочка книг попалась о том, как из травника стать «целителем». Стало у деда все получаться. Через несколько месяцев к нему в очередь записываться начали, а он, осмелев, травы практически в стороне оставил, одни «коррекции судьбы» да снятия сглазов вкупе с порчей в дневном «целительном» рационе определялись. Жена его, Лидушка-дорогая, только так дед ее и называл, ругала деда, уговаривала: — Брось ты это дело, старый, помру я раньше времени из-за твоих лечений. Не слушал ее старик. Даже больше того, говорил ей частенько, что ты, жена, не только раньше меня не помрешь, а еще на десять годков меня переживешь. Да что говорил! Он верил в это. Верил в силу, которую дает ему уже ставший ежедневным «голос». У деда к тому времени не было сомнений, что этот его советчик не кто иной, как «глас Божий». Даже когда Лидушка-дорогая заболела, дед особого внимания болезни жены не уделил. Был уверен, что только он знает, когда кому срок умирать и где болезнь смертная, а где обычная. Лидушке-дорогой становилось все хуже, все «целебные практики», дедом над ней творимые, облегчения не вызывали, а внутренний «голос» все твердил, что это ему враги творят и с ними бороться надо. Когда же жена стала настойчиво требовать, чтобы он помог ей в церковь сходить или священника домой позвал, первой мыслью деда было: — Вот кто враг! И поехал дед по храмам окрестным, рассказать всем, даже «попам этим», что если бы они не мешали, к нему бы прислушались, если бы поняли «волю Божью», не болела бы Лидушка-дорогая. Однажды, вернувшись из очередной такой агитационной поездки, застал он свою уже постоянно лежащую жену с улыбкой светлой и глазами его ждущими. — Подойди ко мне, — попросила она. Подошел дед, присел на край кровати, а она ему и рассказала, что пока его не было, священника соседка привела. Исповедовалась она, причастилась. Разъярился дед, что-то ругающее хотел закричать, а жена высохшей слабой рукой рот его прикрыла и тихо так сказала: — Леша, ты бы в церковь пошел, к Богу обратился. Он ведь ждет. Как же я без тебя там буду? Сказала. Вздохнула и умерла. С той поры и стал дед иным, даже имя у него появилось — Алексей. Источник: https://azbyka.ru/fiction/batjushkin-greh-i-drugie-rasskazy-protoierej-aleksandr-avdjugin/#toc

11 просмотров • 1 месяц назад

Вразумление через скорби

дедушка нечистая сила

7:50

Своя рубашка

Всё готов был понять и даже принять (правда, как он сразу предупреждал, — со временем!) в православной вере Леонид Булатников, который в свои пятьдесят лет любил, чтобы его называли просто Ленькой. Но только не это. То, что Бог прощает на исповеди даже убийц. — И вообще — где справедливость? — с вызовом вопрошал он. — Согрешит человек. Сходит — покается. И Бог простит его. Это я понимаю. Это всё даже хорошо. Но ведь он опять идет и снова делает то же самое. Я знаю много таких! — А сами вы, — спросил у него однажды приехавший в деревню на похороны близкого родственника спокойный такой монах, — хотели бы, чтобы Бог простил лично и вас? — Ой, только давай будем на «ты» и называй меня лучше Ленькой! — сразу предупредил Леонид. И, поразмыслив, признался: — Ещё бы! Конечно! Как не хотеть? Он вообще всегда отличался честностью и справедливостью. А ещё — быстрой сообразительностью. Поэтому с самодовольной усмешкой тут же сказал: — Но для этого сначала нужно серьезно согрешить! — А ты, стало быть, Леонид, никогда не грешил? — согласившись на первое предложение и решительно отказавшись от второго, уточнил монах. — Ну, по крайней мере, не убивал! — Допустим, хотя мы ещё вернёмся к этому! — подчеркнуто временно согласился монах. — Ну, а как, скажем, насчёт того, чтобы ругаться матом? Случалось хоть иногда? — Почему это иногда? Постоянно! А что здесь такого? — изумился Булатников. — Все в нашем селе ругаются. Даже малые дети. Какой же в том грех? — Ну, во-первых, у вас не село, а деревня, потому что в ней нет храма, — поправил его монах. — А во-вторых... И, видя, сколько народа собралось вокруг него, уже не столько Леониду, сколько всем принялся объяснять, что это грех и великий. И вот почему. Мало того что человек оскверняет себя — свою душу и тело, всё окружающее пространство грязными, непотребными словами. Так ведь самое страшное — он ещё и оскорбляет ими Саму Пресвятую Богородицу. Которая, как хорошо известно из давней и современной истории, держит над миром Покров, умоляя Своего Сына — Иисуса Христа — смилостивиться, пощадить погрязший в грехах человеческий род. Дать ему ещё время на покаяние! Страшно даже представить, что будет с нами, если Она хоть на миг опустит его... А ведь именно такое случается с теми, кто оскорбляет Её. Такой человек сразу лишается спасительного заступления Божией Матери и мгновенно становится игрушкой в руках бесов. Он жестоко мучается, невероятно страдает, сам даже не понимая, почему. И, в конце концов, погибает уже здесь, на земле, и затем — навечно! Ты, Леонид, стало быть, хочешь этого? — Бр-рр! — зябко передёрнул плечами Булатников. — Нет, мне такого не надо! — То есть ты всё же пошёл бы на исповедь, чтобы Господь отпустил тебе этот (я уж не говорю о, как минимум, сотне других) грех? — глядя ему прямо в глаза, уточнил монах. — Ну да... — А если опять сорвёшься? — Значит, снова пойду! — забыв про своё непримиримое несогласие с тем, что Бог множество раз прощает одни и те же грехи, воскликнул Леонид. Ко всему прочему, он был ещё и на редкость эмоциональным человеком. — Не погибать же, как ты говоришь, — здесь и навечно! — Вот тебе и ответ на твой давний вопрос о, якобы, вопиющей несправедливости. А что же касается твоих слов про убийц... Ты что — и правда уверен в том, что сам никогда никого не убивал? — Да ты что?! — снова взъерошился Леонид. — Я ничего, — спокойно возразил монах. — А вот ты хорошенько подумай. И вспомни. Вот, к примеру, жена твоя аборты делала? — Ну, допустим... — И ты, стало быть, ни при чём? — Почему это? Раз не возражал и даже порой настаивал — значит, очень даже при чём! — Вот видишь! А ведь аборт — это самое настоящее убийство. Живого, в отличие от тебя, ещё не крещенного и ни в чём не повинного человека. А не какого-то там ничего не понимающего и не чувствующего зародыша, как говорят об этом сами преступные, то есть делающие аборты, врачи. Но даже допустим, что не было в вашей семье ни одного аборта. Где гарантия, что ты не толкнул однажды ненароком локтем, пробиваясь без очереди в автобус, какого-нибудь слабого, немощного человека? А у того развилась после этого злокачественная опухоль. Из-за чего его давно уже нет на свете? Леонид подавленно молчал. — Да что там автобус... — наконец вымолвил он. — И почему ненароком? Я ведь и драться всегда любил. А кулаки у меня — что чугунные гири. И многих уже нет, кого я ими как следует отходил. Откуда мне теперь знать, моя в том вина или нет? — К счастью, и для таких случаев есть бесконечная Божия милость, — ответил ему монах. — На исповеди мы называем все отягощающие нашу совесть, а значит, и душу, грехи. А есть такое таинство, называемое елеосвящением, или соборованием, в котором отпускаются грехи, совершенные нами по незнанию или неведению! — Слушай, — обрадовался Булатников, весь так и рванувшись к монаху. — Так отпусти ты мне их прямо сейчас, а? Но тот остудил его пыл. — Отпускает грехи один только Бог! — сказал он. — И потом, эти таинства — исповеди и соборования — может совершать только священник! В первое же воскресенье после этой беседы Булатникова видели в храме на исповеди. Потом около его дома однажды около двух часов — на таинство елеосвящения уходит никак не меньше времени — стояла машина священника. Так что не зря в народе говорят: своя рубашка ближе к телу. А тут к тому же был, пожалуй, тот самый случай, когда она оказалась необычайно близкой и для души! Источник: https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2026/06/duhovnaya_neotlozhka_monah_varnava_sanin_2014.pdf

13 просмотров • 1 месяц назад

Слова назидания

вразумление дедушка доброе слово сильная личность

7:45

Золото испытывается в огне

История эта — о временах страшных гонений на верующих в сталинские годы. Наиболее жестокими были 1937–1938 годы. Тогда в руководстве РПЦ осталось всего 4 (!!) штатных архиерея, включая Патриаршего Местоблюстителя. Репрессирован был и архиепископ Николай (Могилевский). Когда много лет спустя Владыке задали вопрос: «Как Вы отнеслись к этому переселению? Не было ли в сердце ропота или обиды?» — Владыка отвечал: «На всё воля Божия. Значит, было необходимо перенести мне это тяжёлое испытание, которое закончилось большой духовной радостью. А вы подумайте: что будет, если человек всю жизнь станет проводить в неге и довольстве, в окружении близких и родных людей? Жизнь, пресыщенная благами земными, приводит к окаменению сердца, к охлаждению любви к Богу и к ближнему. Человек от излишеств становится жестоким, не понимающим чужого горя, чужой беды». На станцию Челкар поезд прибыл ночью. Охранники вытолкали Владыку на перрон в нижнем белье и рваном ватнике. В руках у Владыки было только удостоверение, с которым он должен был два раза в месяц являться в местное отделение НКВД на отметку. Оставшуюся часть ночи Владыка пересидел на вокзале. Настало утро. Надо было куда-то идти. Но как идти зимой в таком виде? Да и идти было некуда. Владыке пришлось обратиться за помощью к старушкам, и на его просьбу откликнулись добрые женские сердца. Старушки подали ему кто — телогрейку, кто — шапку, кто — залатанные валенки. Одна старушка приютила его в сарае, где у неё находились корова и свинья. Владыке в это время шёл уже 65-й год. Голова его была бела, и вид невольно вызывал сострадание. Владыка пытался устроиться на работу, но никто не брал его — он выглядел старше своих лет. Отец Николай вынужден был собирать милостыню, чтобы не умереть с голоду. Впоследствии, когда духовные чада спрашивали у Владыки: «Почему Вы не сказали старушкам, которые дали Вам одежду, что Вы — епископ?» — Владыка отвечал: «Если Господь посылает крест, Он же и силы даёт, чтобы его нести, Он же его и облегчает. В таких случаях не должна проявляться своя воля, нужно всецело предаваться воле Божией. Идти наперекор воле Божией недостойно христианина, и после того, как человек терпеливо перенесёт посланные ему испытания, Господь посылает духовную радость». Так до глубокой осени 1942 года Владыка продолжал влачить своё нищенское существование. Физические силы его были на исходе. От недоедания и холода у него развилось худосочие, тело покрылось нарывами, от грязи завелись вши. Силы покидали не по дням, а по часам… И вот пришёл момент, когда иссякли последние силы, и отец Николай потерял сознание. Очнулся он в больнице, в чистой комнате, на чистой постели. Было светло и тепло, над Владыкой склонились люди. Он закрыл глаза, решив, что всё это ему кажется. Один из склонившихся проверил пульс и сказал: — Ну вот, почти нормальный! Очнулся наш дедушка! Поправлялся Владыка медленно. А когда поднялся с постели, сразу же стал стараться принести пользу окружающим: кому воды подаст, кому судно принесёт, кому постель поправит, кому скажет доброе слово. В больнице полюбили этого доброго старичка. Все стали называть его ласково «дедушка». Но только один молодой врач знал трагедию этого «дедушки», знал, что выпишут его из больницы — и опять пойдёт он просить милостыню и жить рядом с коровой и свиньёй. И вот настал день, когда врачу предложили выписать «дедушку» из больницы. Владыка Николай стал молиться Господу, снова отдавая себя в Его волю: «Куда Ты, Господи, пошлёшь меня — туда и пойду!» И когда все собрались проститься с добрым «дедушкой», вошла нянечка и сказала: — Дедушка, за вами приехали! — Кто приехал? — спросили все разом. — Да тот самый татарин, который вам иногда передачи приносил, разве не помните? Конечно, Владыка не мог забыть, как регулярно, через каждые десять дней, ему передавали от какого-то незнакомого татарина пару татарских лепёшек, несколько яиц и несколько кусочков сахара. И ещё знал Владыка, что именно этот татарин подобрал его, полуживого, без памяти лежащего на дороге, и отвёз в больницу. Ошеломлённый, Владыка пошёл к выходу. Действительно, у больничных дверей стоял татарин. — Ну, здоров, бачка! — сказал он Владыке и улыбнулся добродушной улыбкой. Владыка тоже поздоровался с ним. Вышли на улицу, татарин посадил Владыку в сани, сел сам, и они поехали. Был конец зимы 1943 года. — Почему вы решили принять участие в моей жизни и так милостиво отнеслись ко мне? Ведь вы меня совсем не знаете, — спросил Владыка. — Надо помогать друг другу, — ответил татарин. — Бог сказал, что мне надо помогать тебе, надо спасать твою жизнь. — Как сказал вам Бог? — изумлённо спросил Владыка. — Не знаю как, — ответил татарин. — Когда я ехал по своим делам, Бог сказал мне: «Возьми этого старика, его нужно спасти». Для Владыки началась спокойная жизнь. Татарин имел связи и смог устроить так, что через некоторое время в Челкар приехала Вера Афанасьевна Фомушкина, его духовная дочь, которая также была сослана, но в другую местность. Думаю, что каждому, знакомому с Библией, сразу вспоминается притча о добром самарянине. В данной истории им оказался добрый татарин… Владыка Николай был исключительным человеком. У него было такое прекрасное лицо, которое называли ликом. Он всегда улыбался, никогда никому ни в чём не отказывал и всегда молился за всех. Служил всегда благоговейно, никогда не спешил. Молился со слезами, особенно при совершении Литургии, когда пели «Тебе поём, Тебе благословим…», — он всегда плакал. Говорил, что плачет от радости, что Господь сподобил его совершать эту Литургию, и от счастья, что он может принести молитвы за всех своих духовных чад, за всех пасомых. Таким стало его сердце после всех перенесённых гонений и скорбей… «Золото испытывается в огне, а люди, угодные Богу, — в горниле уничижения».

8 просмотров • 2 месяца назад

Выдающиеся люди

внутренняя сила дедушка жертвенность испытания сильная личность

Показано 1-9 из 49 рассказов (страница 1 из 6)